Море винного цвета

Глава 6

- Я могу тебя покинуть, но только крайне неохотно, - заявил Стивен, сидя в капитанской каюте «Франклина».

- Спасибо за такую любезность, - отозвался Джек с лёгким оттенком раздражения. - И я очень тебе признателен, но мы проходили через это уже множество раз, и я вынужден снова тебе напомнить, что в данном случае у тебя нет выбора. Ты отправишься в Кальяо с остальными, как только всё будет готово.

- Мне не нравится состояние твоего глаза и ноги, - продолжил Стивен. - Что до раны на голове, она хоть и выглядит страшно, но вряд ли опасна. Осмелюсь предположить, что на протяжении нескольких недель она будет болеть, и волосы у тебя поседеют на дюйм-другой по обеим сторонам, но не думаю, что следует бояться каких-либо осложнений.

- Из-за неё я до сих пор временами плохо соображаю и раздражаюсь, - сказал Джек, а затем немного наигранно, как свойственно всем, кто намеренно меняет тему, продолжил:

- Стивен, если объявится Сэм, хотя это, конечно, маловероятно - с чего бы ему, да и в Перу ли он сейчас вообще? Но если вдруг он объявится, передай ему мой сердечный привет и скажи, что я собираюсь прибыть на «Франклине», и мы будем очень рады, если он отобедает с нами. И в этом случае, я имею в виду, если вы встретитесь, в чём я сомневаюсь - пожалуйста, спроси его, что нам делать с чёрными, которых мы захватили на «Аласторе». Они ни в коей мере не моряки и по сути совершенно бесполезны для нас. Но они были рабами, а Перу рабовладельческая страна, поэтому я не хотел бы просто высадить их на берег, где их, вероятно, схватят и продадут. Подобная возможность мне особенно претит оттого, что сейчас, оказавшись на английском судне, они, насколько я понимаю, стали свободными людьми. Не знаю, насколько это согласуется с обычаями работорговли, но я трактую закон именно так.

- Ты несомненно прав: подобный случай был в Неаполе, где несколько рабов пробрались на борт военного корабля и завернулись в корабельный флаг. Их не выдали. В любом случае, наше правительство отменило продажу людей в седьмом году. Конечно, закон могут нарушать: работорговцы до сих пор бороздят моря. Но теперь это незаконно, потому что власти официально запретили эту мерзкую торговлю.

- Что, правда? Я и не знал. А где мы были в седьмом году?

Он какое-то время поразмышлял об этом, вспоминая одно плавание за другим, а затем сказал:

- Кстати, я отсылаю французов, которые предпочли не оставаться с нами и недостаточно сведущи в морском деле, чтобы быть нам полезными - как ты помнишь, я обещал расплатиться с ними в Кальяо - и сейчас мне пришло в голову, что здесь на «Франклине» был один, который служил помощником аптекаря в Новом Орлеане. Он хочет остаться, и, возможно, будет тебе полезен, поскольку ты теперь без помощника. Мартин вроде бы считал его вполне толковым.

- Тогда тебе определённо следует оставить его при себе, - заметил Стивен.

- Нет, - решительно возразил Джек. - Обо мне всегда заботился Киллик, следуя твоим предписаниям, ещё с мирного времени. Того парня зовут Фабьен. Я пришлю его.

Стивен знал, что спорить бесполезно, поэтому промолчал, а Джек повторил:

- Буду отправлять на берег всех, кто захочет уйти.

- Но ты же не собираешься отпускать Дютура? - воскликнул Стивен.

- Признаться, я думал об этом, - ответил Джек. - Он прислал мне короткую учтивую записку с просьбой разрешить ему откланяться, благодарностью за нашу доброту и обязательством никогда впредь не поступать на военную службу.

- С моей точки зрения, это будет нецелесообразно, - сказал Стивен.

Джек внимательно посмотрел на него и, осознав, что дело касается разведки, кивнул.

- По остальным у тебя есть какие-то возражения? - поинтересовался он. – Адамс покажет тебе весь список.

- Ни единого, друг мой, - ответил Стивен и взглянул в сторону открывающейся двери.

- С вашего позволения, сэр, - доложил Рид. - Капитан Пуллингс передаёт свои наилучшие пожелания, и шлюпка у борта.

- Доктор сейчас к вам присоединится, - ответил капитан Обри.

- Через пять минут, - уточнил Мэтьюрин. Он приподнял повязку на глазу Джека, а потом осмотрел рану от пики. - Ты должен поклясться мне жизнью Софи, что готов терпеть, пока Киллик будет обрабатывать обе раны всеми необходимыми растворами и мазями трижды в день - перед завтраком, обедом и отходом ко сну; он получил от меня чёткие указания. Клянись.

- Клянусь, - произнёс Джек, подняв правую руку. - Он станет совершенно невыносимым, как обычно. И Стивен, передай Мартину мою личную благодарность. Он поступил очень благородно, попытавшись подняться на палубу для участия в похоронах, хотя и сам выглядел как мертвец: худой, посеревший, измождённый. Он едва держался на ногах.

- Дело не только в слабости: он полностью утратил чувство равновесия, и не думаю, что когда-либо сможет его восстановить. Ему следует уйти с флота.

- Да, ты говорил. Оставить флот… ох, бедняга, бедняга. Но я вполне понимаю, ему совершенно точно надо отправиться домой. Ладно, брат, тебя давным-давно ждёт шлюпка. Тебе станет намного лучше, когда ты побудешь какое-то время один. Боюсь, в последние несколько дней я был невыносим, как непроспавшийся медведь.

- Нет, ничуть, как раз наоборот.

- Что касается Дютура - Адамс ответит ему, что, к сожалению, его просьбу удовлетворить нельзя, и ему придётся остаться на борту «Франклина». Со всеми необходимыми любезностями, конечно, ну и добавит что-нибудь вежливое по поводу размещения. И, Стивен, ещё кое-что, последнее. Ты имеешь представление о том, на какой срок твои дела задержат тебя на берегу? Прости, если мой вопрос неуместен.

- Если они не закончатся в течение месяца, то не закончатся вообще никогда, - ответил доктор. - Но я буду оставлять сообщения на корабле. А теперь с Богом.

Корабли должны были разойтись на закате - во-первых, потому что капитан Обри хотел обстоятельно поговорить с остальными капитанами и перераспределить команды, а во-вторых, чтобы ввести в заблуждение судно на западной стороне горизонта, которое могло оказаться возможной добычей. Джек хотел создать у людей с этого судна впечатление, что их караван неспешно следует курсом ост-тень-зюйд, регулярно становясь борт к борту, чтобы мирно поболтать, и направляется прямиком в Кальяо; он не собирался подавать сигнал отделиться от остальных до тех пор, пока брам-стеньги незнакомца не окажутся вне видимости даже с грот-брам-салинга.

Впрочем, задолго до этого доктору Мэтьюрину пришлось вернуться к своим обязанностям в качестве корабельного хирурга на фрегате. Вновь оказавшись на борту «Сюрприза», он какое-то время постоял у гакаборта, глядя на вереницу судов позади: «Аластор» с маленьким экипажем, но с целыми мачтами и такелажем и почти дочиста отмытый; китобой, практически в таком же состоянии; и, наконец, «Франклин», чей повреждённый бушприт восстановили, использовав запасное рангоутное дерево с четырёхмачтовика, так что теперь он нёс прекрасный набор парусов; подобный хвост нередко тянулся за «Сюрпризом», этим морским хищником, по пути в разные порты мира.

- Прошу прощения, сэр, - раздался голос Сары прямо у него за спиной. - Падин спрашивает, вы вообще долго ещё будете?

Через мгновение она подёргала его за сюртук и спросила погромче:

- Прошу прощения, сэр, Падин говорит, не будете ли вы так любезны Бога ради?

- Я тут, дитя, - ответил Стивен, возвращаясь к действительности. - Мне показалось, что я слышал рык морского льва.

Он спустился в лазарет, где по-прежнему пахло довольно мерзко, несмотря на двойные виндзейли, хотя народу там было уже не так много, как в первые несколько дней после сражения, когда ступить было некуда, потому что пациенты лежали по всему орлопу. Падин, исполнявший обязанности санитара, был самым добрым и кротким существом из всех уроженцев провинции Манстер[23], и со временем его человечность не притупилась; сейчас он причитал над каким-то несчастным с «Аластора», который упал с койки и теперь лежал на своей раздробленной руке, придавленный неподвижным соседом, и сопротивлялся всем попыткам помочь, остервенело цепляясь за рым-болт. Он действительно был не в себе, и не только по причине ужасного исхода сражения и ещё более мрачного будущего, но и из-за лихорадки, лишившей его остатков разума. Но то, чего не смогли достичь доброта и огромная, но осторожная сила Падина, а также уговоры девочек, сделала холодная властность доктора, и после того, как несчастного водрузили обратно на койку и привязали к ней, сменив повязки на его безнадёжной ране, Стивен начал свой продолжительный и изнурительный обход. Выживших с «Аластора» было мало, и трое из них уже умерли от полученных ран; а большинство остальных клялись, что были пленниками, и очевидно, не принимали участия в схватке, потому что их нашли безоружными в клюз-баке и форпике.

Все прочие были его товарищами по команде, которых он уважал и знал по многим плаваниям, а некоторых с самого начала своей службы на флоте. Огромная рана от удара абордажной саблей у Бондена, которую потребовалось очень тщательно зашивать, заживала неплохо, но были случаи, где могла возникнуть необходимость в резекции - и Стивен оценивал её вероятность и сопутствующие опасности с грустью, которую усугубляли абсолютная и беспричинная вера моряков в его могущество и их благодарность за лечение.

Выматывающий обход, а затем следовало отправиться на нос, в каморки уоррент-офицеров: мистер Смит, главный канонир, находился на борту «Франклина», так что Стивен переместил в его каюту мистера Грейнджера - там для раненого условия были лучше, чем в его официальном помещении на корме. Он как раз направлялся туда в сопровождении Сары, которая несла таз, корпию и бинты, и они проходили сквозь квадратные столбики света, проникавшего с верхней палубы, когда услышали доклад: «Сэр, сигнал разойтись». И ответ Пуллингса: «Подтвердите и отсалютуйте».

- Ой, сэр, - воскликнула Сара. - А можно нам сбегать наверх посмотреть?

- Можно, - ответил Стивен. - Но оставь таз и корпию тут, и иди чинно.

Корабли разошлись, как это обычно происходит в море, со спокойной неизбежностью; сначала медленно, долго оставаясь на расстоянии оклика, а затем, стоит лишь на пару мгновений отвлечься на птицу или плавающий пучок водорослей - вдруг между ними уже миля, и лица друзей неразличимы, потому что при постоянном тёплом южном ветре корабли, идущие в противоположных направлениях, удалялись друг от друга со скоростью в пятнадцать или шестнадцать узлов даже без брамселей.

«Франклин» под командованием капитана Обри направился на запад, чтобы крейсировать в поисках вражеских судов, пока не получит известие о том, что «Сюрприз» завершил докование и снаряжён для похода вокруг мыса Горн, что призы сбыли с рук, а самое главное, что Стивен закончил всё, что собирался, и готов отправиться домой. Джек питал небезосновательные надежды, что «Франклин» сможет время от времени отсылать к ним захваченные суда, но на крайний случай у них имелся баркас «Аластора» с неполной палубой и шхунным парусным вооружением, который мог доставлять по морю припасы и новости из Кальяо.

«Сюрприз» с капитаном Пуллингсом, в свою очередь, держал курс на восток, чуть к югу, в направлении Перу, чьи громадные горы, по сообщениям дозорных, уже были видны с топа, а ещё несомненно ощущалось присутствие тамошнего необычного холодного северного течения; согласно приказу, за ним следовали оба приза, каждый в двух кабельтовых.

На закате «Франклин» был ещё ясно виден на линии горизонта, а после захода солнца небо окрасилось таким великолепным золотом, что у Стивена сдавило горло. Сару это зрелище тоже тронуло, но она не произнесла ни слова, пока они снова не оказались внизу, и тогда сказала:

- Я буду читать «Аве Мария» по семь раз каждый день, пока мы не увидим их снова.

Первым их пациентом был боцман. Он поднялся на борт «Аластора» мертвецки пьяным и там, преследуя пару противников на пути к грот-марсу, сорвался и упал на шкафут на самое разнообразное оружие. На нём было множество порезов и ссадин; но главным повреждением оказался вывих, полученный от того, что нога застряла в швиц-сарвене, и он-то не позволял ему вернуться к выполнению своих обязанностей. Боцман и сейчас был пьян, но всеми силами старался это скрыть, поэтому говорил как можно меньше, тщательно подбирая слова, и дышал в сторону. Они обработали его многочисленные раны, хотя Сара делала это без обычной заботливости - она ненавидела пьянство, и её неодобрение было буквально осязаемым в маленькой каюте, отчего боцман нервно и примирительно ухмылялся. Покончив с его перевязкой, Стивен и Сара разошлись; она вернулась в лазарет, а доктор навестил мистера Грейнджера, которого подстрелили из мушкета: раневой канал от его пули в отличие от обычной ружейной был причудливо изогнут, и лишь после продолжительных поисков Стивен обнаружил пулю - она ощутимо пульсировала, застряв совсем рядом с подключичной артерией. Рана прекрасно заживала, и Стивен поздравил Грейнджера с тем, что его плоть чиста и ароматна, как у младенца, и хотя тот улыбнулся и любезно поблагодарил доктора за заботы, было очевидно, что у него что-то на уме.

- Недавно заезжал с «Франклина» Видаль, навестить меня, - заговорил Грейнджер. - Он чрезвычайно беспокоится за мистера Дютура. Он слышал, что мистеру Д. отказали в просьбе отправить его в Кальяо с остальными французами. Как вы знаете, Видаль и его друзья души не чают в мистере Дютуре; восхищаются его изречениями о свободе и равенстве, а также об отмене церковной десятины и свободе вероисповедания. Свобода! Вы только подумайте - он вступился за тех несчастных негров с «Аластора», предложил из своего кармана выкупить их по ямайским ценам, выложить деньги на барабан шпиля и присовокупить их к остальным призовым.

- Он и вправду это сделал?

- О да, сэр. Поэтому Видаля и его родню - а большинство книппердоллингов в той или иной степени родственники - крайне беспокоит, что Дютура отвезут в Англию, а там он, вероятно, предстанет перед Адмиралтейским судом и закончит свою жизнь в Доке смерти, повешенный как пират, потому что у него не было какой-то бумаги. Мистер Дютур - пират? Доктор, это чушь. Негодяи с «Аластора» - да, пираты, но не мистер Дютур. Они из тех, кого вывешивают в клетках на Тилбери-пойнт на устрашение всем, кто проплывает мимо; но мистер Дютур не такой, он человек учёный и любит своих ближних.

К чему клонит Грейнджер, было совершенно ясно, но нельзя было допустить, чтобы он озвучил свою просьбу. Стивен нашёл подходящий для врача выход: как только в разговоре возникла многозначительная пауза, он попросил Грейнджера задержать дыхание, нащупал пульс, сосчитал его и с часами в руке сказал:

- Вы разве не знаете, что мы разошлись с «Франклином» час назад? Мне надо идти сообщить об этом мистеру Мартину; думаю, при таком ветре мы совсем скоро будем на месте, а я бы хотел, чтобы он оказался на суше как можно раньше.

- Так скоро разошлись? - воскликнул Грейнджер. – Я и знать не знал. И Видаль тоже, когда мы говорили сегодня утром. - Он собрался с мыслями. - Мистер Мартин, понимаю, конечно. Прошу, передайте бедному джентльмену мои наилучшие пожелания. Нас очень тронуло, что он пытался выползти на палубу для похорон наших товарищей.

- Натаниэль Мартин, - произнёс Стивен. - Простите, что так надолго оставил вас без внимания.

- Вовсе нет, вовсе нет, - воскликнул Мартин. - Ваш добрый Падин всё время был рядом, Эмили принесла мне чаю, большую часть времени я спал, и теперь мне действительно намного лучше.

- Да, я вижу, - ответил Стивен, поднося фонарь ближе, чтобы осмотреть лицо Мартина. Затем отвернул простыню.

- Заболевания кожи, - заметил он, осторожно прикасаясь к самой жуткой язве, - пожалуй, самое загадочное в медицине. Буквально за считанные часы она существенно уменьшилась.

- Я спал, как не спал - одному Господу ведомо, насколько давно; просто наконец расслабился всем телом: ни постоянного зуда, ни боли при малейшем нажиме, ни бесконечных попыток найти более удобное положение.

- Без сна ничего не получится, - сказал Стивен и продолжил осмотр. - И всё же, - добавил он, возвращая простыню на место, - я буду рад, когда вы окажетесь на берегу. Кожа как будто идёт на поправку, но меня не совсем удовлетворяет состояние сердца и лёгких, а также ход элиминации; а ещё вы говорите, что по-прежнему испытываете сильное головокружение, или даже хуже прежнего. Но твёрдая земля под ногами, возможно, сотворит чудеса, как и овощная диета. То же относится и к некоторым другим нашим пациентам.

- Мы многократно видели подобные случаи, - подтвердил Мартин. - Отступая от темы, можно я скажу нечто странное? Несколько часов назад я приходил в себя после благословенной дрёмы, и мне почудился рык морского льва, и я почувствовал себя невероятно счастливым, как в детстве, или даже в Новом Южном Уэльсе. Как далеко мы от берега?

- Не могу сказать, но перед тем, как корабли разошлись - капитан направился на запад, и кстати, он передавал вам особую благодарность - было сказано, что Кордильеры ясно видны с топа мачты; а ещё наверняка здесь поблизости есть скалистые острова, на которых обитают морские львы. Сам же я наблюдал вереницу пеликанов, а эти птицы обычно не слишком удаляются от суши.

- Истинная правда. Пожалуйста, расскажите, как обстоят дела в лазарете. Боюсь, у вас было непомерно много работы.

Какое-то время они хладнокровно и по-деловому обсуждали резаные, рваные, колотые и огнестрельные раны; переломы, с которыми поступили пациенты - простые, со смещением или оскольчатые, а также успехи и неудачи Стивена в их лечении. Чуть менее бесстрастным тоном Мартин осведомился о здоровье капитана.

- Меня больше всего беспокоит состояние его глаза, - ответил Стивен. - Колотое ранение от пики уже затянулось; рана на голове, хотя эффект оглушения в некоторой степени сохраняется, не повлечёт за собой серьёзных последствий, как и кровопотеря. Но в глаз попал пыж от того самого пистолетного выстрела, который задел скальп - он был плотный, с грубой структурой, и частично распался. Я извлёк множество его фрагментов и полагаю, что он не повредил роговицу и тем более не проник глубже. Но наблюдается постоянная значительная гиперемия и слезотечение... - Он уже собирался сказать, что «на такого пациента полагаться нельзя - он будет принимать лекарства двойными дозами - вместе со всякими шаманскими зельями - поверит первому встречному коновалу», но сдержался, и разговор вернулся к лазарету тех времён, когда Мартин его покинул, и его старым пациентам.

- А как Грант и Макдафф? - спросил Мартин.

- Те, которых я лечил по венскому методу? Грант умер перед самым боем, и очевидно, у меня не было времени, чтобы сделать вскрытие; но я сильно подозреваю, что причиной тому сулема. Макдафф достаточно оправился, чтобы исполнять необременительные обязанности; впрочем, его организм существенно пострадал, сомневаюсь, что он полностью восстановится.

Выдержав паузу, Мартин произнёс изменившимся голосом:

- Должен признаться, что я и сам применил к себе венский метод.

- В какой дозе?

- Я ничего не нашёл в книгах, так что отталкивался от того количества, что мы использовали для микстур на основе каломели.

Стивен промолчал. Даже самые дерзновенные австрийские медики вряд ли взяли бы более четверти грана сулемы, тогда как их обычная доза каломели равнялась четырём.

- Вероятно, я поступил опрометчиво, - продолжал Мартин. - Но я был в отчаянии, а каломель и гваяк как будто не помогали.

- Они не могли излечить вас от того, чем вы не были больны, - сказал Стивен. - Но в любом случае я бы предпочёл, чтобы вы оказались в больнице, где можно будет более-менее благопристойно и с удобством принимать слабительное и опорожняться снова и снова. Мы должны сделать всё возможное, чтобы избавить ваш организм от яда.

- Я был в отчаянии, - повторил Мартин, не в силах отделаться от мыслей об ужасном прошлом. - Я чувствовал себя грязным, нечистым, гниющим заживо, как говорят матросы. Позорная смерть. Полагаю, мой разум помутился. Пока вы не убедили меня, что это язвы от соли, я был совершенно убеждён, что они греховного происхождения: вы должны признать, что выглядело очень похоже. Слишком похоже, разве нет?

- Злоупотребление ртутью их усугубило, так что, вероятно, да; но сомневаюсь, что это обмануло бы непредвзятого наблюдателя.

- Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним[24], - произнёс Мартин. – Дражайший Мэтьюрин, я был весьма нечестив. Я намеренно вёл себя нечестиво.

- Вам надо всю ночь пить свежую дождевую воду, - сказал Стивен. - Каждый раз, как проснётесь, вливайте в себя по меньшей мере стакан, чтобы освободиться от всего, что только можно. Падин снабдит вас сосудами для справления нужды, и надеюсь, к утру они все будут полны; но я жду не дождусь, когда вы окажетесь на берегу, чтобы применить более решительные средства, потому что, коллега, на самом деле, нельзя терять ни минуты.

Ни минуты терять было нельзя, и, к счастью, портовые формальности в бухте Кальяо не заняли много времени, потому что прибытие «Сюрприза» с дорогостоящим караваном крайне обрадовало агента, занимавшегося продажей захваченных прежде призов, а также его брата - капитана порта; и как только с бюрократическими вопросами было покончено, Джемми-птичник отвёз Стивена на его ялике на берег. По левую руку от них, в отдалении, стояло удивительно много судов для такого небольшого города: тут были корабли из Чили, Мексики и более северных краёв, а также по меньшей мере пара из Китая.

- Прямо у нас на траверзе, за жёлтой шхуной, как раз в доке - должно быть, тот самый барк из Ливерпуля, - заметил Джемми. - Суетятся на марсах.

Прилив стоял высоко у пыльной набережной, и пока Стивен шёл по ней к арочному проёму в стене, с развалин разрушенного землетрясением Старого Кальяо налетело песчаное облако. Когда пыль рассеялась, он увидел под сенью арки группу мужчин неприглядного вида и всех цветов кожи, от чёрного до нездорово-жёлтого.

- Сеньоры, - обратился он к ним по-испански. - Будьте любезны, укажите, где находится больница.

- Ваша милость найдёт её рядом с доминиканской церковью, - ответил один из них, мулат.

- Сеньор, сеньор, это прямо перед складом Хоселито, - крикнул другой, чёрный.

- Следуйте за мной, - вызвался третий. Он провёл Стивена по галерее на огромную немощёную площадь, над которой вихрями кружилась пыль.

- Там находится дом губернатора, - пояснил он, указывая назад, на обращённую к морю сторону площади. - Он закрыт. А справа от него, - продолжил он, вытянув левую руку, - ваша милость может лицезреть дворец вице-короля, но он тоже закрыт.

Они повернули. В центре площади трое чёрно-белых падальщиков из семейства грифовых с размахом крыльев около шести футов ссорились из-за иссохших останков кошки.

- Как вы их называете? - полюбопытствовал Стивен.

- Этих? – уточнил провожатый и, прищурившись, посмотрел, куда указывал доктор. - Мы их называем птицами, ваша милость. А вот там перед складом Хоселито и есть та самая больница.

Стивен осмотрел её с некоторым беспокойством: низкое здание с маленькими зарешёченными окошками, плоская глинобитная крыша едва ли на расстоянии вытянутой руки от грязной земли. Без сомнения, предусмотрительно для местности, столь подверженной землетрясениям, но как больница оставляет желать лучшего.

- В этой больнице по меньшей мере сто человек лежат на койках высотой в целую пядь[25] над землей. Глядите, оттуда выходит мерзкий еретик со своим земляком.

- Кто из них? Невысокий полный светловолосый господин, который так сильно шатается?

- Нет-нет-нет, он старый добрый христианин, как, разумеется, и вы, ваша милость?

- Вряд ли более старый, но немного более добрый.

- Он христианин, хоть и англичанин. Большой знаток законов, приехал читать в университете Лимы лекции по Британской конституции. Его зовут Рэйли, дон Курциус Рэйли: вы наверняка о нём слышали. Он пьян. Мне нужно сбегать за его экипажем.

- Он упал.

- Точно. Высокий темноволосый негодяй, который помогает ему подняться, хирург с ливерпульского судна, и есть тот самый еретик. Мне надо бежать.

- Не смею вас задерживать, сеньор. Прошу, примите эту незначительную благодарность.

- Господь возвратит вашей милости сторицей. Прощайте, сеньор. Да не случится ничего нового.

- Да не случится ничего нового, - откликнулся Стивен. Какое-то время он наблюдал за птицами через карманную подзорную трубу, их название маячило где-то на краю его сознания. Вскоре после того как экипаж дона Курциуса, почти неслышный благодаря пыли, вкатился на площадь, птицы разлетелись - одна тащила иссушённое животное, а другая пыталась его отобрать. Птицы направились вглубь материка, к Лиме - великолепному городу с белыми башнями, находившемуся в пяти-шести милях от них; позади него громоздились прекрасные горные хребты, один выше другого; снег их вершин сливался с белизной неба и облаков. Экипаж, запряжённый шестью мулами, увез дона Курциуса, распевающего «Зелёные рукава».

Стивен приблизился к оставшемуся англичанину, снял шляпу и произнёс:

- Фрэнсис Гири, доброго вам дня, сэр.

- Стивен Мэтьюрин! На мгновение мне показалось, уж не ты ли это, но мои очки запылились. - Он снял их и близоруко присмотрелся к своему другу. - Счастлив тебя видеть! Как отрадно встретить в этой варварской стране христианина!

- Вижу, ты только что был в больнице.

- Так и есть. У одного из моих людей - я хирург на «Трёх грациях» - нечто очень похожее на мартамбль, и я бы предпочёл не дожидаться, когда он заразит весь корабль, а изолировать его под должным надзором, пока заболевание не проявится. Оно смертельно для островитян не менее, чем корь или оспа, а у нас их полно на борту. Но нет. Они и слушать не захотели. Поэтому я обратился к мистеру Рэйли, который прибыл с нами; он католик, и я надеялся, что он сможет их убедить - он читает лекции по праву в местном университете и вообще человек влиятельный. Но ни одно, ни другое, ни третье не помогло. Они преподнесли ему бутылку или две отличного вина - мне кажется, ты видел результат - но не уступили. На пути из Лимы он сказал мне, что не слишком надеется на успех, потому что здесь очень живы воспоминания о флибустьерах, разграблении церквей и всяком подобном; и, думаю, он был прав. Они ни при каких обстоятельствах не хотят иметь дело ни со мной, ни с моим пациентом.

- Тогда, боюсь, мой случай безнадёжен, потому что пациент не только протестант, но и священник. Выпьем по чашечке кофе?

- С радостью и удовольствием. Но он и так был бы безнадёжен, даже будь это сам папа римский. Это жалкое, душное и зловонное место, больных так много, что они без разбору свалены друг на друга, так что твоего пастора там бы точно не оставили.

Гири и Мэтьюрин изучали медицину вместе, на одном и том же скелете и нескольких невостребованных телах утопленников из Лиффи или Сены. И вот теперь они сидели в тени, попивая кофе, и беседовали с той непосредственной прямотой, что присуща медикам.

- Мой пациент, - рассказывал Стивен, - это мой помощник. Он так же предан натурфилософии, как и ты, особенно его интересуют птицы; и хотя он не имеет никакого специального образования, не посещал лекции и не бывал в больничных палатах, благодаря постоянной работе в лазарете и участию во множестве вскрытий стал вполне сносным помощником хирурга; а так как сам по себе человек начитанный и образованный, его общество весьма приятно. К несчастью, недавно он заподозрил, что подхватил венерическое заболевание, и когда мы в течение очень продолжительного времени были лишены пресной воды для стирки одежды, у него от соли появились язвы, которые только подтвердили его предположения; надо признать, что в тот момент его разум был смущён в силу причин, перечислять которые будет скучно, а разъяснить почти невозможно: он страдал от ревности, выдуманного дурного обращения и тоски по дому, а эти язвы действительно были серьёзнее тех, что мне случалось видеть прежде. И всё же я не могу понять, как человек с его опытом смог убедить себя, что болен сифилисом; но он настолько в этом уверился, что принимал каломель и гваяк. Естественно, это не оказало никакого воздействия, тогда он перешёл на сулему.

- Он принимал сулему? – вскричал Гири.

- Так точно, - подтвердил Стивен. - И в таких количествах, что даже говорить неловко. Он практически довёл себя до крайности, прежде чем признался мне; к тому моменту наши отношения стали уже не такими душевными, но некая глубокая, скрытая симпатия ещё сохранялась. Пресная вода, правильные примочки и убеждённость в отсутствии болезни заметно улучшили состояние его кожи, но последствия от злоупотребления сулемой остались. Юная леди, - крикнул он в тёмную глубину винной лавки. - Будьте добры, приготовьте мне шарик из листьев коки.

- С лаймом, сеньор?

- Разумеется, и чуть-чуть липты[26], если она у вас есть.

- Какие у него сейчас симптомы?

- Ярко выраженное головокружение, которое, вероятно, усугубляется тем, что несколько лет назад он потерял глаз; проблемы с восприятием последовательности букв; до некоторой степени спутанное и смятенное сознание; ужасная слабость, разумеется; крайне неровный пульс; беспорядочная дефекация. О, благодарю, дорогая моя, - это уже девушке, принесшей листья коки.

Они продолжили обсуждать состояние Мартина, и когда Стивен изложил всё, что смог вспомнить, не прибегая к своим заметкам, Гири спросил:

- А нет ли у него одновременно сложностей с различением правой и левой сторон и выпадения волос?

- Есть, - ответил Стивен, переставая жевать коку и внимательно глядя на приятеля.

- Мне известны два похожих случая, а непосредственно в Вене я слышал ещё о нескольких.

- А об излечении ты слышал?

- Разумеется. Оба моих пациента покинули больницу без посторонней помощи, один полностью здоровым, а другой с очень незначительными последствиями, хотя в его случае полное облысение и потеря ногтей, согласно Бирбауму, были неизбежны; но лечение было продолжительным и непростым. Как ты намерен поступить со своим пациентом?

- Я в замешательстве. Наш корабль должен встать в док, и его нельзя оставлять на борту. Я надеялся найти ему место в больнице, пока не удастся отправить его домой в качестве пассажира на каком-нибудь торговом судне; наше плавание может продлиться неопределённо долго, и в любом случае на капере нет места для неспособных к работе. Может, в Лиме… - Стивен умолк.

- Поскольку ты упомянул проезд на родину пассажиром, - заговорил Гири, - полагаю, речь идёт не о каком-то обычном нищем помощнике хирурга?

- Ни в коей мере. Он англиканский священник с двумя приходами; и получил неплохую долю призовых. Если ты взглянешь на бухту, то увидишь два захваченных нами корабля, от стоимости которых ему причитается определённая сумма.

- Я уточняю только потому, что наш капитан, хоть и являет собой образец морских и многих других добродетелей, должен отчитываться перед судовладельцами, людьми жадными, не имеющими представления о благотворительности и актах доброй воли. Но если это не тот случай, почему бы не отправить твоего пациента домой на «Трёх грациях»? У нас есть две свободные отдельные каюты на миделе, а само судно весьма остойчиво.

- Это значит, что нужно очень поторопиться, Фрэнсис Гири, - произнёс Стивен.

- Да, - согласился тот. - Но само путешествие будет спокойным и неспешным: капитан Хилл очень редко ставит бом-брамсели; мы заглянем в Икике и Вальпараисо и, возможно, в ещё какой-нибудь порт в Чили - несколько остановок, чтобы освежиться на берегу - и подготовимся зайти в Магелланов пролив в самое подходящее для перехода на восток время. Капитан Хилл не станет рисковать хозяйским рангоутом возле мыса Горн, более того, он признанный знаток мудрёной навигации в этом проливе - исходил его вдоль и поперёк. Это, безусловно, самый подходящий выбор для человека с хрупким здоровьем. Может, сходим поглядим на корабль?

- С вашего позволения, сэр, - вмешался Джемми-птичник. - Прилив сменяется: нам надо немедленно отчаливать.

- Джемми-птичник, - сказал Стивен. - Давай ты пропустишь стаканчик и отправишься один. Я собираюсь в док, осмотреть ливерпульское судно.

- Премного вам благодарен, сэр, - отозвался Джемми и, не моргнув глазом, проглотил четверть пинты перуанского бренди. - Моё почтение джентльмену.

По дороге с высокого мыса, откуда они долго махали на прощание «Трём грациям», пока судно уходило на юго-запад, настроение у Стивена, Падина и девочек было подавленным, все молчали. Не то чтобы их томила тропическая жара - с моря дул приятный бриз - но под ногами была твёрдая сухая земля бледно-жёлтого цвета, на которой ничего не росло, и вообще не было никаких признаков жизни, и эта бесплодная сухость ещё больше угнетала и без того омрачённые души. Расстояние до этого огромного утёса оказалось больше ожидаемого, поэтому шаги постепенно замедлялись; когда они наконец оказались на месте, ливерпульское судно было уже далеко от берега, и даже с помощью подзорной трубы Стивена не получалось разглядеть Мартина, хотя тот поднялся на борт почти без посторонней помощи – ему только помогли преодолеть ступени трапа - и обещал сидеть у гакаборта.

Так они и возвращались в молчании; слева был океан, а справа Анды, и оба эти зрелища были, безусловно, грандиозными, по-настоящему величественными, но, по-видимому, превосходили возможности человеческого восприятия, во всяком случае у людей расстроенных, голодных и страдающих от жажды. Но вот безжизненная возвышенность вдруг сменилась зелёной долиной с рекой Римак далеко внизу; как будто совсем рядом оказалась Лима, чётко очерченная своими стенами, а напротив её Кальяо, нарезанный аккуратными квадратами город с оживлённым портом и доками; и все внезапно ожили и развеселились, выкрикивая друг другу: «Вон Лима, а вон Кальяо, а вон и наш корабль, бедняжка», - потому что, к общему удивлению, «Сюрприз» уже стоял на верфи, частично разоснащённый и с накренённым корпусом.

- А вон там, - закричала Сара, указывая на суда у мола, - франклинов прислужник.

- Ты хотела сказать «тендер», - уточнила Эмили.

- Джемми-птичник называет его прислужником, - отрезала Сара.

- Сэр, сэр, - воскликнула Эмили. - Она имеет в виду большой баркас «Аластора» со шхунным вооружением, он стоит там рядом с мексиканским судном.

- Посудина вся накосяк, а чай-то там найдётся? – спросил Падин с неожиданной для него бойкостью.

- Конечно, чай там найдётся, - отозвался Стивен и решительно ступил на тропу, которая вилась вниз по склону.

Однако он ошибался. На «Сюрпризе» царила слишком большая суматоха, чтобы там можно было спокойно посидеть за чаем. Сообщение о том, что их могут кренговать вне очереди, достигло Тома Пуллингса сразу после отбытия Стивена, и они с плотником и единственным годным к работе помощником боцмана уже суетились подобно пчёлам среди портовых запасов меди, тросов, корабельной древесины и краски - в ушах у них звучали слова Джека «Тратить не жалея» - когда появился баркас, отправленный забрать побольше матросов на «Франклин», где в них была острая нужда.

- Мы это, конечно, предвидели, - объяснил Пуллингс, встретив Стивена на наклонённой палубе. - В противном случае у капитана не хватит людей для призовой команды. Но это случилось в очень неудачный момент, до того как мы успели подрядить команду рабочих с верфи. Едва я узнал, что мы можем начать докование намного раньше назначенного времени, то приказал встать борт о борт с «Аластором» и переправить все ваши вещи и лазарет туда; но, когда «Сюрприз» уже стоял в доке и был наполовину разоснащён, на баркасе доставили новые приказы, и пришлось всё менять. А ещё они привезли матроса по имени Фабьен, он из команды «Франклина» и помогал мистеру Мартину там у них на борту; капитан собирался послать его к нам ещё до того, как мы разошлись, но забыл. Боже, доктор, - воскликнул он, хлопнув себя по лбу, - вот и я не лучше, тоже запамятовал - когда мы все тут носились как угорелые, на борт явился священник, тот самый, которого мы видели в прошлый раз тут; джентльмен, очень похожий на капитана, только изрядно темнее. Он услышал, что капитан ранен - очень обеспокоился - справлялся о вас - сказал, что вернётся завтра в полдень - потом попросил бумагу и чернила и оставил вам эту записку.

- Благодарю вас, Том, - ответил Стивен. - Прочту её на «Аласторе». Могу я попросить у вас шлюпку? И если можно, пусть человек, которого прислал капитан, тоже поедет с нами.

Стивен сидел в капитанской каюте «Аластора», которая, наконец, была совершенно отчищена и пахла исключительно морской водой, смолой и свежей краской - а там имело место действительно кошмарное побоище - и потягивал мелкими глотками обжигающий чай; этот напиток он обычно презирал, хоть и не настолько сильно, как кофе, приготовленный Гримшоу, но сейчас нашёл вполне утешительным после пустынной перуанской возвышенности; и попутно перечитал полученную записку.

«Глубокоуважаемый сэр,

Когда я вчера вернулся из обители с бенедиктинцами из Уанкайо, то услышал, что «Сюрприз» опять в Кальяо, и во мне вспыхнула надежда получить известия о вас и капитане Обри. От вашего агента сегодня утром я выяснил, что хотя капитан действительно был на «Сюрпризе», сейчас он находится на захваченном американском капере «Франклин», а ещё я к своему ужасу узнал, что он был ранен при абордаже печально знаменитого «Аластора». Я немедленно поспешил в порт, где капитан Пуллингс в некоторой степени меня успокоил и сообщил, что вы здесь, чему я очень рад.

Поэтому смею надеяться, что буду иметь честь встретиться с вами завтра в полдень, дабы заверить вас, уважаемый сэр, в том, что я по-прежнему остаюсь вашим самым смиренным, благодарным и покорным слугой,

Сэм Панда.»

Ни Джек, ни Сэм никогда не говорили о своём родстве вслух, но оба прекрасно его осознавали, равно как и все члены команды, впервые увидевшие молодого человека, когда тот поднялся на борт «Сюрприза» в Вест-Индии; и это было очевидно любому, кто видел их вместе, потому что Сэм, рождённый девушкой из народности банту после того, как Джек покинул Кейп, был совершенной копией отца, только цвета чёрного дерева, ну и немного крупнее. И всё же различия имелись. Джек ни словом, ни делом не демонстрировал каких-то выдающихся умственных качеств, если только дело не касалось управления кораблём, участия в сражении и обсуждения вопросов навигации; в действительности же он обладал незаурядными математическими способностями и даже читал доклад о нутации Земли в Королевском обществе; но в повседневном общении его одарённость никак не проявлялась. Сэма же растили необычайно просвещённые ирландские миссионеры; и огромной заслугой святых отцов стало то, что он овладел языками, как современными, так и древними, и отличался страстью к чтению. Стивен, сам католик, имея некоторые связи в Риме, помог ему с получением разрешения, необходимого незаконнорождённому для рукоположения в священники, и Сэм блестяще справлялся со своими обязанностями служителя Церкви; говорили, что скоро он может стать прелатом, не только потому, что до этого не было чернокожих монсеньоров - и правда, были только желтоватые или тёмно-коричневые, но ни одного настолько глубоко-чёрного, как Сэм - но и благодаря его познаниям в патристике и очевидным исключительным способностям.

«Буду рад встретиться с ним», - сказал себе Стивен и после продолжительной паузы, во время которой выпил ещё чашку чаю, подумал: «Пожалуй, мне стоит прогуляться по дороге к Лиме, чтобы встретить его на полпути. Кто знает, вдруг удастся увидеть кондора?»

Он позвал Уильяма Гримшоу, помощника Киллика, которого приставили к нему в качестве слуги, хотя у Тома Пуллингса был собственный великолепный стюард.

- Уильям Гримшоу, - обратился он к стюарду. - Будь добр, пригласи того матроса с «Франклина», что прислал капитан, спуститься сюда.

Франклинец явился - высокий, худой молодой человек с редеющими волосами - и доктор сказал:

- Фабьен, присядьте на этот рундук. Как я понимаю, вы были помощником аптекаря в Новом Орлеане; но сперва ответьте, на каком языке вам удобнее общаться?

- Всё равно, сэр, - ответил Фабьен. - Мальчишкой я был учеником коновала в Чарльстоне.

- Прекрасно. Насколько мне известно, вы помогали мистеру Мартину на борту вашего корабля.

- Да, сэр. Хирург и его помощник были убиты, так что никого лучше меня не нашлось.

- Уверен, вы были ему очень полезны, с вашим-то опытом работы в аптеке; припоминаю, что он вроде бы с похвалой отзывался о вас до того, как совсем разболелся.

- Не такой уж и значительный это был опыт, сэр; большую часть времени в аптеке я занимался тем, что свежевал птиц и набивал из них чучела, или рисовал их, или раскрашивал гравюры. Я, конечно, научился составлять обычные микстуры - чёрную и синюю - и действительно помогал месье Дювалье в его работе, но только в самой простой.

- Разве у аптекарей в Новом Орлеане принято делать чучела птиц?

- Нет, сэр. Кто-то выставляет на витрине гремучих змей, кто-то заспиртованных младенцев, и только у нас были чучела птиц. У месье Дювалье был школьный товарищ, который печатал гравюры с птицами, и он очень хотел его превзойти, так что стоило ему увидеть, как я рисую грифа-индейку, а затем раскрашиваю его, он сразу предложил мне место.

- А стезя коновала вас не прельстила?

- Понимаете, сэр, у него была дочь…

- А, - Стивен приготовил себе шарик из листьев коки и продолжил:

- Вам, несомненно, хорошо знакомы птицы, обитающие в вашей стране?

- Я прочёл всё, что смог найти - Бартрама, Пеннанта и Бартона - но узнал не так уж много; и всё же, - (Фабьен улыбнулся) - думаю, у меня есть по яйцу и по несколько перьев каждой птицы, что гнездилась в окрестности двадцати миль от Нового Орлеана или Чарльстона, и рисунки с ними.

- Это наверняка заинтересовало мистера Мартина.

Улыбка исчезла с лица матроса.

- Сперва да, сэр, - сказал он. - Но потом мне показалось, что ему стало всё равно. Думаю, рисунки не слишком хороши. Месье Одюбон не придал им особого значения - по его мнению, они недостаточно живые - а месье Кювье, которому мой хозяин послал их два или три, собственноручно им подправленных, вообще не ответил.

- Я бы хотел на них взглянуть, когда у нас выдастся свободная минутка, но в данный момент у меня ещё есть несколько пациентов в лазарете. Вероятно, дела вынудят меня покинуть корабль, а до того, как я найду больным достойное пристанище на берегу, мне бы хотелось, чтобы на борту оставался кто-то, кому я смогу отправлять инструкции. Ни одного срочного случая нет, только перевязки и раздача лекарств через установленные промежутки времени. У меня есть замечательный санитар; он хоть и вполне понимает английский, говорит очень плохо, а вдобавок к этому ужасно заикается, а ещё не умеет ни читать, ни писать. Но, с другой стороны, у него большой талант к уходу за больными, и матросы его очень любят. Следует добавить, что он невероятно силён, и при всей кротости и добродушии, которые прямо-таки написаны у него на лице, способен впадать в невероятную ярость, если его задеть. Обижать его, а равным образом обижать его друзей на корабле, подобном этому - в высшей степени безрассудно. Пойдёмте, я покажу вам лазарет. Осталось всего трое после ампутаций, они благополучно поправляются, нужно только менять бинты в течение недели или двух, а также давать лекарства и делать примочки - в журнале написано, какие и когда. Там вы познакомитесь с Падином, и уверен, что заслужите его расположение.

- Непременно, сэр. Мой девиз - всё ради спокойной жизни.

- Однако ж вы оказались на капере.

- Да, сэр. Я бежал от одной девушки: точно как тогда от коновала в Чарльстоне.

Дорога на Лиму пролегала между обширных орошаемых полей сахарного тростника, хлопка, люцерны и маиса, обнесённых глиняными стенами, мимо рощ рожковых деревьев, среди которых изредка попадались бананы, апельсины и лимоны во всём многообразии, а в отдалении, где края долины поднимались, виднелись виноградники. Временами она шла по обрывистому берегу Римака, который здесь представлял собой величественный ревущий поток, напитанный видневшимися вдали горными снегами; там росли пальмы, необычно соседствовавшие с прекрасными гигантскими ивами, каких Стивену раньше видеть не приходилось. Птиц было мало, за исключением какой-то изящной крачки, которая исследовала наиболее спокойные участки реки, цветов тоже немного: стоял засушливый сезон, и там, где не было бесчисленных ирригационных каналов, не росло ничего, кроме серой сухой травы.

Движение на дороге было довольно оживлённым; бочки и тюки перевозились из порта и в порт на повозках, запряжённых быками или мулами; они живо напомнили доктору юность, проведённую в Испании - такие же пары волов с высокими спинами, такая же ярко-красная упряжь с латунными украшениями, такие же громоздкие скрипучие колеса.

Всадников было немного, кто-то ехал верхом на ослах, но большинство шло пешком; тут были и невысокие крепкие индейцы с суровыми или бесстрастными лицами цвета меди, иногда склонённые под тяжестью огромной ноши; были и немногочисленные испанцы, и в изобилии чернокожие африканцы, а также всевозможные метисы этих трёх рас и люди, чьи корабли стояли в порту. Все они приветствовали Стивена или говорили: «Как же сухо, просто невыносимо сухо»; все, за исключением индейцев, которые проходили мимо молча и не улыбаясь.

У Стивена вошло в привычку при путешествии по ровной местности, пройдя фарлонг или около того, каждый раз осматривать небо над собой, чтобы не пропустить птиц, летающих вне пределов привычного обзора. И вот после часа пути он после затянувшегося перерыва снова поднял взгляд и к своему бесконечному восторгу увидел никак не менее двенадцати кондоров, беспрестанно круживших высоко в бледно-голубом небе между ним и Лимой. Он прошёл ещё несколько шагов, присел на придорожный камень и навёл на них подзорную трубу. Ошибка исключалась; они были огромны - может, размах крыльев меньше, чем у странствующего альбатроса, но сами птицы массивнее, и манера полёта у них была особенная, они совершенно иначе использовали потоки воздуха. Идеальное движение по идеальным кривым без единого взмаха огромных крыльев. Они делали круг за кругом, то выше то ниже, а затем снова вверх и вверх, пока не достигли вершины невидимой спирали, после чего заскользили на северо-восток, вытянувшись в длинную прямую линию.

Он продолжил путь, искренне улыбаясь от счастья, и как только миновал постоялый двор, где в тени рожковых деревьев стояли телеги и повозки, а их возницы утоляли жажду и отдыхали - почувствовал, что улыбка сама собой возвращается на лицо: впереди на дороге показался высокий вороной конь с не менее высоким чернокожим всадником, изящной рысью направлявшийся в Кальяо. В тот же момент рысь сменилась на лёгкий галоп и, не доезжая ярда до Стивена, с седла соскочил Сэм, улыбаясь ещё шире.

Они обнялись и медленно пошли по дороге, расспрашивая друг друга, как дела, а конь с любопытством заглядывал им в лица.

- Но скажите, сэр, как там капитан?

- В целом хорошо, хвала Господу...

- Хвала Господу.

- ...Но ему в глаз попал пистолетный пыж. Сама пуля отрикошетила от черепа - так что за исключением небольшой контузии и временной забывчивости никаких последствий не будет. Но из-за пыжа возникло воспаление, которое не удалось вылечить к тому времени, когда я с ним расстался - когда он приказал мне его покинуть. Ещё у него колотая рана от пики в верхней части бедра, которая сейчас, вероятно, уже зажила, но я бы предпочел лично удостовериться… И, пока не забыл - он просил передать тебе сердечный привет, выразил надежду, что скоро придёт в Кальяо на своем новом корабле, «Франклине», и рассчитывает, что ты пообедаешь с ним.

- О, я так надеюсь, что мы найдём его в добром здравии, - воскликнул Сэм. И через мгновение спросил:

- Глубокоуважаемый сэр, не хотите ли сесть верхом? Я подержу вам стремя, конь у меня смирный и послушный, так что ехать на нём одно удовольствие.

- Не хочу, - ответил Стивен. - Хотя и уверен, что это милое и доброе создание, - он погладил коня по морде. - Послушай, позади в двух минутах ходьбы есть таверна. Если ты не ограничен временем, может быть, оставишь его там в конюшне и отправишься со мной в Кальяо? Нет ничего лучше для беседы, чем пешая прогулка. Только вообрази, дорогой мой: я воссел на этого высоченного коня, а в нём не меньше семнадцати ладоней, и кричу тебе оттуда, а ты смотришь на меня снизу вверх, как Товия, внимающий архангелу Рафаилу - оно конечно душеполезно, но так не пойдёт.

Сэм оставил не только лошадь, но и свою чёрную касторовую священническую шляпу, потому что солнце приближалось к зениту, и в ней было чрезвычайно жарко, и они отправились в путь налегке.

- Капитан хотел с тобой обсудить ещё кое-что, - продолжил Стивен. - Среди прочего мы захватили пиратское судно, «Аластор», оно сейчас в порту. Большинство из его команды было убито в отчаянном сражении - тогда-то капитана и ранили - а выживших капитан Пуллингс сдал местным властям; но на судне было несколько пленных моряков, которым мы предоставили выбор - остаться или сойти на берег, а ещё дюжина африканских рабов - они были, с позволения сказать, собственностью пиратов; их держали взаперти внизу, и в бою они участия не принимали. Не было и речи о том, чтобы продать их для увеличения призовых сумм, потому что самые влиятельные члены команды глубоко религиозны и являются противниками рабства, а остальные к ним прислушиваются.

- Благослови их Бог.

- Воистину. Но капитан не хочет отпускать этих чёрных на берег; он опасается, что их схватят и вновь обратят в рабство; и хотя он не испытывает к рабству такой же сильной неприязни, как я - это одна из немногих вещей, где мы расходимся во мнениях - он полагает, что раз эти люди какое-то время, пусть даже и непродолжительное, плавали под британским флагом, то ipso facto[27] получили свободу, и будет несправедливо, если их её лишат. Он был бы благодарен тебе за совет.

- Я восхищён его заботой о них. Если за них должным образом поручиться, они наверняка смогут свободно жить здесь. Они знают какое-нибудь ремесло?

- Их перевозили с одной французской плантации сахарного тростника на другую, когда корабль был захвачен пиратами; насколько я их понял - а по-французски они знают едва ли пару слов - это единственное знакомое им дело.

- Думаю, мы легко устроим их здесь, - сказал Сэм, махнув в сторону бескрайнего моря зелёного тростника. – Но это тяжёлый труд, а платят за него гроши. Капитан не думал о том, чтобы оставить их на борту?

- Он их не оставит. У нас в команде только опытные моряки и искушённые ремесленники - парусные мастера, купоры, оружейники - сухопутных не допускают на такой корабль, как наш. Думаю, что всё же скудный заработок и свобода лучше, чем пожизненное рабство без заработка вообще?

- Что угодно будет лучше рабства, - воскликнул Сэм с неожиданной для такого большого и спокойного человека страстью. - Всё, что угодно - даже блуждать в горах, страдая от болезней и умирая с голоду, обгоревшим, обмороженным, голым, затравленным собаками, как те несчастные мароны, которых я разыскивал на Ямайке.

- Ты тоже настолько ненавидишь рабство?

- О да, воистину, воистину ненавижу. В Вест-Индии было достаточно скверно, но в Бразилии всё гораздо хуже. Как вы знаете, я служил там среди чёрных рабов - как будто целую вечность.

- Прекрасно помню об этом. Это одна из многих причин, по которой я с нетерпением ждал встречи с тобой здесь, в Перу. - Стивен внимательно посмотрел на собеседника, но Сэм, по-прежнему пребывая душой в Бразилии, заговорил своим звучным голосом, даже более мощным, чем у Джека:

- Домашнее рабство ещё может быть терпимо - тому есть много примеров в рабовладельческих странах; но всегда присутствует искушение, возможность перейти грань, скрытая тирания и скрытое раболепие; а кто способен постоянно противостоять соблазну? С другой стороны, мне кажется, что рабство в промышленности совершенно неприемлемо. Оно разлагающе действует на обе стороны. Португальцы - народ очень добрый и дружелюбный, но на плантациях и в рудниках у них…

Прошло какое-то время; дорога уходила назад под их ногами, а справа текла река; Сэм вдруг резко остановился и нерешительно произнёс, запинаясь:

- Дорогой доктор, сэр, умоляю простить меня. Я несу всякий вздор и повышаю голос на вас, человека, который годится мне в отцы. Несомненно, вы всё это знаете лучше, и размышляли об этом, когда меня ещё на свете не было; позор на мою голову.

- Вовсе нет, вовсе нет, Сэм. У меня нет и десятой части твоего опыта. Но я знаю достаточно, чтобы считать рабство абсолютным злом. Благородная первая революция во Франции во времена моей молодости отменила рабство, но Бонапарт вернул его - он злой человек, и его власть это власть зла. Скажи, ваш архиепископ относится к рабству так же, как и ты?

- Его Преосвященство весьма престарелый джентльмен. Но генеральный викарий, отец О'Хиггинс, разделяет моё мнение.

- Многие из моих друзей в Ирландии и Англии противники рабства, - заметил Стивен, решив пока не вдаваться в подробности. - Кажется, я вижу «Аластор» среди судов слева от доминиканской церкви. Чёрный корабль с четырьмя мачтами. Там мы и живём, пока ремонтируют «Сюрприз»; как я понял, какие-то его кницы вызывают опасения. С нетерпением жду момента, когда представлю тебе моих девочек, Сару и Эмили - они добрые, даже очень добрые католички, хотя ни разу не были в церкви - и покажу тебе несчастных, растерянных полусвободных чёрных; а ещё буду просить тебя помочь пристроить моих пациентов в том случае, если приз, на котором они размещены, продадут до того, как они полностью поправятся.

- И ещё, Сэм, - продолжил Стивен, когда они уже вошли в Кальяо. - Попозже, когда у тебя будет время, я бы очень хотел поговорить с тобой о настроениях умов здесь в Перу: не только на тему рабства, но и о многих других вещах, таких как свобода торговли, представительство, независимость и тому подобное.