Море винного цвета

Глава 8

Длительная практика и определённые врождённые способности позволили Стивену Мэтьюрину составить довольно длинный полуофициальный отчёт в голове и зашифровать его сокращённую версию по памяти, не оставляя потенциально опасных бумаг после того, как само сообщение будет отправлено. Это требовало исключительных навыков сосредоточения, но они у него и были исключительными, а ещё его память была натренирована с детства путём заучивания: он мог повторить всю «Энеиду» и наизусть помнил свой личный шифр - то есть тот шифр, с помощью которого они переписывались с сэром Джозефом Блейном, главой военно-морской разведки.

«Да пребудет Бог между нами и злом, мой дорогой Джозеф», - начал он. - «Но полагаю, что могу поведать о необычайно многообещающем начале и необычайно многообещающем стечении обстоятельств, при котором всё движется с изумительной, сказочной быстротой. Для начала меня познакомили с генералом Уртадо, бывшим рыцарем Мальтийского ордена, который, даже будучи военным, всей душой за независимость, отчасти потому, что Карл IV был груб с его отцом, но больше потому, что и нынешний вице-король, и его предшественник кажутся ему невоспитанными выскочками; такое не редкость в Испании, а в данном случае враждебность значительно усиливается тем, что в одном из писем нынешний вице-король опустил титул Excelenzia, с каковым положено вежливо обращаться к Уртадо; но самой большой неожиданностью стало то, что он решительно выступает против рабства, и то, что хотя Уртадо и занимает пост, с которого большинство офицеров до сих пор уходили в отставку, накопив столько, что их деньги можно было загрузить вместо балласта на корабль, везущий их обратно в Испанию - он довольно беден. Что касается его ненависти к рабству, то он разделяет её с несколькими моими друзьями, тоже бывшими мальтийскими рыцарями, и я полагаю, что она возникла ещё во время его службы на галерах Ордена; а что до грубости короля, то она заключалась в том, что тот обращался к отцу генерала «мой родственник», а не «мой кузен», как следовало бы по его рангу - такое оскорбление не забывается, ибо Уртадо безмерно горд.

Именно мальтийские рыцари способствовали нашему более сердечному знакомству, поскольку, хотя я был прекрасно представлен с политической точки зрения, именно наличие общих друзей в Ордене придало нашим встречам совершенно иной характер - наличие общих друзей и наша обоюдная приверженность плану переселения освобождённых рабов в Сьерра-Леоне, сторонниками которого мы с ним являемся.

В первый раз это была поездка по бесплодным пустошам, куда не доходит система орошения вокруг Лимы. Такие экспедиции именуются охотой, и в праздничные дни самые бойкие граждане гоняют на лошадях по каменистым пустыням в поисках какого-то полусказочного существа, которое, по слухам, напоминает зайца, и палят по немногочисленным движущимся целям, обычно по невзрачным и несъедобным птичкам из семейства воробьиных, которых я считаю карликовым подвидом Sturnus horridus. Я собрал для вас трёх жуков, о которых могу сказать только, что они принадлежат к пятисуставчатым, и что я удивлён, как столь жалкие и истощённые создания смогли выжить в той пустыне, по которой мы путешествовали. Генералу повезло больше. Он подстрелил необычайно красивую крачку, суаресову Sterna ynca; могу лишь предполагать, что она летела напрямик от изгиба реки к какому-то лучшему месту для ловли рыбы на побережье; но подобное событие представляет собой почти неслыханную редкость, так что генерал был чрезвычайно доволен - он заявил, что это наилучшее предзнаменование для наших будущих бесед.

Доброе предзнаменование - это всегда хорошо; боюсь показаться самонадеянным, но меня очень тянет сказать, что сомнений по поводу исхода этих бесед сравнительно мало, поскольку трое из высших духовных лиц и четыре губернатора уже полностью преданы нам, вместе с теми, от имени кого они выступают; при этом офицеры, командующие полками, которые предполагается задействовать, отличаются некоторой продажностью, а в нашем распоряжении достаточно средств. Но в то же время определённые приличия следует соблюсти: потребуются убеждение и мягкий нажим, прежде чем они смогут достойно пасть.

Мы собираемся провести предварительную встречу без этих джентльменов в среду, чтобы договориться о деталях оплаты и решить, следует ли приглашать Кастро на главное совещание в пятницу. В настоящее время его очень осторожно прощупывают прямо во дворце: там пусто, поскольку вице-король спешно отправился подавлять беспорядки на далёком севере Перу. Он ушёл со своей гвардией и некоторыми другими частями вскоре после того, как я встретился с последними из тех наших друзей, кто оставался в Лиме, и находится уже в десяти днях пути отсюда.

Нельзя было выбрать для моего приезда лучшего момента - теперь, когда вице-король оттолкнул от себя множество креолов и большую часть армии; когда стремление к независимости достигло такой степени; когда он вместе с самыми верными друзьями удалился из столицы; и когда почва в определённой степени подготовлена. Возможно, было бы разумнее начать с Чили, где у Бернардо О'Хиггинса (близкого родственника нашего генерального викария) так много последователей; но, учитывая нынешнее положение дел, не говоря уже о моих прямых, недвусмысленных инструкциях, я считаю, что мы можем весьма преуспеть и здесь. Разумеется, первостепенное значение имеет время, при этом нужно тщательно согласовать перемещения войск, выпуск деклараций и созыв Перуанского совета, который по возвращении вице-короля поставит его перед fait accompli[29], очень хорошо подготовленным fait accompli, когда войска передислоцированы, и в цитадели сосредоточены превосходящие силы; но, к счастью, генерал Уртадо необычайно остро чувствует ход времени, и он самый способный начальник штаба из всех состоящих на испанской службе.

Мне бы очень хотелось сообщить вам результаты общего совещания или даже предварительной встречи, но я должен немедленно отправиться в горы, а посыльные, которые доставят это письмо на Атлантическое побережье, уедут до моего возвращения. Могу ли я попросить вас переслать приложенный листок в Хэмпшир?»

«Моя дорогая», - написал он на этом листке. - «Я торопливо пишу тебе эту записку, чтобы передать вам обеим мою горячую любовь из нашего последнего порта захода и сообщить, что у нас всё хорошо, за исключением бедного Мартина, которого пришлось отправить домой по состоянию здоровья. С Божьей помощью эта записка дойдёт до вас примерно за три месяца до его прибытия; пожалуйста, передай его жене: я уверен в том, что она увидит его полностью выздоровевшим.

Тут приятный климат, так как мягкие морские ветра умеряют жару; но меня заверили, что здесь никогда не бывает дождей, вообще никогда; и хотя всю зиму стоит сырой туман, его недостаточно, чтобы внести разнообразие в почти полную бесплодность каменистой или песчаной пустыни, лежащей вдоль побережья, где по сути отсутствует жизнь, нет ни животного, ни растительного мира. И всё же у меня сбылось одно из самых заветных мечтаний: я увидел кондора. И тебе будет приятно узнать, что я уже собрал семь различных видов мышей (пять обитают по краям пустыни, один в самом её сердце, а седьмой устроил гнездо в моих бумагах). Ну и конечно реки, которые питаются от далёких снежных вершин, отчего становятся полноводнее летом, обеспечивают свои долины и орошаемые поля ценной флорой и фауной. Но я жажду увидеть именно высокогорье, с его растениями и существами, не похожими ни на какие другие в мире; в эту минуту я полностью готов к путешествию на умеренные высоты. Мой мул стоит во дворе неподалёку, и на луке его седла лежит пончо, продолговатый кусок ткани с отверстием посередине, в которое я просуну голову, когда достигну пяти или шести тысяч футов.

А теперь да благословит тебя Бог, любовь моя; и прошу, поцелуй Бриджит от меня.»

Он откинулся назад, с бесконечной нежностью размышляя о своей жене Диане, пылкой, энергичной молодой женщине, и об их дочери, которую он ещё не видел, но представлял себе маленькой девочкой в платьице, которая уже ходит, а может, и вот-вот начнёт разговаривать. И снова в плавный ход мыслей вторглись часы: от них было бы больше проку, если бы он завёл их накануне вечером. Он сложил бумаги, отнёс их в кабинет Гайонгоса и ещё раз обсудил с ним дорогу.

- Вы его не пропустите, - сказал Гайонгос. - Но лучше добраться туда до наступления темноты. Вы задержались с выездом более чем на три часа.

Стивен склонил голову; возразить было нечего.

- И безжалостный ветер дует прямо в лицо, - добавил Гайонгос. Он провёл Стивена через лабиринт проходов и конюшен во двор, где стоял мул, высокое, умное животное; он догадался о месте их назначения после первых двух-трёх поворотов по улицам Лимы, самостоятельно выбрал путь через ворота за монастырем Мизерикордия и вышел на дорогу, которая вела в сторону гор на восток, немного к северу, вдоль левого берега реки, прекрасного бурного потока, нараставшего с каждым днём по мере приближения сезона. В настоящее время на дороге было малолюдно, хотя в пятницу и субботу её заполняла толпа, направлявшаяся к святилищу Богоматери Уэнки; и за пределами орошаемых земель она сужалась. Мул двигался иноходью, длинными лёгкими шагами, и Стивен совершенно расслабленно сидел на его спине; на берегах реки было довольно много птиц, дорогу иногда пересекали рептилии, а пока не кончились рожковые деревья - вокруг то и дело пролетали крупные жуки. Часть разума Стивена отмечала их, но сильный восточный ветер и пыль не позволяли ясно разглядеть что-нибудь, и в любом случае вся прочая его сущность была настолько занята возможностью - или даже большой вероятностью - блестящего успеха его миссии в течение следующих восьми дней, а то и меньше, что он не останавливался и не тянулся за карманной подзорной трубой. Всё сложилось так быстро благодаря его прекрасным отношениям с Уртадо и О'Хиггинсом, а прежде всего из-за отъезда вице-короля; посему чувства Стивена, обычно так хорошо обуздываемые, теперь пребывали в некотором смятении. Он нередко наблюдал подобное состояние у своих коллег, но, обнаружив его у себя, несколько растерялся.

Он снова обдумал различные ходы, замену намеченных полков другими, сбор всецело преданных сторонников, созыв совета, выпуск прокламации, быструю отправку пушек для контроля над тремя важнейшими мостами; при перечислении по порядку они казались довольно простыми, и сердце у Стивена билось так, что его было слышно. Тем не менее, он был немного знаком с мышлением военных - мышлением испанских военных и испанских заговорщиков; и ему случалось видеть, как ряд действий, простых самих по себе, но которые было необходимо выполнять последовательно, превращались в безнадёжный хаос из-за недостатка чувства времени, общей нерасторопности или скрытой зависти.

Он пожалел, что использовал такие самоуверенные, самонадеянные слова в письме к Блейну. С самых давних пор люди верили, что искушать судьбу неразумно, даже нечестиво; не следует презирать убеждения предков. В его молодости одна очень самоуверенная совокупность идей - всеобщая реформа, всеобщие перемены, всеобщее счастье и свобода - закончилась чем-то очень похожим на всеобщую тиранию и угнетение. Не следует презирать убеждения предков; и твёрдая вера моряков в то, что пятница - день несчастливый, возможно, не глупее убеждения философа в том, что все дни недели можно сделать счастливыми через внедрение просвещённого законодательства. Он пожалел, что главное совещание назначено на пятницу.

Покраснев от этой минутной слабости, он обратил свои мысли к Уртадо. Генерал отличался некоторыми маленькими странностями - например, уделял большое внимание своему внешнему виду (постоянно носил звёзды своих трёх орденов) и придавал чрезмерное значение родословной: он получал больше удовольствия, перечисляя этапы своего происхождения от Вилфреда Волосатого через бабушку по материнской линии, чем рассказывая о четырёх блестящих победах, одержанных под его командованием, или других сражениях, в которых он отличился. Однако во всех прочих вопросах он был не только рациональной натурой, но и человеком с необычайно острым и пытливым умом; человеком деятельным, прирождённым организатором и необычайно эффективным союзником в таком деле. Его способности, его признанная честность, высокая репутация в армии и влияние во всём Перу сделали его самым ценным другом для Стивена.

Мимо проплывали белые придорожные столбы и множество крестов в память жертв землетрясений, убийств, несчастных случаев. Уже какое-то время мул шагал в гору не так упорно и настойчиво, как раньше. Он оглядывался по сторонам; теперь же, бросив на Стивена многозначительный взгляд, свернул с дороги к последним рожковым деревьям. К этому времени дорога уже немного отдалилась от Римака, чей рёв слышался из ущелья внизу, но среди деревьев бежал его небольшой приток, и из него Стивен и мул от души напились.

- Ты, конечно, доброе честное создание, и у тебя превосходный нрав, - сказал Стивен. - Так что я сниму с тебя седло, поскольку уверен, что ты не будешь делать глупостей.

Мул бросился на землю и стал кататься, болтая ногами; а пока Стивен сидел, укрывшись за оградой рожкового дерева (вокруг каждого из них было сооружено нечто вроде круглого колодца), он пасся на той скудной траве, которую могла предложить роща. Стивен ел хлеб и вкусный перуанский сыр с перуанским вином; при этом он думал о девочках, об их извинениях на следующий день (Сара: «Сэр, мы пришли просить прощения за наше отвратительное поведение в пьяном виде». Эмили: «За наше неприличное поведение в пьяном виде»), о том, как они разговаривали с мистером Уилкинсом - их ясно слышные снизу голоса звенели попеременно, в то время как Стивену докучали Пуллингс и мистер Адамс, торговавшиеся с какими-то купцами, пожелавшими приобрести «Аластор»: «Да, сэр, и после мессы» - «Там был орган: знаете, что такое орган, сэр?» - «Мы сели в большую карету, запряжённую мулами с пурпурной сбруей, вместе с доктором и отцом Пандой». «Там была площадь, а посреди её дама на колонне» - «Колонна сорок футов высотой» - «А дама из бронзы» - «У неё была труба, и оттуда текла вода» - «И она текла ещё из восьми львиных голов» - «Из двенадцати львиных голов, балда» - «Вокруг неё было шесть огромных железных цепей» - «А ещё четыре и двадцать двенадцатифунтовок» - «Когда-то торговцы вымостили две улицы серебряными слитками» - «Они весили по десять фунтов каждый» - «Примерно фут в длину, четыре дюйма в ширину и два или три дюйма в толщину».

Стивен почти закончил есть, когда почувствовал дыхание мула на затылке; затем длинная, гладкая, большеглазая морда опустилась и осторожно взяла с его колена последний кусок хлеба, корку.

- Ты своего рода ручной мул, я смотрю, - сказал он. И действительно, кротость этого существа, то, как послушно он стоял, пока его седлали, и лёгкий усердный аллюр подняли в глазах Стивена его хозяина, генерального викария, человека в обычной жизни сурового. Звали мула Хоселито.

Стивен сел в седло; теперь, вне рощи, ветер дул гораздо сильнее, прямо в лицо, и дорога вилась всё время вверх, а по обе её стороны высились огромные, ветвистые, похожие на колонны кактусы; кроме них, там не росло почти ничего, кроме других кактусов, поменьше, с ещё более чудовищными шипами. Первый раз в жизни Стивен ехал по незнакомой стране, почти не глядя вокруг; хотя он иногда принимал участие и даже играл руководящую роль в делах большой важности, впервые столь многое зависело от его успеха, и впервые всё должно было разрешиться настолько стремительно. Он даже не заметил двух босоногих монахов, хотя мул поводил ушами в их сторону уже четверть мили, пока почти не нагнал их; они стояли на изгибе дороги с развевающимися на ветру бородами, и оглянулись на стук копыт. Стивен снял шляпу, выкрикнул приветствие и двинулся дальше, услышав их «Иди с Богом» уже на следующем повороте; дорога теперь шла высоко по крутому склону долины, река осталась далеко внизу.

Он встретил несколько маленьких разрозненных групп индейцев, спускавшихся с высокогорного пастбища; и вскоре дорога поднялась к седловине, где ветер, теперь уже холодный, набросился на них ещё яростнее. Прежде чем пересечь её, он направил Хоселито в менее открытую ложбину, где путники до него разводили костры, сжигая всякий мелкий кустарник, какой удалось найти. Здесь, на высоте, которую Стивен оценил примерно в пять тысяч футов, он отдал мулу свой второй хлеб - не такая уж большая жертва, поскольку сам он от неопределённого, смутного беспокойства лишился аппетита - и надел пончо, простую накидку без рукавов, с которой управляться было легче, чем с плащом. Небо над ними всё ещё оставалось ярко-голубым, здесь в нём не клубилась пыль. Когда он повернулся, перед ним простёрлись предгорья и чуть прикрытая дымкой равнина, через которую к необъятному Тихому океану протекал Римак; береговая линия была чёткой, как на карте, и за Кальяо из моря резко вздымался остров Сан-Лоренсо, а прямо позади него сияло солнце, которому до немного размытого горизонта оставалось два часа пути. Кораблей вдали от берега видно не было, но ниже по дороге, не очень далеко, двигался довольно большой кавалерийский отряд, несомненно направлявшийся в один из монастырей - Сан-Педро или Сан-Пабло, оба они находились далеко впереди в горах и часто служили солдатам местом для привала.

Пончо оказалось удобным; удобным был и спуск по дороге после того, как они пересекли седловину и оказались в новой долине, за которой громоздились ещё более высокие и далекие горы, один хребет за другим. Но длилось это недолго. Вскоре дорога опять пошла вверх, и они неуклонно поднимались миля за милей; иногда подъём был так крут, что Стивен спешивался и шёл рядом с мулом; и постепенно ландшафт становился всё более каменистым.

«Жаль, что я не уделял побольше внимания геологии», - подумал Стивен, потому что справа от него на дальней стороне ущелья на голом склоне горы показалась широкая красная полоса, сверкающая под закатным солнцем на фоне скалы, серой внизу и чёрной наверху. «Уж не порфир ли это?»

Всё дальше и дальше; всё выше и выше. Воздух к этому времени стал более разрежённым, и Хоселито глубоко дышал. Прежде чем пересечь высшую точку долины, они миновали человека в плаще, чья лошадь, по-видимому, разом потеряла подкову и поранилась о камень: сказать наверняка было нельзя, так как он увёл своё хромающее животное с дороги и стоял в стороне от неё, недосягаемый для окрика. Неизмеримо важнее была перспектива ещё одного благословенного спуска по другую сторону перевала; однако здесь Стивен, а может, и мул, были разочарованы, потому что перед ними оказалась не последняя долина, а лишь прелюдия к ещё более высокому хребту; и дорога всё так же поднималась вверх.

Новая и непосредственная тревога заполнила доселе свободные уголки в голове и груди Стивена - тревога о том, что он скоро окажется в темноте: солнце позади них висело уже низко; в нижней части долины, в которой они сейчас находились, сгущались сумерки, а небо на западе приобретало фиолетовый оттенок.

Ещё полчаса, тяжёлые полчаса; Хоселито всхрапывал, размашисто шагая, и вот перед ними новый хребет и развилка. Дорога разделялась на две более узкие тропы, правая вела к бенедиктинскому монастырю Сан-Педро, левая к доминиканскому Сан-Пабло. Прикрыв глаза от сильного ветра, Стивен смог разглядеть оба довольно отчётливо поверх растущей ночной тени - до них было рукой подать.

Без малейшего колебания Хоселито выбрал правую тропу, и Стивен порадовался этому. Он уважал строгий образ жизни доминиканцев, но знал, как далеко может зайти испанское благочестие, и у него не было желания следовать их суровым правилам нынешним вечером.

- Путь не показался бы таким далёким, не проведи я столько времени в море, - сказал он вслух. - Но я совершенно изнемог. Какое наслаждение думать о хорошем ужине, бокале вина и тёплой постели.

Мул если не понял слов, то уловил радость в голосе, и двинулся дальше с новыми силами.

Ещё стояли сумерки, но уже быстро темнело, когда они подъехали к монастырю. За серой стеной, перед воротами, высокая одинокая фигура расхаживала взад и вперёд, и мул пробежал последние сто ярдов или около того, издавая слабое хрипение - на что-то большее он уже не был способен - и ткнулся носом в плечо генерального викария. На лице отца О'Хиггинса, типичном для ирландского священника, неулыбчивом и строгом, появилось выражение искренней радости, оно в значительной степени сохранялось и когда он повернулся к Стивену, уже спешившемуся, и спросил, хорошо ли тот добрался, не показалась ли поездка слишком долгой из-за этого несвоевременного ветра?

- Вовсе нет, отец, - ответил Стивен. - Не будь я только что после долгого плавания, где мои ноги отвыкли от неровной земли, этот путь не показался бы мне таким уж длинным, совсем нет, особенно со столь замечательным и резвым мулом, как Хоселито, да благословит его Бог.

- Да благословит его Бог, - повторил отец О'Хиггинс, похлопав мула по холке.

- Но ветер вызывает у меня беспокойство за тех, кто в море: у нас есть где укрыться, у них нет.

- Совершенно верно, совершенно верно, - сказал священник, и ветер завыл над монастырской стеной. - Бедняги: да поможет им Бог.

- Аминь, - откликнулся Стивен, и они вошли.

Вечерня в Сан-Педро традиционно была очень долгой, и монашеский хор ещё пел Nunc dimittis[30], когда Стивена разбудили и повели по проходам за капеллой. Чистый, бесстрастный, звучный хорал, слышный то громче, то тише, тронул его сонный разум; сильный холодный восточный ветер за калиткой полностью его очистил.

Тропа вела его и остальных - цепочку людей с фонарями - через хребет за монастырём, потом вниз на высокое, но довольно плодородное плато за ним - отличное пастбище, как ему сказали - и наконец к большой пастушьей хижине, по-испански называемой «бóрда», обычно служившей укрытием тем, кто присматривал за стадами. Из тихих разговоров впереди и позади Стивен понял, что какие-то люди пришли не только позже него, но даже после того, как он лёг спать. Вскоре он увидел похожую цепочку фонарей, спускавшихся из Сан-Пабло, и две маленькие группы собрались вместе в напоминающей амбар хижине; знакомые тихо и сдержанно приветствовали друг друга и ощупью пробирались к скамьям - фонарей было мало, и те висели высоко.

Сначала была долгая молитва, прочтённая престарелым настоятелем капуцинов Матуканы, и это удивило Стивена: он и не подозревал о наличии у движения настолько широкой основы, что оно даже примирило францисканцев и доминиканцев.

Само по себе совещание его не особо интересовало: очевидно, было много доводов в пользу привлечения Кастро; но столь же очевидно, что было много доводов и против. Стивен не настолько хорошо знал Кастро, равно как и тех, кто выступал за или против него, чтобы составить какое-то значимое мнение; в любом случае он не считал, что это может сколько-нибудь существенно повлиять на происходящее. Поддержка или противодействие столь неоднозначной личности ничего не решала в настоящий момент, когда в движение должны были прийти крупные вооружённые силы.

Однако самое основное он слушал, иногда впадая в дремоту, хотя его усталому телу было мучительно неудобно на скамье без спинки, пока с облегчением не услыхал мощный командный голос Уртадо:

- Нет, нет, господа, так не пойдёт. Нельзя доверять человеку, который слишком долго и пристально следит за кошкой, ожидая, куда она прыгнет. Если нам это удастся, он присоединится к нам. Если нет, он донесёт на нас. Вспомните Хосе Риверу.

«Кажется, вопрос решился», - подумал Стивен. - «Прекрасно, я рад». - И вскоре после этого одна цепочка людей направилась в Сан-Педро, другая в Сан-Пабло, при свете ущербной луны, что было очень кстати, поскольку ветер усилился настолько, что на фонари нельзя было положиться.

Снова желанная постель, едва слышимое пение службы первого часа; затем послушник-индеец с тазом тёплой воды; ранняя месса, завтрак в маленькой трапезной. Соседями Стивена были генеральный викарий, который любезно его приветствовал, но вообще был неразговорчив, тем более по утрам, и отец Гомес, который таковым не являлся, хотя, судя по его бесстрастному, явно индейскому лицу - лицу смуглого римского императора - вполне мог быть. Отпив изрядное количество мате из калебасы, он заметил:

- Я знаю, мой дорогой сеньор, что пытаться отучить вас от вашего кофе - пустая трата времени; но позвольте передать вам эти сушёные абрикосы из Чили. Вот эти сушёные чилийские абрикосы.

После ещё одной калебасы он продолжил:

- Я также помню, что вы говорили о своём желании увидеть высокогорье и некоторые из великих сооружений инков. Здесь, конечно, не высокогорье; но неподалёку есть довольно высокая местность - не пуна[31], видите ли, но довольно высокая - и мой племянник будет тут сегодня утром, чтобы наведаться в одно из наших хозяйств, где мы держим лам. Не будь погода такой отвратительной, он мог бы показать вам кое-какие окрестности. Я говорил о вас, когда мы виделись в последний раз, и он умолял меня представить его. «Ах», - воскликнул он, сжав руки, - «наконец-то кто-то сможет мне рассказать о птицах Южного океана!»

- Я буду рад поведать ему то немногое, что знаю, - сказал Стивен. - И погода как будто не такая уж неблагоприятная?

- Эдуардо был бы иного мнения, - ответил отец Гомес. - Но с другой стороны, он искусный охотник и будто отлит из меди: ползает по горам сквозь лёд и снег. Он поднимался на Пинчинчу, Чимборасо, на сам Котопахи.

Очень нечасто новые знакомые вызывали у Стивена такую симпатию, как Эдуардо. Конечно, ему всегда нравились дружелюбные, прямолинейные, совершенно искренние молодые люди в тех немногих случаях, когда они ему встречались, но в данном случае эти редкие и привлекательные качества сочетались с глубоким интересом к живым существам, птицам, животным, рептилиям, даже растениям, и удивительным знанием тех, кто населяет его собственную огромную и чрезвычайно разнообразную страну. Не то чтобы Эдуардо был совсем уж юн - подобный опыт не накопишь за пару лет - но он сохранил прямоту, скромность и простоту, которые столь часто исчезают со временем. Кроме того, он говорил по-испански совершенно свободно, но с приятным акцентом и множеством очаровательных архаизмов, что напомнило Стивену англичан из бывших северных колоний; хотя в речи Эдуардо отсутствовали бостонские металлические нотки.

Они сидели во внутреннем дворе, прислонившись к восточной стене, и когда Стивен рассказал всё, что знал об альбатросах, а это было немало - он часами сидел с ними в местах их гнездования на острове Отчаяния, иногда поднимая птиц с земли, чтобы поближе рассмотреть яйца - рассказал всё, что знал, особенно об их полёте, Эдуардо воодушевлённо заговорил о гуахаро, крайне необычной птице, которую обнаружил в огромной пещере близ Кахамарки в Андах; пещера была действительно огромной, но гуахаро было настолько много, что все желающие не помещались в ней, так что некоторые оставались снаружи. Именно на одну такую Эдуардо и наткнулся, в полдень она крепко спала в самом тёмном месте, которое смогла найти, в выемке под упавшим деревом, птица размером с ворону, чем-то похожая на козодоя, чем-то на сову, коричнево-серая, с белыми и чёрными крапинками, с большими крыльями, быстро летающая. Птица строго ночная, но питается исключительно маслянистыми орехами, семенами и фруктами.

- Удивительно! - воскликнул Стивен.

- Я тоже был поражён, - отозвался Эдуардо. - Но это так. В это время года жители деревни поднимаются в пещеру, собирают всех птенцов, до которых могут дотянуться - просто шарики жира - и вытапливают из них масло, чистое прозрачное масло, которое используют для ламп или для приготовления пищи. Они показали мне котёл, показали полные масла кувшины, удивляясь моему незнанию. Я зашёл глубоко в пещеру, надев широкополую шляпу, чтобы защититься от помёта, и пока они пронзительно верещали у меня над головой - как будто находишься посреди огромного роя гигантских пчёл, и шум просто невообразимый - увидел рощицу жалких, лишённых света карликовых деревьев, выросших из семян, которые они отрыгнули.

- Будь добр, расскажи об их яйцах, - попросил Стивен, считавший этот момент первостепенно важным для таксономии.

- Они белые и матовые, как у совы, и у них нет острого конца. Но откладывают их в гнездо правильной округлой формы, сделанное из... что такое? - спросил он у нерешительно остановившегося неподалёку послушника.

- Там господин, который хотел бы видеть доктора, - сказал послушник, вручая карточку. На ней было условленное имя, и Стивен извинился.

- Он вываживает лошадь за воротами, - пояснил послушник.

Там были ещё два-три человека, занимавшихся тем же самым после подъёма на последний крутой склон, и Стивену пришлось хорошенько присмотреться, прежде чем он узнал Гайонгоса в военной форме, большой широкополой шляпе и с кавалерийскими усами, что его удивило, поскольку разведчикам такого уровня маскировка была почти неведома; но приходилось признать, что, даже будучи непрофессиональной, она оказалась эффективной. Гайонгос держал за поводья мощного взмыленного жеребца: животное явно проделало свой путь в быстром темпе.

- Человек по имени Дютур добрался до Лимы из Кальяо, - сказал он вполголоса, пока они водили коня взад и вперёд. - Он всюду бегает и твердит, что с ним плохо обращались, когда он был пленником на «Сюрпризе»: плохо обращались и ограбили, что капитан Обри не тот, кем кажется, что «Сюрприз» - не капер, а королевский корабль, и что вы, вероятно, британский агент. Он разыскал кого-то из французской миссии и громко разглагольствовал перед ними в переполненной кофейне Жюлибриссена, пока они не почувствовали себя неловко и не ушли. Затем он изложил ещё одну историю о задуманной им идеальной республике. От него очень много шума. Его испанский язык неправильный, но довольно беглый. Он называет себя американцем и утверждает, что у него было приватирское судно, ходившее под американским флагом.

«Интересно, как он сбежал?» - спросил Стивен сам себя; подходящий ответ нашёлся сразу же.

- Это досадно, - сказал он Гайонгосу. - И раньше могло бы вызвать серьёзные неприятности, даже катастрофу; но теперь уже не имеет большого значения. Французы никогда не примут его всерьёз - им ни к чему, чтобы их компрометировал такой завзятый болтун и дурак. Он не умеет держать рот на замке. И никто другой не примет. В любом случае, я считаю, что дела уже зашли слишком далеко, чтобы его пустозвонство могло на что-то повлиять. Судите сами: любая жалоба, любые заявления, которые он может сделать, должны быть рассмотрены гражданскими властями. Примерно через двадцать четыре часа к власти придёт военное правительство, и до провозглашения независимости никакой гражданской администрации попросту не будет.

- Да, - сказал Гайонгос. - Я тоже так рассуждал; но подумал, что следует рассказать вам. Как прошла встреча?

- Было решено не привлекать Кастро.

Гайонгос кивнул, но когда он снова садился в седло, его лицо выражало некоторое сомнение.

- Что мне делать с Дютуром? - спросил он. - Прижать его? От него столько шума.

- Нет. Донесите на него инквизиции, - ответил Стивен с улыбкой. - Он самый что ни на есть дьявольский еретик.

Однако Гайонгос не был склонен к веселью и не улыбнулся в ответ, направляясь в облаке пыли и разлетающихся мелких камешков в Сан-Пабло, чтобы придать своей поездке иной смысл. Пыль уносило на запад заметно медленнее, чем несколько часов назад.

- Их гнездо сделано из грязи, - сказал Эдуардо; и пока Стивен обдумывал это, скатал шарик из листьев коки, передал Стивену мягкий кожаный мешочек и заметил:

- Ветер немного стихает.

- Действительно, так и есть, - согласился Стивен, взглянув на группу людей, только что вошедших в ворота: в оба монастыря начали прибывать первые с утра паломники. - Надеюсь, путь до фермы с ламами не покажется тебе слишком трудным.

- О, вовсе нет; но спасибо вам за заботу. Я привычен к горам, даже к пуне, а это очень высоко; хотя должен признать, что такой ветер в это время года и по эту сторону Кордильер - дело почти неслыханное. Мне бы очень хотелось, чтобы он поутих ещё немного - а судя по небу, думаю, так и будет - чтобы вы согласились доехать хотя бы до Уальпо, где у нас больше всего лам.

- Подкрепившись листьями коки, я буду готов без колебаний отправиться в путь в пределах четверти часа, - заявил Стивен. - Как только их магическая первооснова проникнет во всё моё существо, я смогу подставить раскрытую грудь порывам ветра с полнейшим спокойствием. Это не займёт много времени; я уже чувствую, как приятное онемение охватывает мою глотку. Но сначала, прошу, расскажи мне о ламах. Я пребываю в прискорбном неведении относительно всего их племени - никогда не видел живого представителя, лишь несколько невыразительных костей.

- Ну, сеньор, диких видов всего два: викунья, маленькое рыжее существо с длинной шелковистой шерстью, которое живёт высоко, рядом со снегами, хотя иногда мы видим некоторых над Уальпо, и гуанако. Они нам тоже иногда попадаются - где была бы пума, не будь гуанако? - но более обычны в Чили и дальше вплоть до Патагонии. Их легче приручить, чем викунью, и они являются предками ламы и альпаки - лам разводят для верховой езды и перевозки тяжестей, а альпак только ради шерсти, они мельче, и их мы держим выше. И те и другие, разумеется, дают довольно хорошее мясо, хотя некоторые утверждают, что ему далеко до баранины. По моему мнению, баранина... - Он кашлянул, высморкался и скатал ещё шарик из листьев коки; но внимательному и сочувствующему слушателю было ясно, что инки - а Эдуардо был чистокровным инкой - считают овец нежелательным испанским нововведением.

Это стало ещё заметнее позже в тот же день, когда они ехали на восток через плато и, обогнув пригорок, обросший самыми высокими ветвистыми кактусами из тех, что случалось видеть Стивену, наткнулись на отару, собравшуюся в укрытой низине - овцы паслись, стоя вплотную друг к другу и повернувшись все в одну сторону. Последние несколько миль Эдуардо оживлённо болтал, рассказывая Стивену о медведе с белой мордой, которого он однажды встретил в зарослях коки, и указывая на множество мелких птиц (эта местность, хоть и голая, была далеко не так пустынна, как прибрежная равнина), но веселье исчезло с его лица, когда он увидел дружно убегающее в одном направлении стадо.

- Овцы. Что ж, глупцов не зря называют баранами, - сказал он с раздражением и, сунув пальцы в рот, пронзительно свистнул, отчего они побежали ещё быстрее. Из-за скал на шум вышли индейцы-пастухи, и пока один из них с собаками загонял овец обратно, остальные бросились к лошадям, выкрикивая что-то примирительное. Но Эдуардо поехал дальше, и прошло несколько минут, прежде чем он снова оживился, описывая озеро Чинчайкоча, расположенное совсем недалеко на востоке, но довольно высоко, на высоте тринадцати тысяч футов: оно окружено тростниковыми зарослями и его населяют многочисленные водоплавающие птицы.

- Но, к сожалению, - заметил он, - я знаю их названия только на кечуа, языке моего народа; я не нашёл никаких научных описаний с латинскими названиями, родами и видами. Например, есть великолепный гусь, которого мы называем уачуа, у него крылья тёмно-зелёные с переходом в фиолетовый...

Плато заканчивалось широкими покатыми террасами, спускающимися к ручью далеко внизу, и здесь земля была намного плодороднее, с участками, засеянными зерновой культурой под названием киноа - разновидностью мари, и полями ячменя, ограждёнными сложенными насухо каменными стенами - камни во множестве валялись повсюду разрозненными кучами - и по краю одного из полей бродила заблудившаяся овца.

- Опять овцы, - проворчал Эдуардо. Ниже по ручью, далеко справа, находилась индейская деревня, но он повернул налево, с некоторым беспокойством заметив Стивену, что хотя склон на другой стороне и кажется высоким, в действительности он не особенно крут и не настолько далёк, что ферма с ламами как раз на его вершине - на самом деле низковато для лам - и по этой тропе они доберутся туда быстрее всего.

Они и впрямь добрались, но только Стивену пришлось расплачиваться за это сильной одышкой; ему также потребовалось предельно сосредоточиться, ведя лошадь по крутой тропе из сланца, стараясь не отставать от упругого шага Эдуардо и неизбежно пропуская мимо ушей его пояснения по поводу некоторых мелких птиц, растений и ящериц. Жуки пересекали тропу, но их никто не собирал и не изучал. По ходу подъёма восточный склон прикрывал их от ветра; они слышали его шум высоко над головой, но ощущали разве что лёгкие случайные завихрения; в неподвижном разрежённом чистом воздухе палило солнце. Всякий раз, когда Эдуардо обнаруживал, что опережает Стивена больше, чем на несколько ярдов, он останавливался, чтобы откашляться или высморкаться; впервые Стивен увидел, как уважение к его возрасту заставило молодого человека сбавить темп. Он взял ещё один шарик коки, наклонил голову и посмотрел на свои ноги. Хотя всё, что он сказал Гайонгосу, было вполне обоснованно, чёртов Дютур пробился в мысли Стивена, куда-то в подсознание, вызвав упорную безотчётную тревогу. Физические нагрузки помогали бороться с ней; листья коки оказывали своё обычное магическое действие; но лишь когда Стивена ударил сильный порыв ветра, он осознал, что находится наверху, и тревога уступила место живому интересу к настоящему.

- Вот мы и на месте, - воскликнул Эдуардо. Действительно, то самое место: массивные каменные постройки на очередном высоком плато, загоны для скота, далёкие стада, индейская девушка верхом на ламе - она спрыгнула и подбежала, чтобы поцеловать колено Эдуардо.

Стивена отвели в солидный амбар, усадили на вязанку хвороста, покрытую травой, напоминающей подмаренник, и вручили калебасу мате с серебряной трубочкой. Индейцы были исключительно вежливы и услужливы, но не улыбались ему; так же, как не улыбались все те немногие индейцы, которых ему доводилось встречать: по всем признакам - угрюмый народ, необщительный и довольно замкнутый. Поэтому Стивен с некоторым удивлением наблюдал их радость от присутствия Эдуардо, оживление и даже, несмотря на всю глубокую почтительность - смех, которого он никогда раньше не слышал. Эдуардо говорил с ними только на кечуа, которым владел свободно: он заранее извинился перед Стивеном, сказав, что большинство из них не знает испанского, а некоторые из тех, кто знает, предпочитают это скрывать.

Однако теперь, повернувшись к Стивену, он заговорил по-испански:

- Сеньор, позвольте мне показать вам гуанако там в поле. Он дикий предок ламы, как вы помните, но этот был пойман молодым, и теперь совсем ручной.

- Прекрасное животное, - сказал Стивен, глядя на стройное, грациозное создание палевого цвета с белым брюхом, которое вытягивало вверх длинную шею и совершенно бесстрашно встретило его взгляд. - Примерно двенадцать ладоней, полагаю.

- Ровно двенадцать, сеньор. А вот по тропинке поднимается наша лучшая лама: её имя на языке кечуа означает «чистый снег».

- Это животное ещё прекраснее, - произнёс Стивен, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как лама в сопровождении индейского мальчика переступает по тропинке, изящно покачивая головой из стороны в сторону. Он едва успел сосредоточить своё внимание на ламе, прикидывая её рост и вес, как гуанако, подобравшись, прыгнул вперёд, согнув передние ноги в коленях, и ударил ими Стивена чуть ниже лопаток, отчего тот полетел ничком на землю. Среди общих криков, пока Стивена поднимали и отряхивали, а гуанако уводили за уши, лама стояла неподвижно, всем видом выражая презрение.

- Матерь Божья, - воскликнул Эдуардо. - Простите, мне так стыдно.

- Это ничего, совсем ничего, - возразил Стивен. - Несерьёзное падение на траву, не более. Давайте спросим ламу, как она себя чувствует.

Лама стояла неподвижно, пока они приближались, глядя на Стивена почти таким же взглядом, как и гуанако, а когда тот оказался в пределах досягаемости, плюнула ему в лицо. Прицел был точным, а слюна необычайно обильной.

Снова крики и кутерьма, но действительно глубоко огорчённым казался только Эдуардо, а Стивен, пока его отмывали и вытирали, заметил в отдалении двух индейских детей, которых буквально скрючило от хохота.

- Что тут скажешь? - сокрушался Эдуардо. - Я в отчаянии, просто в отчаянии. Они действительно иногда поступают так с теми, кто их дразнит, но иногда и с белыми людьми, даже если те такого не делают. Мне следовало подумать об этом... но после того, как мы какое-то время пообщались, я забыл про цвет вашей кожи.

- Могу ли я попросить немного мате? - сказал Стивен. - Нет напитка лучше, чтобы освежиться.

- Сейчас, сию минуту, - воскликнул Эдуардо и, вернувшись с калебасой, продолжил:

- Сразу за той маленькой острой вершиной мы держим альпак. Оттуда иногда можно увидеть несколько викуний, а также довольно часто - маленькую скальную птичку, которую мы называем пито; это не очень-то и далеко, и я надеялся отвести вас туда, но теперь, боюсь, уже слишком поздно. И вам, наверное, уже надоели ламы и им подобные.

- Вовсе нет, совсем нет, - возразил Стивен. - Но мне и в самом деле не следует задерживаться с возвращением в монастырь.

На обратном пути Эдуардо по мере спуска всё больше замыкался; его настроение понижалось вместе с шедшей под уклон тропой, и когда они отдыхали среди следов ещё одного гигантского камнепада, вызванного недавним землетрясением - расколотых валунов, почти не успевших обрасти лишайниками - Стивен, чтобы отвлечь его, заговорил:

- Мне было приятно видеть твоих соплеменников такими счастливыми и весёлыми. Я составил ложное представление о них на основе своего незначительного опыта в Лиме и её окрестностях, сочтя их прямо-таки мрачными.

- Людям, у которых отняли их древние законы и обычаи, чей язык и историю ни в грош не ставят, и чьи храмы были разграблены и разрушены, есть от чего помрачнеть, - ответил Эдуардо, но потом спохватился:

- Я не говорю, что в Перу дела обстоят именно так; и было бы величайшей ересью отрицать блага истинной веры; я лишь хочу сказать, что так считают некоторые из наиболее упрямых индейцев, которые, возможно, тайно практикуют прежние жертвоприношения; и - умоляю, не двигайтесь, - проговорил он тихо и настойчиво, кивком указав на противоположную сторону долины, туда, где к ручью спускались террасы и поля. Напротив горы кружила стая кондоров, поднимаясь не слишком высоко; и пока Стивен наблюдал, трое из них уселись на скалах неподалёку.

- Если вы наведёте подзорную трубу на край ячменного поля, посередине склона, - прошептал Эдуардо, - то увидите ту самую заблудшую овцу, ха-ха.

Стивен пристроил трубу в щели между двумя камнями, сфокусировал её на краю поля и опустил ниже к белому пятну: но оно оказалось почти полностью скрыто под рыжевато-коричневой пумой, неспешно поедающей овцу.

- Так часто бывает, - едва слышно продолжал Эдуардо. - Кондоры прилетают вскоре после того, как пума убьёт добычу - они, по-видимому, наблюдают за ней, пока она идёт своей дорогой - и ждут, пока она насытится. Затем пума удаляется в укрытие, и они спускаются; но она их терпеть не может, так что выбегает; они взлетают, она съедает ещё немного, уходит, и они возвращаются. Вот, смотрите. Она уже уходит.

- Наши стервятники более осмотрительны, - заметил Стивен. - Они могут ждать часами, тогда как эти прилетают сразу же. Господи, как они едят! Я не хотел бы пропустить такое ни за что на свете. Спасибо тебе, мой дорогой Эдуардо, что показал мне пуму, этого благородного зверя.

По дороге они обсуждали всё происшедшее в мельчайших подробностях - точный угол раскрытия первостепенных маховых перьев кондоров, когда те усаживались на скалу, движение их хвостов, недовольную морду пумы, когда она вернулась в третий раз и обнаружила лишь груду самых крупных костей. Наговорившись до хрипоты - ветер хотя и стихал, но был ещё сильным, и его приходилось перекрикивать - они за разумное время добрались до монастыря. Здесь они поужинали с многочисленной компанией в главной трапезной, и Стивен удалился в свою келью сразу после прочтения молитвы. Съел он немного, выпил и того меньше, и теперь (ещё одно обычное последствие употребления коки) лежал без сна, но не расстраивался по этому поводу; мысленно перебирая события прошедшего дня, он сожалел о несвоевременном, хотя, несомненно, не имеющем никакого значения появлении Дютура, но с удовольствием вспоминал всё остальное. В то же время он прислушивался к пению монахов. Эта бенедиктинская обитель отличалась необычайной строгостью, здесь утреню отделяли от хвалений; первая шла с полуночи и продолжалась очень долго, поскольку включала полную ночную службу, чтения и Te Deum[32]; а вторые начинали с таким расчётом, чтобы средний псалом совпал с восходом солнца.

Пребывая в полусне, он думал о Кондорсе, человеке намного, намного более значительном, чем Дютур, но столь же неразумном в своём отношении к этому глупому негодяю Руссо, как вдруг его слух уловил шаги в коридоре, и он успел окончательно проснуться, когда вошёл Сэм, прикрывающий свечу рукой.

Стивен хотел было сделать какое-нибудь замечание в духе Джека Обри, вроде: «Что, дошёл до монастыря, Сэм?», но серьёзность Сэма погасила его улыбку.

- Простите, что разбудил вас, сэр, но отец О'Хиггинс спрашивает, можно ли ему поговорить с вами.

- Конечно, можно, - ответил Стивен. - Будь добр, передай мне бриджи, они в углу. А то, как видишь, я лежу в одной рубашке.

- Доктор, - начал генеральный викарий, вставая и отодвигая стул. - Вы знаете, что здесь есть тайная французская миссия, поддерживающая сторонников независимости? - Стивен поклонился. - К ним недавно присоединился или, точнее, навязался один шумный восторженный болтун, который уже изрядно их дискредитировал - думаю, они исчезнут из страны - и он почти открыто утверждал, что вы британский агент. Правда, Святая палата уже схватила его за несколько возмутительных богохульных изречений в стиле Кондорсе, произнесённых публично, но Кастро успел воспользоваться случаем, дабы снискать расположение вице-короля. «Золото от иностранцев и еретиков», - вопит он; с его подачи одна небольшая толпа подняла крик возле британского консульства, а другая разбила окна дома, где остановились французы. До возвращения вице-короля он больше ничего не может сделать, и генерал Уртадо, вероятно, завтра стукнет его по голове - в смысле, заставит замолчать. Но генерала не могут найти ни в Лиме, ни у его брата: он очень склонен к любовным интригам. Мы не увидим его до совещания в полдень, и пусть это покажется слабостью с моей стороны, но я чувствую себя несколько неуютно. Человек вроде Кастро неспособен сделать много добра, но может причинить много вреда, и мне кажется, что мы поступили неразумно, отвергнув его. Я говорю вам это потому, что, если вы разделяете мою слабость, то, возможно, захотите принять свои меры в том случае, если мы окажемся правы.

Стивен подобающим образом выразил признательность и заметил:

- Что касается сожалений по поводу отказа от ненадёжного человека, то я думаю, вы ошибаетесь. Ему никогда нельзя было доверять, и при этом он узнал бы очень много имён.

Стивен вернулся в свою келью с перьями, чернилами и стопкой бумаги, размышляя по пути о несостоятельности своих слов. Весь остаток ночи он писал. На восходе солнца, всё так же не чувствуя ни малейшей сонливости, он сложил бумаги, сунул их за пазуху и отправился в капеллу, чтобы послушать Benedictus[33].

Позже утром в оба монастыря стали во множестве прибывать люди; среди них было немало паломников, явившихся пораньше к приношению даров, а некоторые были из числа заговорщиков, и они по большей части молчали и беспокойно переглядывались. На дорогу отправили гонцов - перехватить генерала Уртадо и передать ему письмо, в котором сообщалось о действиях Кастро, чтобы тот был готов успокоить собравшихся и незамедлительно принять решительные меры.

Генерал не приехал. Вместо него явился Гайонгос, старый, седой, с искажённым лицом; он сообщил Стивену, генеральному викарию, отцу Гомесу и Сэму, что Уртадо, крайне взволнованный, заявил, что в условиях, когда на всех углах кричат об иностранном золоте, и в атмосфере продажности он, как человек чести, не считает возможным предпринимать какие-либо дальнейшие действия в данный момент.

Они не стали терять время на сетования. Стивен спросил, может ли Кастро захватить корабль.

- Конечно, нет, - ответил отец О'Хиггинс. - Не раньше, чем вернётся вице-король, и даже тогда это крайне маловероятно. Но он вполне может рискнуть предварительным арестом вашей особы под тем или иным предлогом. Вам необходимо отправиться в Чили. Я подготовил для вас письмо моему родственнику Бернардино. Он отвезёт вас в Вальпараисо, и там вы сможете подняться на борт своего корабля.

- Эдуардо проводит вас, - сказал отец Гомес. - С ним вам не будет грозить никакая опасность, - добавил он с загадочной улыбкой.

Повернувшись к Гайонгосу, Стивен спросил, передавалось ли уже что-то из имеющихся средств.

- Нет, - ответил Гайонгос. - Кроме нескольких тысяч, ничего, только векселя от имени временного правительства. Золото собирались распределять завтра днём.

- Тогда, пожалуйста, сохраните его в какой-нибудь удобной для перемещения форме до дальнейших распоряжений, - попросил Стивен, после чего обратился к Сэму:

- Отец Панда, вот короткая записка для капитана Обри; я уверен, он скоро появится, и вы сможете всё объяснить ему гораздо лучше меня.

Все пожали друг другу руки, и в дверях Гайонгос сказал:

- Я так сочувствую вашему разочарованию. Пожалуйста, примите этот прощальный подарок.

Беззвучные слёзы, столь необычные для этого серого морщинистого лица, потекли, когда он вручал Стивену конверт.