Море винного цвета

Глава 3

Уэста похоронили на 12° 35' северной широты, 152° 17' западной долготы; и несколько дней спустя его вещи, согласно морскому обычаю, были распроданы у грот-мачты.

Генри Видаль, из шкиперов, служивший в этом плавании баковым матросом, купил мундир и бриджи Уэста. Вместе с друзьями-книппердоллингами он срезал с мундира галуны и всё, что могло сойти за знаки отличия, и именно в этих строгих одеждах явился на свой первый обед в кают-компании, получив повышение до исполняющего обязанности второго лейтенанта.

По этому случаю Стивен снова обедал внизу; но нынешний пир носил совершенно иной характер. Во-первых, кораблю было ещё очень далеко до устоявшегося порядка; на борту фрегата и на «Франклине» ещё многое предстояло сделать, так что ту обстоятельную церемонию, с которой принимали Грейнджера, повторить не получалось. Во-вторых, атмосфера больше походила на штатскую посиделку, поскольку трое из восьми человек не имели никакого отношения к военному флоту: на дальнем конце стола, по обе стороны от мистера Адамса, сидели двое бывших заложников, мужчин, взятых «Франклином» с призов в качестве обеспечения суммы, которую корабли согласились заплатить за их освобождение; в отсутствие Пуллингса Грейнджер сидел во главе, Стивен справа от него, Видаль слева, а в середине стола Мартин напротив Дютура, которого пригласил Адамс по намёку капитана.

Поэтому для Видаля это стало гораздо менее суровым испытанием: не было внушающих робость золотых галунов; многие из людей за столом были такими же чужаками, как и он сам, и он был в хороших отношениях со своими соседями - Грейнджером, которого знал с детства, и Дютуром, которого находил достойным сочувствия; а доктор Мэтьюрин, его сотоварищ в трёх плаваниях, был не из тех, кто может смутить новичка.

И действительно, после того, как кают-компания любезно поприветствовала своего нового офицера, уже не было необходимости проявлять какую-то особую заботу о нём; Видаль присоединился к гладкому и стройному течению разговора, и вскоре Стивен, оставив светские обязанности, как он часто делал, сосредоточился на обеде, вине и размышлениях о своих соседях по столу.

Бывшие заложники по бокам от Адамса - один суперкарго, другой купец, оба с судов, занимавшихся меховой торговлей - всё ещё пребывали в эйфории от освобождения, и иногда смеялись без всякой причины, а шутка вроде: «Какой ответ был дан некоему человеку, что он передумал брать женщину в жёны, потому что она стала мудрее?» «Я хочу», было сказано, «чтобы моей жене хватало ума только на то, чтобы уметь отличать мою постель от чужой», - довела их до судорог. Было заметно, что они по-дружески общаются с Дютуром; и Стивену это показалось не результатом их освобождения, а сложившейся традицией.

Что касается самого Дютура, Стивен хорошо узнал его в нынешнем положении, поскольку Дютур ежедневно приходил навестить франклинцев, которых перевезли в просторный лазарет «Сюрприза». Стивену неизбежно приходилось говорить с ними по-французски, и при таком частом общении было глупо скрывать своё беглое владение языком. Дютур, со своей стороны, воспринимал это как должное и никак не комментировал, так же как Стивен не заострял внимание на английском Дютура, на удивление правильном и богатом идиомами, хотя иногда отличавшемся гнусавым прононсом северных колоний, в которых тот провёл несколько ранних лет.

Дютур сидел в середине стола, прямой, жизнерадостный, в светло-голубом сюртуке и с волосами, подстриженными а-ля Брут, болтая направо и налево, поддерживая компанию и, по-видимому, наслаждаясь обедом; но при этом он всё потерял, и это всё шло теперь под ветром у «Сюрприза», под командованием тех, кто взял его в плен. Бесчувственность? Стоицизм? Великодушие? Стивен не мог сказать, но это определённо не было обычным легкомыслием, поскольку Стивен знал, что Дютур - высокообразованный человек с пытливым, если не сказать дотошным, умом. В данную минуту он был занят тем, что выспрашивал подробности об английском местном управлении у Видаля, своего соседа справа и визави Стивена.

Видаль был человеком средних лет, державшимся с достоинством, которое Стивен часто замечал у мастеров своего дела; однако, если бы не серьги, его вряд ли можно было бы принять за моряка. Его лицо, хотя и загорелое до цвета красного дерева, больше подошло бы какому-нибудь добродушному книгочею, и не было бы удивительно, потянись он вдруг за очками. Он отличался привычной суровостью, которой следовало ожидать от человека в возрасте, но не производил впечатления лишённого чувства юмора; в нём не было ничего от святоши, он был как дома и в корабельной команде с её непристойностями и богохульством, и в кровавом рукопашном бою. Он смеялся над бородатыми шутками своих товарищей по обеденной группе, над случайными дурачествами молодёжи и над остротами своего кузена-боцмана; но никто и никогда не вздумал бы подшутить над ним самим.

Мысли Стивена блуждали вокруг темы власти, её природы, происхождения, основы или основ: власть врождённая или приобретённая, и если приобретённая, то какими средствами? Авторитет как противоположность простой силе - как именно его определить? Этимология слова; возможная его связь с auctor[8]. От размышлений его отвлекла выжидательная тишина напротив; подняв глаза, он увидел Дютура и Видаля с вилками в руках, глядящих на него через стол, и уловил в своем сознании эхо вопроса: «Что вы думаете о демократии?»

- Джентльмен спрашивал, что вы думаете о демократии, сэр, - повторил Видаль, улыбаясь.

- Увы, ничего не могу вам поведать, сэр, - произнёс Стивен, улыбнувшись в ответ. - Хотя ошибочно было бы называть этот барк или судно королевским, разве что в самом широком смысле, мы, тем не менее, строго придерживаемся традиции военного флота, которая запрещает обсуждение религии, женщин или политики за нашим столом. Высказывались возражения, что это правило вызывает скуку, что может быть и верно; однако, с другой стороны, оно имеет и положительную сторону, поскольку в нашем случае оно, например, не позволяет члену кают-компании уязвить кого-либо из присутствующих джентльменов заявлением, что он не считает политику, убившую Сократа и истощившую Афины, высшим проявлением человеческой мудрости, или цитированием Аристотеля, который определял демократию как правление толпы, извращённую разновидность общественного устройства.

- Можете ли вы предложить лучшую систему? - спросил Дютур.

- Сэр, - сказал Стивен. - Мои слова были словами некоего гипотетического человека; что касается моих собственных взглядов, уста мои запечатаны традицией. Как я уже говорил вам, мы не обсуждаем политику за этим столом.

- И совершенно правильно, - воскликнул торговец по левую руку от Адамса. - Если есть предмет, который я ненавижу больше всего, так это политика. Я считаю - к чёрту все разговоры о вигах, тори и радикалах; и к чёрту темы вроде положения бедных, рабства и реформ. Давайте поговорим об огораживании общинных земель, рентах и акциях Южного моря, как этот джентльмен, и о том, как вырастить два гроша там, где раньше рос только один, ха-ха! - Он похлопал Мартина по плечу и повторил: «Два гроша там, где раньше рос только один».

- Мне крайне неловко, что я нарушил вашу традицию, джентльмены, - спохватился Дютур. - Но я не моряк, и никогда раньше не имел чести обедать с английскими офицерами.

- Бокал вина с вами, сэр, - сказал Стивен, кланяясь ему через стол.

С самого начала предполагалось, что при таком количестве работы на обоих кораблях обед закончится рано; и как только скатерть была убрана, поскорее перешли к верноподданническому тосту.

- Видите ли, сэр, - обратился Грейнджер к Дютуру с заранее приготовленными словами. - Те из присутствующих, кто не имеет счастья быть его подданными, не обязаны пить за короля.

- Вы очень добры, сэр, - ответил Дютур. - Но я весьма охотно выпью за здоровье этого джентльмена: да благословит его Бог.

Вскоре после этого стол опустел, и Стивен с Мартином отправились прогуляться по квартердеку до шести склянок - времени, на которое они были приглашены выпить кофе с капитаном, а тот, как бы ни был голоден, традиционно должен был обедать позже всех остальных. День был в разгаре, и после тёмной кают-компании он показался почти нестерпимо ярким, синим, с белыми облаками, подгоняемыми тёплым ветром, с белой рябью на небольших поперечных волнах и без ощутимой качки. Они расхаживали взад и вперёд, прищурив глаза, пока не привыкли к сияющему свету. Наконец Мартин заговорил:

- Со мной сегодня утром произошло нечто странное и в какой-то степени обескураживающее. Я возвращался с «Франклина», когда Джонсон указал на птицу, маленькую неяркую птичку, которая обогнала нас, сделала круг над лодкой и полетела дальше: это определённо был буревестник и, вероятно, Ганемана. Но хотя я наблюдал за ним не без удовольствия, я внезапно понял, что мне всё равно. Мне было всё равно, как он называется.

- Мы ещё ни разу не видели буревестника Ганемана.

- Нет. Это-то меня и тревожит. Мне не следует сравнивать великое с малым, но приходилось слышать о людях, утративших веру: они просыпаются однажды утром и обнаруживают, что более не чувствуют приверженности к Символу веры, который надо будет прочесть прихожанам через несколько часов.

- Бывает и такое. В сравнении с этим история, приключившаяся с моим кузеном из графства Даун, имела последствия куда менее значительные, хотя всё равно удручающие. Он обнаружил - однажды утром, как вы говорите - что больше не любит молодую женщину, которой сделал предложение. Это была та же молодая женщина, с теми же физическими достоинствами и теми же хорошими манерами; она не сделала ничего предосудительного; но он не чувствовал к ней любви.

- И что сделал бедняга?

- Он женился на ней.

- Был ли этот брак счастливым?

- Много ли счастливых браков вы видите среди своих знакомых?

- Нет, - ответил Мартин, подумав. - Не сказал бы. Однако мой собственный очень счастлив; а с этим, - он кивнул в сторону «Франклина», - вероятно, станет ещё счастливее. Все матросы, ходившие на Нутку, говорят, что приз необычайно ценен. И иногда я задаюсь вопросом, насколько правомерно для меня, при наличии такой жены, прихода и обещания дальнейшего продвижения вести нынешнюю скитальческую жизнь, какой бы восхитительной она ни была, особенно в такой день, как сегодня.

Пробило шесть склянок, и они поспешили вниз по трапу.

- Входите, джентльмены, входите, - воскликнул Джек. Он всегда был несколько чрезмерно любезен с Мартином, которого не очень любил и приглашал не так часто, как следовало бы. Приход Киллика с кофе и его помощника с маленькими поджаренными ломтиками сушёных плодов хлебного дерева сгладил лёгкую, совсем лёгкую неловкость, и когда все удобно уселись, держа маленькие чашки и глядя на пологую арку из окон, образовывавших заднюю стену капитанской каюты, Джек спросил:

- Есть ли новости о вашем инструменте, мистер Мартин?

Он имел в виду сломанный альт, на котором Мартин играл прежде - играл посредственно, поскольку имел неточный слух и несовершенное чувство ритма. Никто не ожидал услышать его снова в этом путешествии, или, по крайней мере, до тех пор, пока они не придут в Кальяо; но военная фортуна привела в их руки француза-реставратора, ремесленника, сосланного в Луизиану за различные преступления, в основном тяжкие; сбежав из неволи, он присоединился к команде «Франклина».

- Гурен говорит, что мистер Бентли обещал ему кусок бакаута, как только у него появится свободная минутка; тогда работа займёт всего полдня, плюс время, чтобы высох клей.

- Очень рад, - сказал Джек. - Нам надо будет как-нибудь поиграть побольше. Но я хотел спросить ещё кое-что, вы ведь много знаете о различных религиозных течениях, насколько я помню?

- О да, сэр, потому что в те времена, когда я был всего лишь священником без прихода, - Мартин поклонился своему патрону, - я перевёл всю замечательную книгу Мюллера, переписал перевод набело, присутствовал при печати и внёс правки в два комплекта гранок; каждое слово я перечитал по пять раз, и мне попадались весьма любопытные секты. Например, асцитанты, которые танцевали вокруг надутого винного меха.

- Я хотел бы узнать о книппердоллингах.

- О наших книппердоллингах?

- О книппердоллингах вообще: я не имею в виду кого-то определённого.

- Ну, сэр, исторически они были последователями Бернхарда Книппердоллинга, одного из тех мюнстерских анабаптистов, которые крайне далеко зашли в своём недомыслии, навязывая равенство и общность имущества, а затем и полигамию - у Иоанна Лейденского было четыре жены одновременно, одна из них дочь Книппердоллинга - и боюсь, что за этим последовал непорядок ещё худший. Однако, я думаю, от них мало что осталось в смысле доктринального наследия, разве только что-то сохранилось у социниан и меннонитов, с чем далеко не все согласны. Те, кто называет себя так в настоящее время, являются потомками левеллеров. Левеллеры, как вы помните, сэр, были партией с сильными республиканскими взглядами во время Гражданской войны; они хотели уничтожить различия между общественными слоями, приведя нацию к равенству; и некоторые из них желали, чтобы земля была общей - никакой частной собственности на землю. Они причиняли много беспокойства армии и государству, снискали совершенно дурную славу и в конечном итоге их деятельность была пресечена, остались лишь несколько разрозненных общин. Я считаю, что левеллеры как организация не отличались религиозным единством, в отличие от социального или политического, хотя и не думаю, что кто-либо из них принадлежал к государственной церкви; тем не менее, некоторые из этих оставшихся общин образовали секту со странными представлениями о Троице и неприятием крещения младенцев; а чтобы избежать ненависти, которую вызывало имя левеллеров, и, конечно же, преследований, они назвали себя книппердоллингами, думая, что это более респектабельно или, по крайней мере, достаточно туманно. Я полагаю, что они очень мало знали о религиозном учении книппердоллингов, но сохранили традиционные знания об их представлениях о социальной справедливости, поэтому и посчитали такое название подходящим.

- Удивительно, - заметил Стивен после паузы, - что «Сюрприз» с его многочисленными сектами оказался таким мирным судном. Конечно, между сифианами и книппердоллингами в Ботани-Бэй наблюдалась некоторая дисгармония - и попутно я хочу ещё раз напомнить, сэр, что если бы команде выдавали круглые, а не квадратные тарелки, раздоры были бы ещё менее серьёзными; следует учитывать, что квадратная тарелка имеет четыре угла, каждый из которых делает её чем-то большим, чем просто орудие для нанесения тупых ударов.

По вежливому наклону головы капитана Обри и отсутствующему выражению его лица он понял, что квадратные тарелки, выданные «Сюрпризу» после его захвата у французов в 1796 году, сохранят свои смертоносные углы до тех пор, пока Джек или любой другой здравомыслящий морской офицер будет им командовать; негоже менять традиции королевского флота из-за нескольких разбитых голов. Стивен продолжил:

- ... Но в целом разногласий нет вообще; тогда как очень часто малейшее различие во мнениях приводит к настоящей ненависти.

- Возможно, это потому, что они стараются оставлять свои особые обычаи на берегу, - предположил Мартин. - Траскиты - иудействующая секта, и в Шелмерстоне они с отвращением отказались бы от окорока, а здесь постоянно едят свинину в виде солонины, да и свежую, если удаётся её достать. Помимо этого, когда мы по воскресеньям оснащаем церковь, они и все остальные с большой охотой поют англиканские псалмы и гимны.

- Что касается меня, - заявил капитан Обри, - я воообще не понимаю, как можно не любить человека за его убеждения, особенно если он родился с ними. Я нахожу, что могу прекрасно ладить со всеми, будь то иудеи или даже... - он успел произнести первое «П» слова «паписты», так что в итоге у него получились «пиндусы».

Но едва это достигло ушей Стивена, как пронзительный крик и звон стекла разрядили неловкость: юный Артур Уэделл, ровесник Рида, бывший заложник, живший и столовавшийся в мичманской берлоге, провалился в каюту через световой люк.

Рид долгое время был лишён общества молодёжи и очень тосковал по нему, несмотря на то, что его часто приглашали в кают-компанию и капитанскую каюту; Нортон, хотя и был крупным парнем для своего возраста, поначалу слишком стеснялся, чтобы быть хорошим товарищем по мичманской берлоге, но теперь, когда к ним присоединился Артур, его застенчивость полностью исчезла, и эти трое юнцов шумели как тридцать; они вопили и хохотали до глубокой ночи, играли в крикет на жилой палубе - если гамаки были убраны, или в футбол в пустой мичманской берлоге по левому борту - если не были; но чтобы кого-то из них зашвырнули в капитанскую каюту - это было впервые.

- Мистер Грейнджер, - распорядился Джек, когда выяснилось, что Уэделл не получил серьёзных повреждений, а лейтенанта вызвали с бака. - Мистер Уэделл немедленно отправляется на топ бизань-мачты, мистер Нортон - на фок, а вам придётся загнать мистера Рида на грот. Они будут сидеть там, пока я не прикажу им спуститься. Позовите плотника или моего столяра, если мистера Бентли нет поблизости.

- Я редко видел такую восхитительную погоду в месте, которое, насколько я знаю, именуется жарким тропическим поясом, - заметил Стивен, обедая, как обычно, у капитана. - Благоухающие зефиры, спокойный океан, определённо два буревестника Ганемана и, возможно, ещё третий.

- Это очень здорово для пикника с дамами на озере, особенно если они разделяют твою страсть к необычным птицам; но должен тебе сказать, Стивен, что эти твои благоухающие зефиры не продвигали судно и на семьдесят морских миль от полудня до полудня за последние четыре дня. Конечно, одни мы могли бы идти немного быстрее, но, очевидно, мы не можем оставить «Франклин»; а с нынешним оснащением ходок из него cкверный.

- Я заметил, что вы заменили его изящный большой треугольный парус сзади.

- Да. Теперь, когда мы продвинулись с нижними мачтами, мы не можем позволить себе оставить этот длинный латинский рей: он нам нужен для брам-стеньг. Скоро ты увидишь, как двойная временная грот-мачта будет заменена на другую, не столь чудовищную, которую собрали из всех мыслимых деталей мистер Бентли и тот спасённый нами замечательный плотник: топ, боковые брусья, шпор, боковые фиши, чиксы, передняя фиша и кант-писы, всё соединено в замок или на шипах и скреплено болтами, бугелями и вулингами; в законченном виде она явит собой прекрасное зрелище и будет прочной, как ковчег завета. Затем, когда она окажется на месте, то при том, что у нас уже есть достойные фок и бизань, мы сможем поднять стеньги и те самые брам-стеньги, о которых я тебе говорил. Тогда получится выжать из имеющегося ветра всё. Как же я хочу увидеть бом-брамсели «Франклина»! Я поклялся не прикасаться к скрипке, пока они не будут поставлены.

- Я смотрю, ты очень торопишься в Перу.

- Конечно, тороплюсь. И ты бы заторопился, если бы заглянул в хлебную и винную кладовые, а также прикинул, сколько у нас воды, и подсчитал бочки со свиной и говяжьей солониной, со всеми-то этими новыми людьми на борту. Прежде всего вода. У нас не было времени пополнить запасы в Моаху, иначе «Франклин» ускользнул бы. А он свою воду откачал за борт, и теперь нам придётся туго. Всё, что можно сделать - это запретить выдачу пресной воды для стирки одежды или других целей: только небольшой рацион для питья - никаких питьевых бочонков тут и там - и самая малость для вымачивания солонины, чтобы удалить ту соль со свинины и говядины, которую не уберёт полоскание в сетке за бортом.

- Но раз мы в состоянии идти намного быстрее, почему бы тебе не выделить малую толику «Франклину», а самому прибавить ходу, и пусть он следует за нами? В конце концов, Том нашёл дорогу сюда; наверняка найдёт и обратно.

- Ну что ты говоришь, Стивен. Мой план состоит в том, чтобы вооружить его нашими карронадами и крейсировать вместе, перехватывая все суда, идущие из Китая, китобоев или торговцев пушниной, какие только попадутся, а затем отправить «Сюрприз» в Кальяо с одним или двумя кораблями, которые, я надеюсь, удастся изловить, чтобы сбыть их там, а ты сможешь сойти на берег. Командовать будет Том - в Кальяо к нему привыкли, он по пути много призов захватил - а судно как раз поддержит свою репутацию приватира. И пока ты будешь заниматься своими делами, а Том - загружать продовольствие, воду и прочие припасы, я буду крейсировать один вдали от берега, время от времени присылая захваченные корабли или в крайнем случае шлюпку. Но если мы не поднимем больше парусов, то не доберёмся туда прежде, чем умрём от жажды и голода; вот почему я так хочу увидеть «Франклин» со всеми мачтами, наконец похожим на христианский корабль, а не на какое-то чёртово недоразумение.

- Я тоже, честное слово, - сказал Стивен, думая о своих листьях коки. - Жду не дождусь.

- Потерпи ещё день-два, и ты увидишь его бом-брамсели. И в тот же вечер устроим концерт - может быть, даже споём!

В тот момент Стивен удивился, что Джек позволяет себе говорить так бездумно, искушая судьбу, которую почти всегда умиротворял словами «возможно», «если повезёт», или «если прилив и погода позволят»; так что Стивен, будучи к тому времени заправским моряком, по крайней мере в смысле некоторой суеверности, был скорее огорчён, чем удивлён, когда рано утром следующего дня на ногу мистера Бентли упал с марса тяжёлый деревянный молоток. Рана была не опасна, но на некоторое время приковала плотника к койке, а тем временем его команда, к большому сожалению, рассорилась с плотником с «Франклина». Капер забрал его с гулльского китобоя, и он говорил на йоркширском диалекте, почти совершенно непонятном для моряков с запада, из Шелмерстона, которые смотрели на него с неприязнью и подозрением, как на нечто немногим лучше иностранца - французской собаки или турка.

Поэтому работа продвигалась медленно, и это касалось не только мачты, но и бесчисленных задач, ожидавших её установки; и столь же неторопливо, если не сказать больше, два корабля ползли по спокойному морю, и погода была той самой, для пикника. Стивен, хотя и всей душой стремился в Южную Америку, был рад этому; он возлежал голым на солнце и даже плавал с Джеком по утрам; радовалось и большинство матросов - они предавались подробному подсчёту стоимости «Франклина» и тех товаров, что он забрал со своих призов, и делили общую сумму в соответствии с долей каждого; радовались бы и мичманы, но на них карающей дланью обрушился капитан. Футбол был отменён, крикет запрещён, и им теперь приходилось неукоснительно выполнять свои обязанности: замерять высоты светил направо и налево, вычислять пройденный путь (который редко достигал пятидесяти миль за сутки), аккуратно и разборчиво заполнять свои журналы. Никаких помарок не допускалось, а ошибка в логарифме означала лишение ужина; ходили они босиком или в шлёпанцах, и редко разговаривали громче шёпота.

Стивен в эти дни часто заходил в каюту мистера Бентли, чтобы сделать перевязку и наложить припарку на пострадавшую ногу, и иногда слышал, как Дютур в каюте рядом разговаривает со своим соседом боцманом или с зашедшими в гости Грейнджером или Видалем; а также довольно часто с другими, в основном с баковыми матросами, отдыхавшими после вахты. Стивен не особо вслушивался, но заметил, что когда Дютур общался с одним или двумя людьми, его голос звучал как при самом заурядном разговоре - на самом деле, не совсем заурядном, так как он был прекрасным собеседником - но когда присутствовало несколько человек, то он имел обыкновение обращаться к ним на повышенных тонах и говорить долго, очень долго. И не было похоже, что им это не нравится, хотя что можно сказать нового о равенстве, братстве людей, врождённой доброте и мудрости человеческой природы, свободной от угнетения; но с другой стороны, думал доктор, слушатели Дютура, по большей части книппердоллинги, привыкли к гораздо более длинным речам дома.

Врождённая мудрость мистера Бентли подсказала ему, что если он задержится в докторском списке ещё немного, то новичку достанутся все лавры за грот-мачту «Франклина», которая уже близка к завершению, несмотря на упрямство плотницкой команды; а такого он, даже будучи хорошим и доброжелательным человеком, допустить не мог. Несмотря на боль, он перешёл на приз утром, после похорон последних из пострадавших франклинцев. Люди с капера пробыли вместе не так долго, чтобы образовать сплочённую команду, и покойников спускали за борт без особых церемоний и заметной скорби, хотя среди общего безразличия Дютур сказал несколько слов, встреченных одобрительными кивками его бывших соплавателей, после чего они вернулись к работе; все они добровольно вызвались временно служить на «Сюрпризе» - в основном, как считалось, ради табака.

Мистер Бентли успел вовремя. Капитан уже поднялся на борт «Франклина», намереваясь воспользоваться спокойным морем для выполнения деликатной операции по подъёму новой мачты с помощью старой, составной, поскольку в настоящее время ни на одном из кораблей не из чего было соорудить мачтовый кран. При благоприятной погоде, деятельном и весьма сведущем шкипере, а также деятельном и весьма сведущем первом лейтенанте - причём оба умеют гонять людей и в хвост и в гриву - определённо будет не до насмешек над йоркширским диалектом; терять время явно никто не станет, так что плотник взобрался на борт и прохромал на своё место у шпора новой грот-мачты.

Почти все сюрпризовцы находились на борту «Франклина», готовые тянуть концы или собирать обломки в отнюдь не невероятном случае аварии, так что перевозить Бентли пришлось Стивену на своём ялике, и это было ужасно. Доставив плотника, он забрал Мартина. Медикам не было места на переполненной, оживлённой, беспокойной палубе с тянувшимися во все стороны тросами, где они могли помешать везде, где бы ни оказались. В любом случае, поскольку те франклинцы, что оставались на своём корабле, теперь были либо вылечены, либо похоронены, миссия Мартина там закончилась.

Кок фрегата, славный чернокожий красавец без одной ноги, и бородатый траскит помогли им подняться на борт; Мартин нёс свой починенный альт. Оставив ялик в более умелых руках, медики некоторое время стояли, облокотившись на поручень, и наблюдали за происходящим на другой стороне.

- Я рад бы объяснить, чем они заняты, - сказал Стивен. - Но это гораздо сложнее, чем работа с мачтовым краном, а поскольку вы ограниченно владеете моряцким языком, то, возможно, не сможете меня понять. Мало того, я даже могу ввести вас в заблуждение.

- Как тихо, - заметил Мартин. Непривычно тихо: фрегат мягко приподнимается и опускается на волнах, реи и такелаж перешёптываются; но не слышно ни плеска или журчания воды, ни пения ветра, и едва ли хоть слово от нескольких матросов на борту, собравшихся на баке и пристально глядящих на «Франклин».

- Так тихо, - заговорил Стивен несколько минут спустя, - что я думаю воспользоваться этим и спокойно заняться письмом. Скоро там раздастся топот, как от диких зверей, и вопли «закрепляй», «стоп» и «эй, на топе».

«Моя дорогая», - писал он, продолжая незаконченный лист. - «Я только что переправил Натаниэля Мартина обратно, и боюсь, он сожалеет о своем возвращении. Ему было приятнее столоваться с Томом Пуллингсом на призе, и в тех немногих случаях, когда он возвращался, чтобы помочь мне или присутствовать на каком-то особом обеде, я замечал, что он как будто чувствует себя в кают-компании ещё более стеснённо, чем прежде. К нам теперь присоединился подшкипер из бывших заложников, недавно выписанный из лазарета, и громкая самоуверенная весёлость суперкарго, торговца и этого подшкипера угнетает Мартина; и нельзя сказать, что разговоры наших двух исполняющих обязанности лейтенантов вносят какое-то разнообразие; оба они в высшей степени уважаемые люди, но у них недостаточно опыта участия в подобных сообществах, чтобы призвать новичков к порядку, так что в отсутствие Тома это место больше похоже на общий стол в какой-нибудь второразрядной портсмутской таверне, чем на кают-компанию военного корабля. Офицеры довольно часто приглашают Дютура, и он действительно внушает определённое уважение; но, к сожалению, он изрядный болтун и, несмотря на наличие довольно существенных сдерживающих факторов, склонен вдаваться в философские размышления, которые слишком близко подходят к политике и религии, причём политике утопического пантисократического толка и религии в виде некоего туманного деизма; и то и другое огорчает Мартина. Бедняга сожалеет об отсутствии Дютура и страшится его присутствия. Я надеюсь, что наши обеды (поразительно, насколько продолжительное время приходится проводить за столом, будучи запертым в тесном помещении с другими членами кают-компании; оно кажется ещё более продолжительным, когда некоторые из них рыгают, пускают газы и чешутся) станут более терпимыми, когда вернётся Том - я предполагаю, что приз будет продан на берегу - и когда Джек будет регулярно обедать с нами.

Но даже в этом случае я не думаю, что участи Мартина можно будет позавидовать. На этом корабле всегда существовало предубеждение против него как духовного лица, человека, приносящего неудачу; а теперь, когда стало известно, что он в самом деле священник, настоятель двух приходов Джека, предубеждение усилилось. С другой стороны, как человек с некоторым образованием, знакомый с древнееврейским, греческим и латынью, он неподходящая компания для наших сектантов: в случае теологических разногласий, расхождений в толковании первоисточника, они окажутся совершенно безоружны. И, разумеется, он по определению против разноверия и положительно относится к епископальной системе и десятине, равно как и к крещению младенцев, неприемлемому для многих наших соплавателей. В то же время он, будучи тихим и погружённым в себя, полностью лишён кипучего дружелюбия, которое так естественно присуще Дютуру. На борту признают, что он хороший человек, добрый и отзывчивый помощник хирурга, а в предыдущих плаваниях ещё и помогал матросам сочинять письма или прошения (теперь для того и другого мало поводов, и наши немногочисленные неграмотные обычно идут к мистеру Адамсу). Но отношение к нему нельзя назвать сердечным. Раньше он был беден, явно беден и жалок; теперь он по меркам нижней палубы богат; и некоторые подозревают, что он чересчур зазнался. Но помимо этого, известно - а на корабле после первых пары тысяч миль становится известно всё - что капитан не особенно к нему расположен; а в море мнение капитана так же важно для его команды, как мнение абсолютного монарха для его двора. Не то чтобы Джек когда-либо проявлял к нему хоть малейшее неуважение, но присутствие Мартина сковывает его; у них мало что есть сказать друг другу; короче говоря, Мартин не справился с задачей подружиться с ближайшим компаньоном своего друга. Я полагаю, что подобные попытки редко бывают успешными, и, возможно, Мартин даже никогда ничего такого и не предпринимал. Как бы то ни было, они не друзья, и это означает, что матросы смотрят на него с меньшим уважением, чем он, по моему мнению, заслуживает. Это удивительно; должен сказать, я думал, что они будут относиться к нему лучше. Возможно, поскольку тут замешаны многие из нынешней команды, причина в какой-то степени заключается в злосчастной десятине, для них возмутительной; а он теперь один из тех, кто получает или будет получать ненавистный налог.

В любом случае, я боюсь, что он теряет вкус к жизни. Счастье, которое он испытывал при виде птиц и морских существ, покинуло его; а образованному человеку, не находящему услады в натурфилософии, не место на корабле, если только он не моряк.

И всё же я помню его в прежних плаваниях, при тех же обстоятельствах, радующегося далёкому киту или гигантскому буревестнику - его лицо сияло, а единственный глаз сверкал от удовольствия. Тогда он был совсем без гроша, не считая ничтожного жалованья; теперь же, когда причина и следствие кажутся до глупого очевидными, я склонен винить его благосостояние. Ныне ему принадлежат два прихода, хотя он ещё не воспользовался ими, и то, что можно назвать справедливой долей призовых денег; с мирской точки зрения он гораздо состоятельнее, чем когда-либо прежде; пусть это не влияет на его значимость на борту, но будет влиять на суше, и он, похоже, преувеличивает то счастье, которое могут принести комфорт и солидное положение - то, чего он нетерпеливо ждёт от берега, и что вознаградит его за разочарования, которые он претерпел в море. Боюсь, я разочаровал его, как и...» - Стивен остановился, держа перо на весу и думая о Клариссе Оукс, молодой женщине, к которой был очень привязан - каторжнице, сосланной за убийство; совершив побег, она отплыла на фрегате из Сиднейской бухты в Моаху. С улыбкой он размышлял о ней, а затем перешёл на двусмысленные отношения с ней Мартина, что также могло сильно повлиять на настроение команды. Если священник грешит (в чём Стивен никоим образом не был уверен), его грех умножается с каждой читаемой проповедью. - «... Как и другие люди, несомненно включая и его самого. К тому же, как многие бедняки, он почти наверняка имеет ошибочное мнение относительно влияния богатства на счастье, если не считать первый всплеск восторга от обладания: он говорит о деньгах гораздо чаще, чем прежде, и чаще, чем это уместно; и на днях, рассуждая о своём практически идеальном браке, проявил крайнее легкомыслие - заявил, что тот будет ещё счастливее с долей нынешнего приза.»

Стивен опять остановился, и в царящей на корабле тишине услышал, как Мартин играет на альте в своей каюте, выходящей в кают-компанию: восходящая гамма, довольно верная, затем нисходящая, более медленная и менее решительная, которая закончилась протяжным, слегка фальшивым си-бемоль, бесконечно печальным.

«Мне не нужно говорить тебе, моя дорогая, - продолжал он, - что, пусть я и рассуждаю о деньгах как крайний аскет, я не презираю и никогда не презирал достаток; я имел в виду исключительно взаимосвязь изобилия и счастья, и я свят для тебя[9] только после двухсот фунтов в год».

Альт замолчал, и Стивен, заперев бумаги, перешёл в капитанскую каюту; он растянулся на покрытом подушками рундуке у кормовых окон, некоторое время полюбовался пляшущими над головой солнечными зайчиками и заснул. Его разбудил, как и подсказывал давний опыт, топот диких зверей при подъёме шлюпок «Сюрприза»: хриплые вопли - «ах ты, чучело безмозглое» - резкая трель боцманского сигнала - стук блоков выбранных до предела талей - «теперь потихоньку, потихоньку, Уильям» (Грейнджер своему порывистому молодому племяннику) - но затем вместо обычных возгласов «стоп» и «закрепляй» внезапно раздался общий радостный крик, сопровождаемый добродушным смехом. «Что это может значить?» - спросил себя Стивен, и пока подбирал подобающий моряку ответ, подавленный смешок дал ему понять, что в каюте кто-то есть. Это были Эмили и Сара, стоявшие бок о бок в своих белых платьицах без рукавов.

- Мы тут уже давно, сэр, - сказала Сара. - А вы всё размышляете. Капитан говорит, хотите ли вы увидеть причуду?

- Чудо, - поправила Эмили.

- Причуду, - повторила Сара, добавив шёпотом: - Чучело безмозглое.

- Вот вы где, доктор, - воскликнул капитан, когда Стивен, по-прежнему с видом полного непонимания, поднялся на палубу. - Ты спал?

- Вовсе нет, - ответил Стивен. - Я очень редко сплю.

- Ну, даже если бы спал, вот зрелище, способное разбудить даже посланников к эфесянам[10]. Посмотри за подветренную раковину. Подветренную раковину.

- Иисус, Мария и Иосиф, - воскликнул Стивен, наконец узнав «Франклин». - Как он преобразился! У него три высокие христианские мачты и огромное количество парусов - какое великолепие на солнце! Паруса всех видов, я не сомневаюсь, включая брам-бом-брамсели.

- Именно так, ха-ха-ха! Никогда бы не подумал, что это можно сделать за такое время. Он их поставил едва ли пять минут назад, а уже приблизился к нам на кабельтов. Славное маленькое судёнышко, честное слово. Пора и нам поставить свои. Мистер Грейнджер, - уже громче, - думаю, нам следует показать им наши бом-брамсели.

Бом-брамсели «Сюрприза», которые ставились летучими, уже были привязаны к своим реям, фалы закреплены посередине реев и пристроплены к правому ноку; матросы проявляли нетерпение, но никто не прикасался к концам, пока мистер Грейнджер не крикнул: «Ну, Джордж, выбирай!», и длинные тонкие реи буквально взмыли вверх через такелаж, всё выше и выше, сквозь паутину снастей до топа стеньги, где лёгкий и ловкий Абрахам Доркин обрезал тонкую стропку, удерживающую фал у нока, развернул рей горизонтально над брам-реем, пристропил его там, закрепил на брам-рее шкотовые углы паруса, отдал стропы и крикнул: «Готов!»

Его голос почти слился с теми, что раздались с фок- и бизань-мачты, и бом-брамсели вспыхнули одновременно, сразу же наполнившись лёгким ветром. Сюрпризовцы радостно закричали; с другой стороны им вторили усталые франклинцы; Джек повернул сияющее лицо к Стивену; синева его глаз удивительным образом стала ещё ярче, чем прежде.

- Разве это не здорово? - воскликнул он. - Теперь мы наконец-то можем устроить концерт.

- Действительно здорово, клянусь, - отозвался Стивен, удивляясь всеобщей радости. Конечно, корабли, особенно «Франклин», стали гораздо красивее: теперь над ними громоздились вертикальные облака, состоящие из упорядоченных белых фрагментов, отчего корпуса стали казаться стройными и изящными; он смотрел, а солнце светило на «Франклин» сильнее обычного, и стаксели отбрасывали яркие плавно изогнутые тени на нижние прямые паруса, марсели и брамсели. Действительно, очень красиво; и, похоже, ход судна едва заметно ускорился, а крен от ветра стал чуть больше.

- Мистер Рид, - позвал Джек. - Прошу вас, бросьте лаг.

- Есть бросить лаг, сэр, - ответил Рид, по-прежнему само воплощение долга и послушания. Последовала обычная церемония: брошенный с подветренной раковины лаг плюхнулся в воду и неспешно проплыл за корму, пока не отдалился настолько, что ему уже не могли помешать мелкие завихрения, создаваемые движением «Сюрприза»; все матросы следили за ним с самым пристальным вниманием. В тот момент, когда нулевая отметка перескочила через поручень, Рид крикнул «Давай»; Нортон перевернул двадцативосьмисекундные песочные часы и поднёс их к глазам. Когда упала последняя крупинка, он рявкнул «Стоп», и Рид придержал линь чуть позади второго узла. Старшина, державший катушку, дёрнул линь - штифт выскочил, и лаг поплыл на боку - после чего стал сматывать лаглинь. Рид опытным взглядом прикинул расстояние между точкой, где зажал линь, и вторым узлом.

- Два узла и чуть больше одного фатома, сэр, с вашего позволения, - доложил он капитану, обнажив голову.

- Спасибо, мистер Рид, - сказал Джек и повернулся к Стивену:

- Вот, доктор: вы не изумлены? Два узла и немного больше одного фатома!

- Крайне изумлён; но, помнится, бывало и быстрее.

- Бог с тобой, конечно, бывало, - воскликнул Джек. - Я говорю не об абсолютной скорости, а об относительной, той скорости, которую может обеспечить этот твой жалкий зефир. Господи, да если мы оба можем делать больше двух узлов при ветре, который едва колеблет пламя свечи, то мало кто сумеет уйти от нас, разве только у него есть крылья или семьдесят четыре орудия. - «Верно, правильно», - сказал кто-то на шкафуте, а оба рулевых и их старшина усмехнулись.

- Конечно, погоня это всегда радостно, - заявил Стивен со всем подвластным ему энтузиазмом; и после паузы, в течение которой он осознал, что не оправдал надежд, продолжил:

- По поводу нашего концерта: у тебя есть какие-то определённые мысли?

- О, старые и любимые вещи, конечно, - ответил Джек. - Я помню, как давным-давно, когда мы выходили из Порт-Маона на «Софи», ты рассказал мне про испанскую поговорку: «Да не случится ничего нового». Я тогда подумал, что она очень хорошо подходит для флота; и почему бы не приложить её и к музыке.

Они начали вечер с очень старой любимой вещи - дуэта скрипки и виолончели Бенды в до миноре, и сыграли его необычайно хорошо. Этому очень поспособствовали неподвижная палуба под виолончелью и радость, поселившаяся в сердце скрипача; и они бы довели его до необычайно прекрасного финала, не ввались в каюту Киллик - он споткнулся о маленький табурет, который не увидел из-за подноса, и лишь поистине жонглёрский трюк помог ему спасти ужин.

Когда-то этот ужин состоял из поджаренного сыра в необыкновенно изящном лоточке на шесть порций из ирландского серебра с крышкой, установленном на спиртовке для сохранения блюда горячим; лоток был прежним и так же сиял благородным блеском, но содержал лишь кашицу из толчёного сухаря с малым количеством козьего молока, слегка присыпанную тёртой сырной коркой, чуть подрумяненной сверху раскалённым железным ядром с ручкой, так что слабый запах чеддера ещё чувствовался.

Джек Обри весил шестнадцать или семнадцать стоунов, а Стивен едва ли девять[11], и во избежание скучных сцен с самопожертвованием, протестами против него и последующих пустопорожних разговоров давно было решено, что блюдо делится сообразно весу едоков; посему Джек доедал уже четвёртую порцию, попутно заканчивая описание замечательных мореходных качеств «Франклина» и «Сюрприза».

-... Так что, как я уже сказал, хотя в настоящее время течение против нас, почти наверняка могу обещать, что мы сможем идти с этим ветром не хуже любого другого судна; судя по небу и барометру, я не удивлюсь, если завтра мы достигнем пяти узлов. А когда приблизимся к экватору, нам, как ты знаешь, будет помогать противотечение.

- Тем лучше, - откликнулся Стивен. - Что скажешь о нашем Боккерини в ре мажоре? Этот менуэт крутится у меня в голове последние два-три дня; но нам ещё нужно отработать адажио.

- С огромным удовольствием, - сказал Джек. - Киллик, эй, Киллик! Очисть палубу и принеси ещё графин портвейна.

- Его остаётся совсем мало, сэр, - пробурчал Киллик. - Эдак нам придётся играть побудку вашему праздничному восемьдесят девятого года или довольствоваться грогом.

- Сыграй ему побудку, Киллик: давай жить, пока живы.

Когда уязвлённый и источающий неодобрение Киллик ушёл, Джек продолжил:

- Я тут вспомнил Клариссу Оукс. Ты говорил, что она сказала нечто в этом роде на латыни и перевела это для мужа. Господи, Стивен, какая прекрасная молодая женщина. Как постыдно я её вожделел; но так нельзя, конечно, не на моём собственном корабле. И думаю, бедный Мартин был очень увлечён ею. Но глазки никто никому не строил. Как бы то ни было, очень надеюсь, что она будет счастлива с Оуксом. Возможно, он не совсем ровня ей, но моряк сносный.

- Мало же знаю о портвейне, - сказал Стивен. - Восемьдесят девятого года - он какой-то особенный?

- Довольно неплох, - ответил Джек. - Но я люблю его из-за воспоминаний. Когда я его пью - всегда думаю о том знаменитом противостоянии с испанцами[12].

- Дорогой друг, тут у тебя передо мной преимущество.

- Правда? Ну, я невероятно рад, что мне известно нечто, тебе неведомое. Это было связано с заливом Нутка, местом, куда отправляются торговцы пушниной. Капитан Кук, этот великий человек, открыл его во время своего последнего плавания, когда шёл вдоль северо-западного побережья Америки; и наши люди торговали там и на севере в течение многих лет, когда испанцы внезапно заявили, что это продолжение Калифорнии, а значит, принадлежит Испании. Они прислали из Мексики двадцатишестипушечный фрегат и захватили английские корабли и поселение. Когда новость достигла Англии, поднялся большой шум, тем более, что нас накануне разбили в Америке; все были в ярости - мой кузен Эдвард выступил в парламенте вне себя от гнева и заявил, что Англия катится к чертям, и палата устроила ему овацию - а когда испанцы не захотели прислушаться к нашим доводам, министерство начало в крайней спешке готовить корабли, набирая экипажи с помощью принудительной вербовки, а также закладывать новые. Господи, как мы были счастливы - мы, моряки, оказавшиеся на берегу после американской катастрофы! Вчера я был всего лишь жалким помощником штурмана даже без половинного жалованья, угрюмым, тоскующим, который грустно сидел на берегу и добавлял своими слезами соли в горькие воды, а на следующий день превратился в лейтенанта Обри, пятого на «Куин», покрытого славой и золотыми галунами - по крайней мере настолько, насколько смог получить в кредит. Это была необыкновенная удача для меня, и для страны тоже.

- Несомненно, так и было.

- Я имею в виду, что это произошло исключительно вовремя, потому что когда французы чуть позже объявили нам войну, у нас уже был хорошо укомплектованный и оснащённый флот, чтобы справиться с ними. Слава испанцам и Нутке.

- Безусловно. Но Джек, я могу поклясться, что твоё назначение датировалось 1792 годом. Софи показывала мне его с такой гордостью. А наше вино 1789 года.

- Конечно. Именно тогда началось противостояние - как только эти нечестивые псы захватили наши корабли. Переговоры и перевооружение продолжались до девяносто второго, когда испанцы пошли на попятный, как и в случае с Фолклендами незадолго до того. Но началось всё в восемьдесят девятом. Заветная дата для меня: замечательный год, и я возлагал на него большие надежды, как только новости достигли Англии.

Он немного помолчал, потягивая портвейн и улыбаясь своим воспоминаниям; затем спросил:

- Стивен, а что ты делал в восемьдесят девятом?

- О, - неопределенно протянул Стивен. - Я изучал медицину. - С этими словами он поставил бокал и отправился в кормовую галерею. Он действительно изучал медицину, расхаживая по палатам Отель-Дьё[13], но также проводил немало времени, бегая по улицам Парижа с головой, кружащейся от невообразимо счастливого возбуждения, даже, скорее, экзальтации, на заре революции, когда казалось, что вот-вот воплотятся все бескорыстные и благородные идеи свободы, и взойдёт солнце новой, бесконечно более прекрасной эпохи.

Вернувшись, он обнаружил, что Джек раскладывает на пюпитрах партитуру следующего дуэта. Как и многие люди крупного сложения, Джек иногда мог быть чувствительным, как кошка; он понял, что задел какую-то болевую точку - при том, что Стивен всегда ненавидел вопросы - и теперь был особенно предупредителен, раскладывая листы, наливая Стивену ещё вина; а когда они начали играть, старался сделать так, чтобы скрипка помогала виолончели, уступая ей в мелочах, заметных людям, погружённым в свою музыку, как мало кому ещё. Они продолжали играть, и только один раз Джек поднял голову от партитуры: корабль накренился на полпояса, и сквозь звучание струн стал слегка пробиваться шум такелажа. В конце аллегро он заметил, переворачивая страницу смычком:

- Мы делаем четыре узла.

- Я думаю, мы можем сразу пойти на приступ адажио, - сказал Стивен. - Ветер попутный, и у нас получается хорошо как никогда.

Они перешли к следующей части - виолончель благородно гудела - и продолжали без пауз, то разделяясь, то соединяясь, то отвечая друг другу, без единой помарки или фальшивой ноты до полного удовлетворения в финале.

- Прекрасно, прекрасно, - сказал Дютур; они с Мартином стояли в тёплой темноте позади светового люка, одни на квартердеке, не считая Грейнджера и матросов у штурвала. - Я и не подозревал, что они могут играть так хорошо - никакого соперничества и стремления к превосходству; скажите, кто из них виолончель?

- Доктор Мэтьюрин.

- А капитан Обри, конечно, скрипка; восхитительный тон, восхитительный смычок.

Мартину не нравился Дютур в кают-компании: он считал, что француз слишком разговорчив и склонен разглагольствовать на публике, и что его идеи, пусть и преисполненные благих намерений, на самом деле губительны. Но тет-а-тет Дютур был приятным собеседником, и Мартин довольно часто выходил с ним на палубу.

- Вы сами играете, сэр, я правильно понимаю? - спросил он.

- Да. Можно сказать, что играю. Мне далеко до капитана, но, немного попрактиковавшись, думаю, я смог бы сыграть при нём вторую скрипку и не слишком опозориться.

- У вас есть с собой скрипка?

- Да, да. Она в моем рундуке. Человек, который чинил ваш альт, обновил колки как раз перед нашим отправлением с Молокаи. Вы часто играете у капитана?

- Играл, хотя я посредственный исполнитель. Я принимал участие в квартетах.

- Квартеты! Вот счастье! Это как жизнь в самом сердце музыки.