Море винного цвета

Глава 4

На следующее утро Джек Обри вернулся с совещания - казначейского совещания с мистером Адамсом. Джек так же, как Кук и многие капитаны дальнего плавания до него, номинально был сам себе казначеем, так же как Адамс номинально числился капитанским клерком; но, разделив эту работу между собой, они неплохо справлялись и с ней, и со своими прямыми обязанностями, в особенности благодаря своеобразному статусу «Сюрприза», означавшему, что его счета не подлежат неспешному и подозрительному рассмотрению со стороны Продовольственного департамента, для которого все лица, ответственные за припасы Его Величества, считались виновными в хищении, пока с помощью всевозможных заверенных отчётов не докажут обратное. По ходу совещания они взвесили несколько мешков сушёного гороха, и Джек, воспользовавшись закреплёнными на бимсе весами, заодно взвесился и сам; к своему стыду он обнаружил, что прибавил полстоуна, и теперь намеревался поскорее сбросить вес. Он не желал больше слышать никаких острот об ожирении, никаких шутливых замечаний о том, что ему придется расставить жилеты, никаких серьёзных профессиональных предупреждений о том, какую цену крупным и грузным сангвиникам столь часто приходится платить за то, что они слишком мало двигаются, слишком много едят и слишком много пьют: апоплексия, размягчение мозга, импотенция.

Вперёд и назад, вперёд и назад; он расхаживал по наветренной стороне квартердека, своему личному владению, узкой свободной тропе, по которой уже прошёл сотни, даже тысячи миль с тех пор, как впервые вступил в командование «Сюрпризом»; досконально знакомая местность, где он мог позволить мыслям течь свободно. Ветер был слишком далеко впереди траверза для кораблей, идущих курсом зюйд-ост, чтобы поставить лисели, но они несли все имеющиеся паруса, включая и такой необычный, как мидель-стаксель, и делали четыре узла. Они являли собой поистине изысканное зрелище с любого расстояния; но вблизи глаз моряка мог заметить множественные признаки избиения, которому они подверглись: кое-где узлы вместо сплесней или новых тросов; поверхность палуб ещё не приведена в порядок - в некоторых местах то, что обычно походило на пол бального зала, больше напоминало скотобойню; а облака горячего вулканического пепла и шлака ободрали краску и чернение с реев, не говоря уже о тире на снастях. Везде на корабле шла мелкая, незаметная, но тонкая работа, и прогулка капитана Обри сопровождалась ровным стуком молотков конопатчиков. Стояло раннее утро, и хотя погода была - лучше и желать нельзя, за исключением недостаточной силы ветра - все присутствующие на квартердеке находились там только по долгу службы: Видаль и Рид - вахтенные офицер и мичман; матросы у штурвала; плотник и двое его помощников у гакаборта поправляли скромные украшения фрегата, его декоративную резьбу. Обычная ежедневная процессия из Джемми-птичника, Сары и Эмили с курятниками и козой Амальтеей пришла и ушла; и как обычно Джек, размышляя о том, как быстро растут девочки, думал о своих дочерях, об их нынешнем росте, весе и благополучии, об их возможном, но маловероятном прогрессе в манерах, французском и игре на фортепиано под руководством мисс О'Мара. Однако ни Стивен, ни Мартин, ни кто-либо из бывших заложников не появлялся. После воспоминаний о доме Джек размеренным шагом прошёл ещё полторы мили, и у него появились две отдельные мысли: «Надо спросить Уилкинса, хочет ли он исполнять обязанности третьего лейтенанта, пока мы не доберёмся до Кальяо: говорят, он был штурманским помощником на "Агамемноне"». Эта вторая мысль перешла в размышления о тех молодых людях, которые, сдав экзамен на лейтенанта, так и остались старшими мичманами или штурманскими помощниками, потому что не смогли пройти негласный, неписаный и официально не признанный «экзамен на джентльмена», результат которого становился известен только в силу отсутствия назначения - подобная практика встречалась всё чаще. Он обдумал преимущества, которые обычно выдвигались на первый план - более однородный состав кают-компании, меньше трений, матросы больше уважают джентльменов, чем себе подобных, а также недостатки - исключение таких людей, как Кук, неопределённость критериев и отсутствие единых стандартов у тех, кто делал выбор, невозможность апелляции. Всё ещё погружённый в размышления, он дошёл до гакаборта, развернулся и заметил, что молодой человек, о котором он думал - подшкипер из бывших заложников - теперь появился на квартердеке вместе с некоторыми другими из тех, кому было разрешено там находиться.

Ещё через четыре поворота он услышал пронзительный вопль Рида:

- О нет, сэр, нет. Вы не можете говорить с капитаном, - и увидел, как Дютуру преградили путь, сделали замечание и решительно отвели его к группе на подветренной стороне.

- Но что я сделал? - вскричал он, обращаясь к Стивену, только что поднявшемуся по трапу. - Я лишь хотел выразить восхищение его игрой.

- Мой дорогой сэр, вам не следует обращаться к капитану, - сказал Стивен.

- Вам нельзя переходить на наветренную сторону без приглашения, - добавил Уилкинс.

- Даже я не могу разговаривать с ним, кроме как по служебным делам, - закончил Рид.

- Что ж, - сказал Дютур, оправившись от удивления и вполне успешно скрывая некоторую досаду. - Вы, как я вижу, представляете собой подчеркнуто формальное, иерархическое сообщество. Но я надеюсь, сэр, - обращаясь к Мэтьюрину, - что вам-то я могу без греха сказать, как сильно мне понравилась ваша музыка? Я считаю, что адажио Боккерини было исполнено виртуозно, просто виртуозно...

Они отошли в сторону, беседуя о Боккерини, причём Дютур показал себя настоящим знатоком и всячески выражал признательность. Стивен, которого и так нельзя было назвать открытым человеком, из общих соображений обычно старался избегать француза; но теперь он охотно остался бы в его компании, если бы не пробило шесть склянок. За шестым ударом последовало вавилонское столпотворение по всему кораблю - баркас, буксируемый за кормой, подтянули к борту, чтобы погрузить на него мистера Рида, гребцов, бочки с водой для измученного жаждой «Франклина» и две карронады. Драгоценную воду, к счастью, можно было перекачать из трюма прямо в бочки в шлюпке, но с карронадами в силу природы вещей такого сделать было нельзя; их спускали с укреплённого нока грота-рея, спускали с бесконечными предосторожностями, будто они были из стекла, а не из металла, а принимали ещё более трепетно. Это были уродливые, короткие и толстые штуковины, но они имели свои преимущества, поскольку весили втрое меньше обычных двенадцатифунтовых пушек «Сюрприза», но стреляли ядрами вдвое тяжелее; кроме того, с ними мог управиться гораздо меньший расчёт - в крайнем случае хватило бы двух усердных матросов, в отличие от семи или восьми, окружавших длинную двенадцатифунтовку. С другой стороны, они посылали свои тяжёлые ядра не слишком далеко и не очень точно, поэтому Джек, который любил меткую стрельбу, позволявшую вывести противника из строя издали, прежде чем приблизиться и взять его на абордаж, возил их в основном в качестве балласта, извлекая лишь тогда, когда предполагалась операция по захвату судна в порту, с вторжением в гавань и пальбой по близлежащим батареям и прочему, пока шлюпки подходят к своей добыче. Или как теперь, когда обезоруженный «Франклин» мог обрести бортовой залп в двести сорок фунтов весом.

- Если сохранится такая погода, - заметил Джек, - а барометр совершенно неподвижен - «Франклин» вскоре станет очень полезным консортом: в конце концов, мы приближаемся к маршрутам торговцев, не говоря уже о странствующих китобоях.

- Я бы хотел, чтобы так продолжалось и дальше, - сказал Стивен. - Температура в раю, должно быть, была подобна нынешней.

И это продолжилось - золотые дни один за другим; и в послеполуденные часы Мартин с Дютуром часто играли, иногда явно репетируя, так как снова и снова повторяли один и тот же пассаж.

Тем не менее, несмотря на музыку и на то, что играть с французом получалось гораздо лучше, чем у капитана, Мартин не был счастлив. Стивен редко бывал в кают-компании - помимо всего прочего, Дютур, частый гость там, был любопытен и любил задавать вопросы, отнюдь не отличавшиеся деликатностью; а уклонение от вопросов зачастую потенциально было хуже, чем ответы на них - так что помимо совместных прогулок на квартердеке Стивен и его помощник встречались по большей части либо в лазарете, либо в каюте Стивена, где хранились их журналы. Оба очень переживали за результаты своего лечения; в течение долгого времени они вели точные записи, и в настоящее время именно изучение и сравнение этих историй болезни составляло основную часть их профессиональной деятельности.

На одной из таких встреч Стивен сказал:

- За весь день мы опять не превысили пяти узлов, невзирая на свист и царапанье бакштагов. И уже очень давно не разрешается стирать в пресной воде ничего, кроме одежды больных, несмотря на наши молитвы о дожде. И всё же, если мы не умрём от жажды, я утешаю себя мыслью, что даже этот неспешный ход приближает нас почти на сотню миль к моим листьям коки - на сотню миль ближе к возможности погрузиться в какой-нибудь чистый тёплый ручей и смыть с себя въевшуюся соль, попутно жуя листья коки; какая отрада.

Мартин собрал бумаги в стопку и через мгновение произнёс:

- Я и знать не желаю о паллиативных средствах, вызывающих столь быстрое привыкание. Посмотрите, что случилось с бедным Падином, отчего нам приходится держать лауданум под замком. Посмотрите на винную кладовую на этом корабле, единственную святая святых, которую необходимо охранять день и ночь. В одном из моих приходов не менее семи пивных, и в некоторых из них продают контрабандное спиртное. Я надеюсь положить конец им всем или хотя бы некоторым. Пьянство - проклятие нации. Иногда я мысленно читаю проповедь, призывая слушателей переносить испытания, полагаясь на собственные силы, на внутреннюю стойкость, а не на мутный эль, табак или выпивку.

- Если человек опустил руку в кипящую воду, разве он не должен её вытащить?

- Разумеется, он должен её вытащить - это разовое действие. Я же осуждаю постоянное потворство.

Стивен с любопытством посмотрел на Мартина. Впервые его помощник заговорил с ним нелюбезно, если не откровенно невежливо, и ему на ум пришло несколько резких ответов. Однако он ничего не сказал, а просто сидел и размышлял о том, что именно подействовало на Натаниэля Мартина - разочарование, ревность, досада? - что вызвало такую перемену не только тона, но даже и голоса и, возможно, самой натуры: слова и манера их произнесения совершенно не соответствовали его характеру.

Несколько минут прошло в тяжёлом молчании, и Мартин заговорил:

- Надеюсь, вы не думаете, что в моих замечаниях есть что-то личное. Просто ваше упоминание о листьях коки заставило мои мысли изменить направление...

Его прервал оглушительный грохот «Франклина», выстрелившего сначала с правого, а затем с левого борта, и голос капитана, приказывавшего своим людям «живее, живее, навались». Залпов было всего два, просто чтобы проверить станки и тали, но выстрелы раздавались один за другим и достаточно долго, так что заглушили последние слова Мартина и даже первые из тех, что проревел появившийся в каюте Нортон; поэтому ему пришлось повторить их - так же громко, как если бы он окликал дозорного на топе:

- Капитан передаёт приветствия мистеру Мартину и будет рад видеть его завтра за обедом.

- Моё почтение и наилучшие пожелания капитану, и я буду счастлив присутствовать, - ответил Мартин.

- А с «Франклина» сообщили, что капитан Фоллингс снова вывихнул челюсть, - это уже доктору Мэтьюрину.

- Буду через минуту, - сказал Стивен. - Прошу вас, мистер Нортон, велите спустить мой ялик. Падин, - крикнул он по-ирландски своему огромному слуге, - давай-ка прыгай в маленькую лодочку и переправь меня.

- Мне принести бинты и, может быть, батавскую мазь? - спросил Мартин.

- Незачем. Не беспокойтесь: я знаю эту рану с тех самых пор, как он её получил.

Это произошло много лет назад, в Ионическом море, когда турок нанёс Пуллингсу ужасный удар по лицу кривой саблей, повредив скулу и сочленение сустава так, что он часто выворачивался, особенно если капитан Пуллингс кричал громче обычного. Стивен в своё время более или менее вправил сустав, и теперь сделал это снова; но это была хоть и маленькая, но тонкая операция, и для неё требовалась рука, знающая рану.

Впервые Стивен оказался на борту «Франклина» достаточно надолго, если не считать тех напряжённых дней, когда его горизонт почти полностью ограничивался стенами операционной и перевязочной - кровь и кости, шины, корпия, жгуты и бинты, пилы, ретракторы, артериальные крючки - и у него не было времени, чтобы осмотреть корабль, разглядеть его изнутри. И, конечно, Том Пуллингс не имел возможности показать доктору своё новое судно, которое уже успел полюбить.

- Я так рад, что вам не пришлось приезжать до того, как мы получили все орудия, - говорил он. - Теперь вы увидите, как ровно и аккуратно они стоят в портах, и как хорошо поворачиваются, особенно те, что на миделе; и я покажу вам наши новые швиц-сарвени, установленные сегодня днём. Они стягивают ванты фок-мачты и бизань-мачты - смею предположить, вы их заметили, когда Падин вёз вас. И есть множество других вещей, которые вас поразят.

Действительно множество: доктор Мэтьюрин и предположить не мог, что на судне в море может оказаться столько всего. Давным-давно, в начале флотской карьеры Стивена, Пуллингс, тогда ещё долговязый и худой мичман, показывал ему корабль Его Величества «Софи», крошечный бриг, первое судно, отданное под команду Джеку Обри; он проделал это любезно, добросовестно, но как младший офицер, которому надо объяснить самое основное одному из сухопутных. Теперь же капитан показывал свой новый корабль человеку с многолетним опытом мореплавания, и для Стивена не жалели вообще ничего: анапути, оснащённой по новым принципам; разумеется, тех самых швиц-сарвеней; чертежей улучшенных рулевых крюков, которые поставят, когда они придут в Кальяо. Но хотя теперь проводник Стивена стал массивнее и изменился почти до неузнаваемости из-за ужасной раны, в нём было то же самое искреннее открытое дружелюбие, неизменная радость жизни, жизни в море, и Стивен следовал за ним повсюду, восхищаясь и восклицая: «Боже мой, как прекрасно!», пока солнце не село, и сумерки, набежавшие на небосвод с обычной для тропиков быстротой, не лишили Пуллингса всякой возможности продемонстрировать что-нибудь ещё.

- Спасибо, что показали мне ваш корабль, - сказал Стивен, перебираясь через борт. - Это самое красивое в мире судно таких размеров.

- Вовсе нет, - сказал Том, самодовольно улыбаясь. - Но, боюсь, я был слишком многословен.

- Ничего подобного, мой дорогой. Да благословит вас Бог. Падин, отваливай. Отходим.

- Спокойной ночи, сэр, - сказали семеро сифиан, их улыбки сверкали в густых бородах, пока они отталкивали шлюпку шестом.

- Спокойной ночи, доктор, - крикнул Пуллингс. - Я забыл про чертёж новых кофель-планок, но обещаю показать вам его завтра: капитан пригласил меня на обед.

«Рад слышать», - подумал Стивен, махая шляпой. - «Это несколько сгладит неловкость в течение вечера».

В тот вечер он больше не видел Мартина, но время от времени думал о нём; и когда отправился спать, то, лёжа в своей койке, которая едва качалась благодаря притихшему морю, размышлял не столько о вспышке, имевшей место днём, сколько о признаках изменения характера. Он слышал о подобном нередко. Очаровательный ребёнок, даже очаровательный подросток, любознательный, живой, приветливый, превращается в толстое, унылое, тупое животное – и безвозвратно; мужчины, старея, могут становиться эгоистичными, равнодушными к тем, кто был их друзьями, скаредными. Однако, за исключением очень сильных и особо безобразных страстей, вспыхивавших из-за наследства или политических разногласий, ему такое пока не встречалось ни среди молодых, ни среди стариков. Он покачивался и думал, мысли свободно блуждали, иногда переходя на близкую, но всё же самостоятельную тему непостоянства в любви; и вскоре Стивен осознал, что эта ночь тоже пройдёт без сна.

Когда он вышел на палубу, луна стояла высоко, и всё было сплошь покрыто росой.

- Почему же, - спросил он, чувствуя под рукой мокрый поручень, - при такой обильной росе луна не скрыта туманом? И звёзды тоже?

- Вышли на палубу, сэр? - спросил Видаль, который нёс ночную вахту.

- Вышел, да, - откликнулся Мэтьюрин. - И буду признателен, если вы расскажете мне о росе. Говорят, что она падает: но падает ли она на самом деле? И если падает, то откуда? И почему, падая, она не закрывает луну?

- Я мало знаю о росе, сэр, - ответил Видаль. - Всё, что я могу сказать, - она любит ясную ночь и как можно более неподвижный воздух; и каждый моряк знает, что она сильно натягивает такелаж, так что снасти следует прослабить, если вы не хотите, чтобы вам сломало мачты. Нынешней ночью, конечно, роса очень обильная, - продолжал он, поразмыслив. - И мы нацепили на мачты водосборные кольца, чтобы собирать её, пока она стекает: если прислушаться, можно услышать, как она льётся в бочонки. Воды получится не так много, и на вкус она не особо хороша, поскольку мачты покрыты жиром; но я не раз бывал в таких плаваниях, когда и этому были весьма рады. И в любом случае она пресная и отстирает соль с рубахи; а что ещё лучше, - он понизил голос, - с исподнего. Соль дьявольски разъедает определённые части тела. Это напомнило мне, сэр, что надо попросить ещё немного вашей мази.

- Конечно. Загляните в лазарет, когда я буду делать утренний обход, и Падин быстренько смешает вам баночку.

Тишина; вокруг огромное освещённое луной пространство, но горизонта не видно. Стивен посмотрел на пропитанные росой паруса, тёмные в лунной тени; брамсели и марсели едва надуты и толкают корабль вперёд так, что вода только чуть шепчет, а нижние паруса бессильно обвисли.

- Что касается росы, - сказал Видаль через некоторое время, - можете спросить мистера Дютура. Вот уж учёный джентльмен! Не в физике, конечно, но больше по философской и нравственной части; хотя, как я понимаю, у него много друзей в Париже, которые проводят опыты с электрическим флюидом, газовыми шарами, весом воздуха - в таком роде - и, возможно, роса там тоже где-то рядом. Но какое удовольствие слушать, когда он говорит о добродетельной политике! Права человека, братство, знаете ли, и равенство! Он многие часы просвещал нас своими рассуждениями, даже можно сказать, ораторствовал, по поводу справедливой республики. Вот та колония, что он задумал - никаких привилегий, никакого угнетения; никаких денег, никакой жадности; всё общее, как за столом у добрых товарищей; никаких законов, никаких юристов; глас народа - единственный закон, и он же единственный суд; каждый может поклоняться Всевышнему так, как считает нужным; никакого соперничества, никакого принуждения, полная свобода.

- Похоже на рай на земле.

- Так говорят многие из наших. А некоторые заявляют, что не стали бы так стремиться помешать мистеру Дютуру, если бы знали, что он задумал; возможно, даже присоединились бы к нему.

- А они не думали о том, что он грабил наши китобойные и торговые суда и помогал Калахуа в его войне с Пуолани?

- О, что касается каперства, то это всё его шкипер-янки, и к нему они, конечно, никогда бы не примкнули - не пошли бы против своих соотечественников, а вот для иностранца такое вполне естественно во время войны. Нет; им понравилась именно эта колония, с её миром и равенством, достойной жизнью без работы до изнеможения и старостью, за которую не надо переживать.

- Мир и равенство, Боже мой, - сказал Стивен.

- Вы качаете головой, сэр, и осмелюсь предположить, что думаете о той войне. Тут случилось прискорбное недопонимание, но мистер Дютур всё разъяснил. Обе стороны с самого начала рвались в бой, и как только Калахуа нанял этих французских негодяев с Сандвичевых островов с мушкетами, его уже было не удержать. Они не имели никакого отношения к поселенцам мистера Дютура. Нет. Мистер Д. собирался приплыть, продемонстрировать свою силу и встать между ними, а затем основать колонию и склонить и тех и других на свою сторону примером и убеждением. Что же касается убеждения...! Если бы вы его послушали, то сразу бы удостоверились: у него замечательный дар, он прямо-таки елей льёт, даже на чужом языке. Наши люди очень высокого мнения о нём.

- Он, безусловно, говорит по-английски на удивление хорошо.

- Не только это, сэр. Он замечательно добр к своим бывшим подчинённым. Вы знаете, как он сидел с ними ночи подряд в лазарете, пока их не вылечили или не отправили за борт. И хотя шкипер «Франклина» и его помощники были теми ещё шкуродёрами, те люди, что сейчас с нами, говорят, что мистер Д. всегда вступался за них, чтобы защитить - не хотел, чтобы их пороли.

В эту минуту, как раз перед восемью склянками, на палубу вышел сонный, зевающий Грейнджер, чтобы сменить своего товарища; и вахтенные правого борта, большинство из которых спали на шкафуте, начали шевелиться; корабль подал признаки жизни.

- Три узла, сэр, с вашего позволения, - доложил молодой Уэделл, теперь исполняющий обязанности мичмана. И под привычные свистки дудок, приказы, звуки торопливой смены вахты - в четыре часа утра довольно приглушённые - Стивен ускользнул в свою каюту. В доверчивости книппердоллингов есть нечто странно-умилительное - святая простота, размышлял он, растянувшись в койке с заложенными за голову руками; и с улыбкой на лице он заснул.

Спать пришлось недолго. Вскоре вызвали вневахтенных, и они присоединились к вахте в ежедневном ритуале уборки палуб, окатывания их потоками морской воды, надраивания кусками песчаника, протирки швабрами и просушки под восходящим солнцем. Были закалённые моряки, которым всё это не мешало спать - среди них Джек Обри, чей храп был до сих пор слышен - но Стивен к таковым не относился. Впрочем, в этот раз пробуждение не вызвало у него недовольства или раздражения, и он спокойно лежал, думая о множестве приятных вещей. Ему вспомнилась Кларисса: в ней тоже было что-то от этой простоты, несмотря на невообразимо тяжёлую жизнь.

- Ты не спишь? - хриплым шёпотом спросил Джек Обри через щель в двери.

- Ничуть, - ответил Стивен. - И плавать тоже не хочу; но выпью с тобой кофе, когда ты вернёшься на корабль. «Бесшумен как зверь», - продолжил он про себя. - «Ни разу не слышал, как он покидает постель». Это было правдой. Джек весил изрядно, но отличался на удивление лёгкой поступью.

После столь замечательно бодрого начала дня доктор Мэтьюрин отправился на утренний обход рано, что было редкостью для человека с таким смутным представлением о времени. Эти обходы не имели большого смысла с чисто хирургической точки зрения, но у Стивена ещё оставались некоторые упорные случаи гонореи и сифилиса. В долгих и спокойных переходах именно они наряду с цингой составляли ежедневные заботы врача; но в то время как Стивен ещё мог заставить моряков пить лимонный сок в составе грога, тем самым избегая цинги, никакая сила на земле не могла помешать им устремляться в публичные дома, едва сойдя на берег. Такие случаи он лечил каломелью и гваяком, и обычно лекарства готовил Мартин. Стивен был недоволен прогрессом двух своих пациентов и уже решил применить к ним гораздо более радикальное лечение по венскому методу, как вдруг увидел на палубе жука как раз со своей стороны полуоткрытой двери - жёлтого жука, ясно видимого в свете фонаря аптечной каюты. Жук-дровосек, разумеется, но какой? Живой, во всяком случае. Он опустился на четвереньки и бесшумно пополз к жуку; завернув его в носовой платок, поднял глаза. Дверь теперь оказалась прямо перед ним, и вся аптека была освещена, ясно видима и как будто пребывала в другом мире; там находился Мартин, он сосредоточенно смешал последнюю из череды микстур и на глазах у Стивена поднял стакан и выпил его содержимое.

Стивен поднялся на ноги и кашлянул. Мартин резко повернулся.

- Доброе утро, сэр, - произнёс он, поспешно пряча стакан под фартуком. Приветствие было вежливым, но механическим, без непроизвольной улыбки. Мартин явно не забыл вчерашнюю размолвку и, казалось, был задет тем, что его не взяли на «Франклин», а также ожидал реакции Стивена на свои оскорбительные замечания. Стивен и в самом деле был человеком с тяжёлым характером, о чём Мартин знал; его даже можно было назвать мстительным, он нелегко прощал обиды. Но помимо этого Мартин как будто только что избежал опасности быть уличённым в поступке, который очень хотел скрыть, и это придавало его поведению лёгкий оттенок какой-то нарочитой враждебности.

Вошёл Падин и, призвав Божье благословение на джентльменов, с некоторым трудом объявил, что лазарет готов к обходу. Врачи переходили от койки к койке, Стивен спрашивал каждого о самочувствии, проверял пульс и осматривал больные места; каждый случай он кратко обсуждал со своим помощником на латыни, и Мартин записывал наблюдения в книгу; как только книга закрывалась, Падин выдавал каждому моряку его микстуру и пилюли.

Закончив обход, они вернулись в аптеку, и пока Падин мыл стаканы, Стивен сказал:

- Я не удовлетворён состоянием Гранта и Макдаффа, и собираюсь на следующей неделе назначить им венское лечение.

- Я читал о нём у авторитетных авторов, но не припоминаю у них разъяснения, на чём оно основано.

- Это murias hydrargi corrosivus[14].

- Флакон рядом с миррой? Ни разу не видел, чтобы его использовали.

- Совершенно верно. Я приберегаю его для самых упорных случаев: есть очень серьёзные недостатки... Ну, Падин, что не так?

Заикание Падина, и без того сильное, усугубилось от волнения, но постепенно выяснилось, что час назад, даже меньше часа, в шкафу было десять стаканов, все чистые и блестящие; теперь же их только девять. Он поднял растопыренные ладони с одним загнутым пальцем и повторил: «Девять».

- Прошу прощения, сэр, - сказал Мартин. - Я разбил один, когда смешивал микстуры, и забыл сказать Падину.

И Джек Обри, и Стивен Мэтьюрин были очень привязаны к своим жёнам и писали им довольно часто; но если письма Джека были обязаны своим существованием надежде, что они так или иначе дойдут по адресу - на торговом судне, военном корабле или пакетботе - или же будут доставлены в его собственном рундуке и прочитаны вслух Софи с пояснениями по поводу ветров и течений, то письма Стивена не всегда предназначались для отправки вообще. Иногда он писал их, чтобы установить какую-то связь с Дианой, пусть даже эфемерную и одностороннюю; иногда - чтобы прояснить что-то для самого себя; иногда - ради удовольствия облегчить душу, высказав то, что нельзя было говорить никому, и эти письма, конечно, жили очень недолго.

«Душа моя», - писал он. - «Когда последний элемент загадки, шифра или головоломки встаёт на место, решение иногда кажется настолько очевидным, что хлопаешь себя по лбу и восклицаешь: «Как же ты, глупец, не видел этого раньше». Уже довольно давно - ты бы прекрасно об этом знала, будь у нас возможность мгновенно обмениваться сообщениями - я обеспокоен ухудшением отношений с Натаниэлем Мартином, изменениями в нём самом и тем, что он несчастен. Когда я писал тебе в последний раз, то основательно разобрал причины этого, упомянув его чрезмерную озабоченность деньгами и убеждение, что обладание ими должно по справедливости приносить ему больше почёта и счастья, чем он имеет; а также множество других, таких как ревность, скука от неподходящих товарищей, чьей компании невозможно избежать, тоска по дому, жене, отношениям, уважению, покою и тишине и общая непригодность для жизни в море, особенно долговременной. Но я не назвал действительную причину, потому что не осознавал её до сегодняшнего дня, хотя она должна была стать вполне очевидной из его интенсивного обращения к Астрюку, Бурхааве, Линду, Хантеру и тем немногим другим авторитетам в области венерических недугов, чьими книгами мы располагаем (у нас нет ни Локера, ни ван Свитена), и тем более из его удивительно настойчивых, жадных и подробных расспросов о возможности заражения через пользование общим отхожим местом, питьё из одной чашки, поцелуи, фривольные прикосновения и тому подобное. Без надлежащего обследования я не могу сказать наверняка, болен ли он, хотя сомневаюсь, что болезнь наличествует у него физически; однако метафизически он очень плох. Возлёг он с ней или нет - он безусловно хотел этого, а он достаточно религиозен для осознания того, что само это желание и есть грех; а будучи заодно уверен в своей болезни, он с ужасом смотрит на себя, нечистого и снаружи и внутри. К сожалению, он воспринял нашу вчерашнюю размолвку более серьёзно, чем я - наши отношения свелись в лучшем случае к холодной вежливости, а при таких обстоятельствах он не станет со мной советоваться. А я, разумеется, не могу навязывать свои услуги. Ненависть к себе породит скорее ненависть к окружающим (или, по крайней мере, мрачность и чувство недовольства), чем благодушие. Бедняга, его пригласили отобедать у капитана сегодня днём, и он должен взять с собой альт. Я опасаюсь какой-нибудь вспышки: он в очень нервозном состоянии.»

Раздался уверенный стук в дверь, и вошёл мистер Рид, улыбающийся и совершенно уверенный в том, что его ждут. Время от времени то, что осталось от его руки, требовало перевязки, и это был один из назначенных дней. Стивен забыл об этом, а Падин нет, и бинт лежал на самом дальнем шкафчике. Пока он накладывался равномерными витками, Рид заговорил:

- Сэр, во время кладбищенской вахты[15] мне пришла в голову замечательная мысль. Прошу, не могли бы вы оказать мне большую услугу?

- Возможно, - сказал Стивен.

- Я подумал о том, чтобы отправиться в Сомерсет-Хаус и сдать экзамен на лейтенанта, когда мы вернёмся домой.

- Но вы ещё слишком юны, мой дорогой.

- Да, сэр, но всегда можно прибавить год или два: капитаны, проводящие экзамен, просто пишут «на вид девятнадцать лет», например. Кроме того, со временем мне так или иначе стукнет девятнадцать, особенно если мы и дальше будем идти таким ходом; и у меня есть все необходимые свидетельства о том, сколько времени я провёл в море. Нет. Меня беспокоит другое - поскольку у меня теперь всего три конечности, а не четыре, они могут засомневаться на мой счёт, и я не пройду. Поэтому нужно, чтобы всё было за меня. В эти спокойные дни я начисто переписал свои журналы - их нужно будет предъявить, понимаете - и ночью мне внезапно пришло в голову, что блестящим ходом, который поразит капитанов, станет добавление туда каких-нибудь подробностей на французском языке.

- Это будет беспроигрышно.

- Так что я подумал - если я возьму Колена, одного из «франклинцев» моего отряда, порядочного парня и первоклассного моряка, хотя он едва знает хоть слово по-английски, на форкастель, скажем, в первую собачью вахту, сэр, и покажу всё, что относится к фок-мачте, он назовёт мне это по-французски, а вы подскажете, как оно пишется, то будет очень здорово. Это сразит капитанов наповал - такое рвение! Но боюсь, я отниму слишком много вашего времени, сэр.

- Вовсе нет. Держите этот конец бинта, ладно? Вот так: закрепляем и осторожно травим конец.

- Большое спасибо, сэр. Я бесконечно вам обязан. До первой собачьей вахты, значит?

- И думать забудьте, мистер Рид, сэр, - заявил Киллик, внося на согнутой руке свежевычищенный парадный синий мундир Стивена и белые кашемировые бриджи. - Ни в первую собачью, ни в последнюю. Так это, доктор собирается отобедать с капитаном, а они не закончат со своими музыками до смены вахт. Теперь, сэр, если не возражаете, - обратился он к Стивену, - дайте мне свою мерзкую старую рубаху и наденьте эту, только из-под утюга. Нельзя терять ни минуты.

В действительности обед прошёл замечательно хорошо. Мартин, возможно, не особо любил Джека Обри, но уважал его как своего капитана и патрона; было бы недостойно утверждать, что его уважение возросло вместе с перспективой получения ещё одного прихода, но в какой-то степени и это могло оказать определённое влияние. Во всяком случае он, несмотря на измождённый и нездоровый вид, неплохо играл роль весёлого, благодарного гостя, за исключением того, что почти не пил вина; и по собственному почину рассказал две истории: одну о форели, которую мальчишкой ловил руками под плотиной, и одну о тётке, у которой был кот, очень ценный, живший с ней в доме около Лондонского Пула; животное исчезло - розыски повсюду - слёзы целый год, вплоть до того дня, когда кот явился, запрыгнул на своё привычное кресло у камина и начал умываться. Любопытство привело его на борт корабля, направлявшегося из Пула в Суринам, и этот корабль только что вернулся.

После ужина было предложено помузицировать, а поскольку одной из главных целей обеда было доставить удовольствие Тому Пуллингсу, то играли хорошо знакомые ему вещи. Как правило, песни и танцы, восхитительные мелодии с вариациями; и время от времени Джек и Пуллингс пели.

- Ваш альт очень выиграл от починки, - заметил Джек, когда они поднялись для прощания. - У него очаровательный тембр.

- Спасибо, сэр, - откликнулся Мартин. - Мистер Дютур улучшил мою аппликатуру, навыки настройки и технику смычка; он много знает о музыке и любит играть.

- Что, правда? - сказал Джек. - Том, не забудь зеркало от секстанта, Бога ради.

Будучи практически всемогущим капитаном, Джек мог оставаться глух к намёкам, особенно доходившим до него окольными путями. Стивен был в менее выгодном положении, и два дня спустя Дютур, пожелав ему доброго утра и поведав об удовольствии, которое он получил от пребывания на квартердеке в то время, пока они играли, с удивившей Мэтьюрина лёгкостью - тот не сразу вспомнил о привычке состоятельных людей к тому, что к их желаниям прислушиваются - продолжил:

- Возможно, будет слишком самонадеянно с моей стороны просить вас сообщить капитану Обри, что ещё большее удовольствие мне доставит разрешение присутствовать на одном из ваших музыкальных вечеров; я не виртуоз, но неплохо проявил себя в весьма выдающейся компании; и если мне позволят играть вторую скрипку, то мы могли бы исполнять квартеты, которые всегда казались мне квинтэссенцией музыки.

- Я упомяну об этом, если хотите, - произнёс Стивен. - Но должен заметить, что в целом капитан смотрит на занятия музыкой как на маловажное частное дело, они носят совершенно непринуждённый и неофициальный характер.

- Тогда, по-видимому, мне придётся довольствоваться тем, что я буду слушать издалека, - сказал Дютур, не обижаясь. - Тем не менее, вы очень меня обяжете, если скажете ему об этом, когда представится подходящий случай.

Резко сменив тему, он спросил, что происходит на борту «Франклина». Стивен ответил, что устанавливают фор-брам-лисель-спирты. «Les bouts-dehors des bonnettes du petit perroquet», - добавил он, заметив на лице Дютура полное непонимание - непонимание, равное его собственному до вчерашнего дня, пока он не помог Риду записать эти термины в журнал. Далее они перешли к обозрению парусов в целом; и через некоторое время, когда Стивену уже не терпелось уйти, Дютур, глядя ему прямо в глаза, заявил:

- Просто невероятно, что вы знаете по-французски название лисель-спиртов, а также многих животных и птиц. Но вы и вправду замечательно владеете нашим языком. - Задумчивая пауза. - И теперь, когда я имею честь познакомиться с вами поближе, мне кажется, что мы могли встречаться прежде. Не знакомы ли вы с Жоржем Кювье?

- Я был представлен месье Кювье.

- Ага. А не случалось ли вам иногда бывать на вечерах у мадам Ролан?

- Вы, вероятно, имеете в виду моего кузена Доманóву. Нас часто путают.

- Может, и так. Но скажите, сэр, откуда у вас кузен по имени Доманóва?

Стивен посмотрел на него с удивлением, и Дютур, видимо опомнившись, извинился:

- Простите меня, сэр: я сказал дерзость.

- Вовсе нет, сэр, - ответил Стивен, уходя. Его внутренний голос продолжал: «Возможно ли, что эта тварь узнала меня - что у него есть какое-то представление, пусть и смутное, о том, чем мы занимаемся - и представляет ли это какую-то угрозу?» На лице Дютура сложно было что-то прочесть. Внешне оно казалось открытым и простым лицом энтузиаста, что дополнялось вежливостью, присущей его кругу и нации; всё это, конечно, не исключало рядовой хитрости и двуличия, но было и кое-что ещё - лёгкая настойчивость во взгляде, определённая самоуверенность - что могло иметь более существенный глубинный смысл. «Неужели я никогда не научусь держать рот на замке?» - пробормотал он, открывая дверь лазарета, и вслух произнёс: «Господь, Дева Мария и святой Патрик с тобой», - в ответ на приветствие Падина. - «Мистер Мартин, доброго вам утра».

- Как же безмятежны эти дни, что текут один за другим, а между ними только прекрасные ночи, - сказал он, входя в капитанскую каюту. - Мы как будто на суше. А что, Джек, дождя совсем не будет? Тс-с. Похоже, я помешал тебе считать.

- Сколько будет двенадцатью шесть? - спросил Джек.

- Девяносто два, - ответил Стивен. - Моя рубаха от соли стала похожа на власяницу. Я бы лучше носил её грязной, зато более-менее мягкой, но Киллик её забрал - отыскал с дьявольской проницательностью и бросил в лохань с морской водой, и я уверен, что он добавляет ещё соли из бочек с солониной.

- Что такое власяница?

- Это покаянная одежда, сшитая из самой жёсткой ткани, что известна человеку; её носят на голое тело святые, отшельники и особо боязливые грешники.

Джек вернулся к своим цифрам, а Стивен - к неприятным размышлениям. «Что предшествует погибели?» - спросил он себя. - «Гордость предшествует погибели[16], вот что. Я так возгордился тем, что знаю названия этих штук на английском, не говоря уже о французском, что не смог сдержаться и распустил язык как дурак. Власяница, да уж; Господу ведомо, что я её заслужил».

Через некоторое время Джек отложил перо и сказал:

- Что касается дождя, то на него надежды нет, судя по барометру. Но я подсчитал стоимость приза, пока без тех денег, что находились на «Франклине»: кругленькая сумма, которая может послужить утешением.

- Очень хорошо. Для таких хищных существ, как я, в призах есть что-то удивительно притягательное. Само это слово вызывает улыбку вожделения и алчности. К слову о «Франклине», я вспомнил: Дютур просил передать, что он был бы рад приглашению помузицировать с нами.

- Я это уже понял из слов Мартина, - сказал Джек. - И нахожу это чрезвычайно наглой выходкой. Человек с дикими, кровавыми, цареубийственными, революционными идеями, вроде Тома Пейна, Чарльза Фокса, всех этих порочных типов из «Брукс» и того прелюбодея - я забыл имя, но ты знаешь, о ком я...

- Я не уверен, что знаком с прелюбодеями, Джек.

- Ну, неважно. Человек, который таскается по морям, нападая на наши торговые суда без каких-либо официальных полномочий или каперского свидетельства, практически пират, в шаге от виселицы - да будь я проклят, если приглашу его, будь он хоть второй Тартини, а он таковым не является; в любом случае он мне не понравился с самого начала, и не нравится всё, что я о нем слышал. Энтузиазм, демократия, всеобщее благоденствие - хорошенькие дела.

- У него есть достоинства.

- О да. Он не застенчив; и горой за своих людей.

- Некоторые из наших высоко ценят его и его идеи.

- Я знаю об этом; у нас есть сколько-то шелмерстонцев, порядочных людей и первоклассных моряков, которые немногим лучше демократов - республиканцев, если ты понимаешь, о чём я - и умному политикану с хорошо подвешенным языком легко сбить их с толку; но те, кто служил в военном флоте, особенно старые сюрпризовцы, его не любят. Они называют его месье Бздютур, и их не проведёшь улыбочками, многозначительными взглядами и всеобщим братством: им его идеи не нравятся так же, как и мне.

- Они, надо признать, довольно химеричны, и удивительно, что человек его возраста и способностей до сих пор ими увлекается. В 1789 году я тоже возлагал большие надежды на своих товарищей, но теперь считаю, что единственный вопрос, по которому мы с Дютуром согласны - это рабство.

- Ну, что касается рабства... правда, сам я в рабы не хотел бы, но Нельсон его одобрял и говорил, что наше коммерческое судоходство будет уничтожено, если запретить эту торговлю[17]. Возможно, для чёрных это состояние более естественно... но слушай, я помню, как ты много лет назад на Барбадосе порвал в клочья бедолагу Босвилля за его слова о том, что рабам их положение нравится - что в интересах их хозяев относиться к ним по-доброму - и что отмена рабства закроет врата милосердия для негров. Ого-го! Более сильных выражений я от тебя прежде не слышал. Удивительно, что он не потребовал сатисфакции.

- Я думаю, что ненавижу рабство больше всего на свете, даже больше мерзавца Буонапарте, который в любом случае является одним из его проявлений... Босвилль... лицемерный ханжа... тупой негодяй с его «вратами милосердия», дьявол забери его душу - милосердие, которое включает в себя цепи, кнуты и клеймение калёным железом. Сатисфакция. Да я бы её дал ему с величайшей охотой: две унции свинца или пядь острой стали; хотя обычная крысиная отрава подошла бы больше.

- Однако, Стивен, ты и разошёлся.

- Так и есть. Конечно, это дело прошлое, но оно до сих пор не даёт мне покоя. От мысли об этом безобразном, рыхлом, разряженном, самодовольном, невежественном, мелком, подлом, трусливом молодом куске дерьма с абсолютной властью над полутора тысячами чёрных меня даже сейчас трясёт и доводит до грубости. Я бы пнул его, не будь рядом дам.

- Войдите, - крикнул Джек.

- Вахта мистера Грейнджера, сэр, - доложил Нортон. - И ветер отходит к корме. Можно ли ему поставить наветренные лисели?

- Конечно, мистер Нортон, когда он сочтёт возможным. Я выйду на палубу, как только закончу с расчётами. Если французский джентльмен будет поблизости, пожалуйста, скажите ему, что я хотел бы видеть его через десять минут. С моим приветом, разумеется.

- Слушаюсь, сэр. Лисели, когда сочтут возможным. Капитан передает привет месье Бздютуру...

- Дютуру, мистер Нортон.

- Прошу прощения, сэр. Месье Дютуру, и желает видеть его через десять минут.

Получив сообщение, Дютур поблагодарил мичмана, с улыбкой посмотрел на Мартина и начал расхаживать взад-вперёд от гакаборта до подветренной погонной пушки и обратно, поглядывая на часы при каждом повороте.

- Войдите, - снова крикнул Джек Обри. - Входите, месье - мистер Дютур, и садитесь. Я занимаюсь подсчётом призовых сумм и буду признателен за сведения о количестве звонкой монеты, векселей и тому подобного, находящихся на «Франклине»; я также должен знать, конечно, где они хранятся.

Лицо Дютура изменилось в необычайной степени - не только его выражение превратилось из уверенного приятного предвкушения в полную противоположность ему, но также из живого и умного оно стало бледным и глупым.

Джек продолжил:

- Деньги, которые вы забрали с призов, будут возвращены их бывшим владельцам - у меня уже есть сделанные под присягой заявления от заложников - а оставшиеся ценности с «Франклина» будут разделены между его захватчиками в соответствии с морским обычаем. Ваш личный кошелёк, как ваша частная собственность, останется у вас; но его содержимое должно быть описано.

Дютур к этому времени собрался с мыслями. Непоколебимая решительность Джека Обри подсказала ему, что любой протест будет более чем бесполезен; и на самом деле с ним обошлись лучше, чем с пленниками «Франклина», которых обирали до нитки; но затянувшаяся пауза между захватом и конфискацией, столь непохожая на немедленное ограбление, что ему случалось видеть прежде, породила необоснованные надежды. Однако ему удалось изобразить безразличие, он проговорил: «Vae victis[18]» и достал из внутреннего кармана два ключа.

- Надеюсь, вы не обнаружите, что мои бывшие сотоварищи уже побывали там до вас, - добавил он. - Среди них было несколько хватких ребят.

На «Сюрпризе» тоже были хваткие ребята, если только можно назвать хваткими людей, решительно предпочитающих немедленно заполучить звонкое золото и серебро вместо приятных, но беззвучных, далёких и почти абстрактных бумажек. С тех пор, как Оракул Киллик сообщил, что «шкипер наконец-то добрался и до этого», по всему кораблю раздавались смешки; шлюпка с мистером Ридом, мистером Адамсом и слугой мистера Дютура вернулась с «Франклина» с тяжёлым сундуком, который подняли на борт без приветственных криков, что было бы неуместно, но чрезвычайно радостно и доброжелательно; был момент волнения, когда он завис в пустоте, но потом его с шутками затянули на борт и осторожно, как корзину с тысячей яиц, опустили на палубу.

Однако Стивен Мэтьюрин оставался в неведении по поводу всего этого вплоть до следующего дня, не только потому, что обедал в каюте один, поскольку Джек Обри находился на «Франклине», но и потому, что его мысли были почти полностью заняты головоногими моллюсками; и если он и заметил всеобщее веселье (что для такого счастливого корабля, как «Сюрприз», не являлось чем-то необычным), то приписал его усилению ветра, который теперь гнал оба корабля со скоростью почти в пять узлов, с надеждой на дальнейшее улучшение. Утренний обход тоже пришлось совершить одному, так как Мартин остался в постели по причине, как он сказал, «мучительной головной боли»; за завтраком Джек и Стивен снова не встретились, и лишь помахали друг другу - один из воды, другой с палубы - прежде чем Стивен засел за свою коллекцию. Некоторые из головоногих были засушены, некоторые заспиртованы, один был свежим; расставив законсервированные образцы в должном порядке и проверив этикетки, а прежде всего - уровень спирта в банках (необходимая мера предосторожности в море, где ему случалось видеть опустошёнными даже сосуды с гадюками и скорпионами), он обратился к самому интересному и самому новому существу, десятиногому моллюску, который просунул свои длинные щупальца с ужасными крючками и присосками в сетку с говяжьей солониной - её опустили за борт, чтобы хотя бы частично смыть соль, прежде чем вымачивать куски в пресной воде - и вцепился в мясо с такой силой, что его втащили на борт.

Сара и Эмили стояли в противоположных углах каюты, старательно удерживая в руках щупальца кальмара, а Стивен рассекал, зарисовывал и делал описания, а также отрезал различные отростки для консервации; увы, сохранить животное целиком было нельзя, даже при наличии достаточно большой ёмкости, поскольку оно являлось собственностью мистера Видаля - это он оторвал его от говядины ценой нескольких жестоких ран (злобная десятиногая тварь) и пообещал коку кают-компании для сегодняшнего пира, поскольку именно в эту пятницу на другом конце света весь Шелмерстон, забыв про различия в вере, зажигал костры и танцевал вокруг них, распевая песнь, смысл которой к настоящему времени уже позабылся, но во времена Леланда[19] она явно посвящалась богине Фригг; и даже сегодня её слова сохраняли такую силу, что, как хорошо знал Стивен, ни один шелмерстонский уроженец не пренебрёг бы ею по своей воле.

Девочки в подобных обстоятельствах, как правило, вели себя прилично и сохраняли молчание, но на сей раз приближение праздника и появление призовых денег возобладали над благоразумием Сары, и она выпалила:

- Джемми-птичник говорит, что месье Бздютуру прищемили нос. Он надрал задницу Жану Потену. Жан Потен это его слуга.

- Тихо, моя дорогая, - сказал Стивен. - Я считаю присоски. И ты не должна говорить таких слов: «месье Бздютур» и «задница».

Эмили ценила внимание и одобрение Стивена дороже своей бессмертной души; ради них она, несмотря на всю свою доброту, была готова предать лучшую подругу, так что крикнула из своего угла:

- Она всегда говорит «месье Бздютур». Мистер Грейнджер только вчера одёрнул её за это: он сказал, что нехорошо так называть столь доброжелательного джентльмена.

- Растяните щупальце, - велел Стивен. - За свои платьица не бойтесь.

Он знал, для чего предназначен кальмар, так что работал быстро и сосредоточенно. Однако ещё задолго до того, как описание было закончено, явился помощник кока кают-компании: он просит прощения, но такого дебелого старого ублюдка, извините за выражение, ваша честь, потребуется держать в котле добрый час; «его честь» вздохнул, быстро удалил последний нервный узел и откинулся на спинку стула.

- Спасибо, мои дорогие, - сказал он девочкам. - Помогите Николсону с самыми длинными щупальцами. И Сара, прежде чем ты уйдёшь, передай мне птицу-фрегата, ладно?

Стивен был довольно хорошо знаком с фрегатами, как и любой другой, кто плавал в тропических водах, и освежевал их немало, выделив три или даже четыре близкородственных вида и сделав тщательное описание их оперения; но никогда не препарировал их как следует. Этим он и решил заняться, намереваясь сначала изучить летательные мышцы, поскольку фрегаты умеют парить в вышине заметно лучше альбатросов; и едва вскрыв грудь, он ощутил себя на пороге самого блестящего анатомического исследования в своей карьере.

У птицы, как и следовало ожидать, была вилочковая кость; и она при первом же прикосновении показалась ему необычайно, неестественно жёсткой. Покуда скальпель осторожно продвигался к килю грудины, а шпатель отводил мышцы в сторону, Стивен был совершенно глух к звону монет и мощным голосам по другую сторону переборки - капитана Обри, двух старейших баковых (туговатых на ухо) и мистера Адамса, которые перечисляли ценности с «Франклина», переводя их в испанские доллары и подсчитывая доли, а также к голосам на квартердеке: удивительно большое количество матросов нашло себе занятие, позволявшее им находиться в пределах слышимости от открытого светового люка, и они вполголоса беспрерывно обменивались мнениями о суммах, странах происхождения и обменных курсах монет, пересчитываемых внизу, демонстрируя прекрасное понимание европейской и американской систем и переходя с голландских риксдалеров на ганноверские дукаты с такой же лёгкостью, как с барселонских пистолей на португальские жуаны, венецианские цехины или ямайские гинеи. Это довольно громкое гудение прекратилось, когда просвистали к обеду, но разговоры в капитанской каюте продолжались; а тем временем Стивен, не думая ни о чём другом, настойчиво раскрывал верхнюю часть грудной клетки фрегата.

Он не успел полностью обнажить всё самое существенное, когда вошли Киллик и Падин, буквально подпрыгивая от нетерпения, и сообщили, что кают-компания уже собирается - пир вот-вот начнётся. Он предался их заботам и вскоре поспешил вниз, подобающе одетый, сравнительно чистый, в ровно надетом парике и с сияющим от восторга лицом.

- Ну вот, джентльмены, - воскликнул он, входя в кают-компанию. - Боюсь, я едва не опоздал.

- Не страшно, - сказал Грейнджер. - У нас был аперитив для улучшения настроения. А теперь я попрошу мистера Мартина прочитать молитву, и приступим.

Мартину пришлось пересесть, чтобы освободить место для ещё двух шелмерстонцев с приза, и теперь он оказался справа от Стивена. Он выглядел больным и похудевшим, и когда все уселись, Стивен тихонько спросил:

- Надеюсь, вы сносно себя чувствуете?

- Вполне, благодарю вас, - ответил Мартин без улыбки. - Это было всего лишь мимолетное недомогание.

- Я рад это слышать; но вам, безусловно, следует побыть на палубе сегодня вечером, - сказал Стивен и после паузы продолжил: - Я только что сделал открытие, которое, думаю, вас порадует. У фрегата симфиз вилочки срастается с килем, а верхний конец каждой ветви - с каракоидом, в то время как каждый каракоид, в свою очередь, срастается с проксимальным концом лопатки!

Выражение сдержанного триумфа на его лице померкло, когда он понял, что знания анатомии у Мартина, похоже, не простираются так далеко - по крайней мере, не настолько, чтобы сделать выводы, так что он добавил:

- В результате, разумеется, всё вместе представляет собой полностью жёсткую конструкцию, за исключением слегка гибких ветвей. Я считаю, что это уникальное явление среди существующих птиц, тесно связанное с характером полёта этого создания.

- Это представляет некоторый интерес, если ваш пример не ради развлечения, - сказал Мартин. - И, возможно, оправдывает отнятие жизни у птицы. Но как часто мы видели целые гекатомбы, не давшие ничего существенного - сотни и сотни вскрытых желудков, и все с примерно одинаковым результатом. Даже мистер Уайт из Селборна застрелил великое множество. Иногда мне кажется, что вскрытие делают только для того, чтобы оправдать убийство.

Стивен нередко встречал пациентов, старавшихся быть неприятными: обычная болезненная раздражительность, особенно при гнилостных лихорадках. Но она почти всегда ограничивалась кругом друзей и родственников, редко распространяясь на врачей. С другой стороны, хотя Мартин был несомненно болен, Мэтьюрин не являлся его врачом; и маловероятно, что Мартин стал бы с ним консультироваться. Стивен ничего не ответил и повернулся к мистеру Грейнджеру, чтобы похвалить суп из кальмара; но он был задет, глубоко разочарован и крайне недоволен.

Напротив него сидел Дютур, похоже, в столь же незавидном состоянии духа. Оба они, впрочем, некоторое время изображали светскую любезность, даже обменялись замечаниями о кальмаре, хотя большинству за столом было ясно, что Дютуру не только прищемили нос, но и что он в какой-то степени винит в этом доктора. Для Грейнджера, Видаля и прочих, будь то каперы или военные моряки, захватить добычу или самим быть захваченными было такой же частью повседневной жизни в море, как хорошая или плохая погода, и они воспринимали это как данность; но они знали, что Дютур впервые столкнулся с тем, что его обобрали - относительно обобрали - и обращались с ним особенно предупредительно и учтиво, как будто он недавно потерял близкого человека. От этого он сделался болтливее обыкновенного; к тому времени, как подали пудинг, его голос возрос от разговорного тона до чего-то больше подходящего для публичных выступлений, и Стивен с тревогой осознал, что им предстоит услышать рассуждения о Руссо и надлежащем воспитании детей.

Сливовый пудинг исчез, скатерть убрали, графины беспрерывно ходили по кругу, Дютур продолжал вещать. Стивен перестал слушать ещё несколько бокалов назад; временами ему на ум приходило его открытие, и тогда он ощущал пылкую радость, но чаще сильное раздражение от явного желания Мартина уязвить. Правда, Мартин был больше наблюдателем за птицами, пусть даже прилежным и многоопытным, и не был орнитологом-систематизатором, основывающим свою классификацию на анатомических началах, но всё же...

У доктора Мэтьюрина были необычно светлые глаза, которые он часто прикрывал синими очками. Сейчас он был без них, и блёклость глаз подчёркивалась, с одной стороны, махагоновым загаром лица, а с другой - холодным неудовольствием, с которым он поглядывал на своего помощника, упорно молчавшего рядом.

Когда он в очередной раз задумался и сидел, уставившись прямо перед собой, Дютур, наливая себе ещё бокал портвейна, поймал этот взгляд и, приняв его на свой счёт, произнёс:

- Но я боюсь, доктор, что вы не разделяете нашего мнения о Жан-Жаке?

- Руссо? - уточнил Стивен, возвращаясь к действительности и состраивая более дружелюбное лицо или, по крайней мере, смягчая его мрачное, если не зловещее выражение. - Руссо? По правде говоря, я мало знаком с ним, если не считать «Devin du Village[20]», который мне понравился; но его теории постоянно крутятся вокруг меня, и однажды один руссоист заставил меня поклясться, что я прочту «Исповедь». Я так и сделал: клятва священна. Но мне всё время вспоминался один мой кузен, священник; он рассказывал, что самая утомительная, неприятная и удручающая часть его обязанностей - выслушивать тех кающихся, кто по ходу исповеди перечисляют воображаемые, вымышленные грехи, нечистые фантомы. А самое мучительное - давать отпущение этих грехов, что может оказаться кощунством.

- Но вы же не сомневались в правдивости Руссо?

- Вопреки всеобщей снисходительности, пришлось.

- Я вас не понимаю, сэр.

- Вы помните, что в этой книге он говорит о четырёх или пяти детях, рождённых от него любовницей, детях, которых тут же отправляли в воспитательный дом. Это не очень хорошо согласуется с его похвалами семейным привязанностям, и ещё меньше с его теориями воспитания в «Эмиле». Поэтому, если я откажусь от мысли, что он лицемер в вопросах воспитания детей, то мне придётся признавать его породителем мнимых младенцев.

В конце стола бывшие заложники с торговых судов, существа приземлённые, которые в отличие от своих серьёзных хозяев оживлялись всё больше, разразились поистине лошадиным ржанием при словах «мнимые младенцы» и, хлопая друг друга по спинам, кричали:

- Нет, ты только послушай. Только послушай, отлично сказано.

- Этих детей можно прекрасно объяснить беспристрастному уму, - воскликнул Дютур сквозь общий гам. - Но там, где есть устоявшееся предубеждение, очевидная ненависть к прогрессу и просвещению, любовь к привилегиям и отжившим обычаям, отрицание изначальной добродетели в человеке, укоренившаяся враждебность, мне сказать нечего.

Стивен поклонился и, повернувшись к обеспокоенному исполняющему обязанности первого лейтенанта, сказал:

- Мистер Грейнджер, сэр, простите меня, если на этом я вас покину. Но прежде чем я уйду, прежде чем уберусь восвояси, позвольте мне предложить тост за Шелмерстон. До краёв, джентльмены, пожалуйста; и до дна. За Шелмерстон, и чтоб нам поскорее пройти над его отмелью, ни разу не задев её.

- Шелмерстон, Шелмерстон, Шелмерстон навсегда, - кричали они, покуда он возвращался в капитанскую каюту, всё сильнее ощущая бортовую и килевую качку корабля. Он застал Джека в разгар обеда и сел рядом.

- Признаюсь ли в тяжком грехе? - спросил он.

- Признавайся, конечно, - откликнулся Джек, доброжелательно глядя на него. - Но если тебе удалось совершить тяжкий грех по пути из кают-компании сюда, то у тебя исключительные способности творить зло.

Стивен взял кусок сухаря, машинально постучал им по столу, смахнул экскременты долгоносика и сказал:

- Я был в чертовски отвратительном настроении, даже более того, и сорвался на Дютура и Руссо.

- Он тоже был в дурном расположении духа, и весьма не прочь подраться. Правда, он держал себя прилично, когда я заставил его отдать деньги «Франклина»; но один Бог ведает, насколько это было искренне.

- Ты забрал его деньги? Я не знал.

- Не его деньги - кошелёк мы ему оставили - деньги его корабля: добычу с призов, наличные для покупки припасов и продовольствия. Знаешь ли, Стивен, так всегда делается. Ты наверняка видел подобное десятки раз. Сундук доставили в предполуденную вахту.

- О, конечно, конечно. Только меня в то время не было на палубе, и, по-моему, никто об этом не заговаривал. Тем не менее, я заметил общую радость; и Сара заявила, что Дютуру прищемили нос.

- В самом деле, он воспринял это очень болезненно. У него было много денег на борту. Но чего он ждал? У нас тут не благотворительное учреждение. Адамс, я и двое матросов подсчитывали их всё утро: попадались очень любопытные вещицы, особенно среди золота. Я приберёг вот эту кучку, чтобы показать тебе.

- Я мало что понимаю в деньгах, - сказал Стивен. - Но это, несомненно, византины; а это как будто очень похоже на старинный золотой мухур? С отверстием - его явно носили на шее в качестве амулета.

- Наверняка, - подтвердил Джек. - А что думаешь об этой большой монете? Она почти совсем истёрлась, но если держать боком к свету, то можно различить корабль с наклонённой вперёд мачтой, очень толстыми вантами и нелепо задранным ютом, или ахтеркастелем.

Через некоторое время Джек закончил обедать, и когда они пили кофе, Стивен сказал:

- Сегодня утром я сделал замечательное открытие. Думаю, оно вызовет изрядный переполох в Королевском обществе, когда я прочту свой доклад; и Кювье будет поражён. - Он описал жёсткий скелет груди птицы-фрегата, в отличие от груди других птиц, которая не жёстче заурядной плетёной корзины, и отметил его вероятную связь с парящим полётом этого существа. Как обычно при их разговорах о положении относительно суши, морских манёврах и тому подобном, он нарисовал вином схему на столе, и Джек, внимательно выслушав, сказал:

- Я понял твою точку зрения, и уверен, что ты прав. Потому что, видишь ли, - он нарисовал вид сверху на судно, - вот это грота-рей, когда мы идём в крутой бейдевинд правым галсом. Он круто обрасоплен левым брасом - вот левый брас - шкот полностью выбран, наветренную шкаторину оттягивают вперёд натянутые до предела булини, галс посажен и хорошо закреплён на утке за галс-клампом. Если всё сделано как надо, по-моряцки, то ничего не болтается - парус плоский, как доска - реи обрасоплены наилучшим образом, корабль устойчив и просто летит вперёд. Нет ли тут параллели?

- Конечно. Если ты пройдёшь в соседнюю каюту, я покажу тебе кости, о которых идет речь, и как они сращены; ты сам оценишь степень жёсткости и сравнишь её со своими шкотами и блоками. Меня вызвали до того, как я закончил препарирование - до того, как успел всё отскоблить и очистить, так что это не совсем образец или пособие для урока анатомии - но небольшое количество крови и слизи тебе вряд ли помешает.

Стивен во многих отношениях не был тупым и невосприимчивым человеком, однако за все годы знакомства с Джеком Обри так и не заметил, что тот крайне не любит кровь и слизь даже в самых малых количествах; точнее сказать, холодные кровь и слизь. В бою для него было привычным делом шлёпать по щиколотку и в том и в другом, раздавая во все стороны беспощадные удары. Но его едва ли можно было заставить свернуть шею цыплёнку, и уж тем более наблюдать за хирургической операцией.

- Тебе нужно взять оголённую вилочку большим и указательным пальцами, - продолжал Стивен, - и с учётом пропорций ты оценишь её непоколебимость.

Джек слабо улыбнулся; ему на ум пришло семь отговорок. Но он был очень привязан к другу; да и отговорки выглядели в лучшем случае неубедительно. Он медленно прошёл в каюту, которая когда-то была его столовой, а теперь, судя по вони, стала покойницкой.

Он действительно взялся за оголённую вилочку, как ему было сказано, и выслушал объяснения Стивена, сосредоточенно склонив голову, напоминая огромную собаку, добросовестно выполняющую неприятную обязанность; и как же он был счастлив, когда дело было сделано, объяснения подошли к концу, и он смог выйти на свежий воздух с чистой совестью!

- Всё готово, сэр, - доложил Видаль, встретив его у верхних ступеней трапа. - Сундук поднят, французам приказано спуститься вниз, мистер Адамс у шпиля со списком экипажа.

- Очень хорошо, мистер Видаль, - сказал Джек, переводя дух. Он взглянул на небо, потом за корму, где со стороны раковины фрегата на расстоянии кабельтова шёл «Франклин», отбрасывая прекрасный носовой бурун. - Давайте уберём бом-брамсели и брам-лисели.

Видаль едва успел повторить приказ, как марсовые уже помчались наверх; бом-брамсели и брам-лисели исчезли, ход судна заметно уменьшился, и Джек распорядился:

- Всех на корму, будьте добры.

- Мистер Балкли, сигнальте всем на корму, - сказал Видаль боцману, который повторил: «Всем на корму, сэр», и тут же подал сигнал дудкой - резкие свистки, за которыми последовала долгая переливчатая трель.

Это была первая официальная информация, дошедшая до рядовых матросов, но если бы кто-то наивный и ожидал, что эта новость их удивит, то он жестоко ошибся бы; все ухитрились приготовиться заранее и были чисты, выбриты, трезвы и прилично одеты; на головах шляпы; и теперь все теснились вдоль левого переходного мостика, перетекая на квартердек обычной бесформенной толпой. Там они и собрались, ухмыляясь и иногда подталкивая друг друга, и Джек выкрикнул:

- Итак, команда, мы собираемся приступить к предварительному дележу. Но это будет или в серебре - испанских долларах или пиастрах, шиллингах и пенни - или в золоте, которое всем знакомо: гинеях, луидорах, дукатах, жуанах и тому подобное. Старинные и диковинные монеты будут продаваться на вес и делиться соответственно. Мистер Уэделл, руки из карманов.

Несчастный мальчик покраснел, вытащил руки и спрятался за более высоким Нортоном, изо всех сил стараясь изобразить невозмутимость.

- Бумажные банкноты и векселя, и, разумеется, корпус, оснастка, товары и подушные призовые пойдут в окончательный расчёт.

- Если уцелеют, - пробормотал мистер Видаль.

- Именно так, - подтвердил Джек. - Если уцелеют. Мистер Адамс, продолжайте.

- Иезекииль Айртон, - провозгласил мистер Адамс, держа палец на раскрытом списке экипажа, и Айртон, фор-марсовый, вахта правого борта, двинулся к корме, довольный, хотя и несколько смущённый тем, что он один и на виду у всех. Он прошагал по квартердеку, сняв по пути шляпу, но вместо того, чтобы пройти мимо капитана к наветренному мостику и далее вперёд, как сделал бы при обычной перекличке, направился к шпилю. Там, на барабане шпиля, Адамс отсчитал две гинеи, один луидор, два дуката (один венецианский, другой голландский) и достаточное количество пиастров и мелких ямайских монет, чтобы сумма составила двадцать семь фунтов шесть шиллингов и четыре пенса. Айртон с усмешкой сгрёб их в шляпу, сделал два шага и отдал честь капитану.

- Пусть они тебя порадуют, Айртон, - сказал Джек, улыбаясь матросу. Выдача продолжалась дальше по алфавиту, сопровождаемая смехом и шутками в большем количестве, чем было бы дозволено на обычном военном корабле, но спустя минуту после того, как Джон Ярдли, старшина шкотовых, присоединился к своим оживлённым разбогатевшим товарищам на форкастеле, веселье в один миг утихло после окрика с топа мачты:

- Эй, на палубе: ясно видимый предмет справа по носу. Думаю, это бочка.