Море винного цвета

Глава 7

После торжественной архиерейской мессы в кафедральном соборе Лимы девочек, онемевших от гордости и изумления и изрядно окроплённых святой водой, усадили в экипаж. Они расправили свои белые платья и широкие пояса - синие, в честь Девы Марии - и сидели, держа спины прямо, с видом настолько счастливым, насколько это позволяла крайняя степень праведного благоговения: они впервые в жизни услышали величественное звучание органа, и их только что благословил сам архиепископ в митре.

Ступени храма и мостовая опустели; великолепная карета вице-короля в сопровождении сине-алых гвардейцев укатилась в сторону дворца, расположенного всего в пятидесяти ярдах; так что теперь можно было хорошо рассмотреть огромную площадь.

- Там в центре находится самый красивый фонтан в мире, - сказал Сэм.

- Да, отец, - отозвались девочки.

- Видите, как вода извергается из его вершины? – спросил Стивен.

- Да, сэр, - ответили они и больше не осмеливались произнести ни слова, пока не доехали до места, где проживал Сэм - окружённого аркадами двора за университетом, напоминавшего дворы-каре в каком-нибудь из малых колледжей Оксфорда. «Да, отец; да, сэр», - только и говорили они в ответ на рассказ о том, что фонтан имеет сорок футов в высоту, не считая статуи Славы на верхушке; что его окружают двадцать четыре пушки и шестнадцать необычайно тяжёлых железных цепей; что дворец инквизиции уступает по великолепию разве что мадридскому; что две улицы, по которым они только что проехали, были целиком вымощены серебряными слитками в честь прежнего вице-короля; что из-за частых землетрясений верхние, а иногда даже нижние этажи зданий имеют деревянный каркас, заполненный тростником, который оштукатуривают и раскрашивают под камень или кирпичи, рисуя даже швы между ними, чтобы выглядело правдоподобней, и что самое важное при землетрясении - открыть дверь, иначе её может зажать, и ты окажешься погребённым под обломками.

Они стали меньше стесняться и вести себя более естественно после того, как их привели в дом и накормили. Им понравилось, что у слуги Сэма Иполито пояс ещё шире, чем у них, только фиолетовый, как положено церковнослужителю; они обрадовались, когда увидели, что дверь и в самом деле держат приоткрытой с помощью особого клина, а ещё больше - когда обнаружили курьёзное сходство между Иполито и Килликом - такой же недовольный вид, преисполненный сдержанного негодования; такое же обиженное выражение лица и такое же неуёмное желание заставить всех и вся действовать в соответствии с его представлениями о порядке. Но было и существенное отличие: если Киллик во всём, кроме приготовления кофе и простейшего завтрака, полагался на капитанского повара, Иполито был способен устроить превосходный обед без помощи посторонних лиц, за исключением разве что мальчишки-подавальщика.

Однако трапеза была очень ранней, а гости очень молодыми, поэтому еда отличалась предельной простотой: гаспачо, блюдо свежих анчоусов и паэлья; к ним лёгкое ароматное вино из Писко. Затем подали фрукты, включая перуанскую разновидность кремового яблока под названием черимойя во всём её великолепии; девочки накинулись на неё с такой жадностью, что их пришлось сдерживать, и съели столько, что уже едва осилили бы маленькие миндальные печенья, которые должны были завершить их пир, если бы им позволили остаться до конца. Но, к счастью, Иполито уже родился стариком, а Сэм со Стивеном не имели никакого представления о том, как развлекать молодёжь, кроме как положить по тому Евсевия на их стулья, чтобы они могли свободно дотянуться до еды. Их бокалы исправно наполняли вином, а они не менее исправно их опустошали, поэтому, когда ближе к концу трапезы мальчик, стоявший в дверях, позволил себе несколько комичных ужимок за спиной своего хозяина, они не удержались от смеха. Сдавленные смешки переросли в неодолимый хохот, так что они не могли даже спокойно взглянуть друг на друга, а тем более на мальчишку в дверях; поэтому обе испытали известное облегчение, когда их выставили во двор, наказав «побегать и поиграть, но очень тихо, пока Джемми-птичник не приплывёт за вами на шлюпке».

- Ужасно сожалею, отец, - сказал Стивен. - Они никогда прежде такого себе не позволяли, мне бы следовало их выпороть, но сегодня воскресенье.

- Никоим образом, сэр, возлюби вас Господь; было бы бесконечно жаль, если бы им пришлось молчать, подобно кармелиткам - здоровый ребёнок должен время от времени смеяться, иначе что это будет за мрачное существование. На самом деле они очень хорошо себя вели, сидели прямо и правильно пользовались салфетками.

Он передал миндальное печенье, налил кофе и продолжил:

- Что касается настроений в обществе здесь в Перу, то должен сказать, что имеется довольно сильное стремление к независимости, особенно после нескольких непопулярных постановлений нынешнего вице-короля, принятых в пользу рождённых в Испании в пику местным уроженцам. Иногда оно соединяется и с желанием положить конец рабству, но не думаю, что в такой же степени, как в Чили. Ведь рабов здесь раз в десять больше, и многие плантации полностью зависят от их труда; однако немало очень уважаемых и влиятельных людей ненавидят это явление. Я дружен с двумя коллегами, которые разбираются в данном вопросе гораздо лучше меня: один из них отец О'Хиггинс, генеральный викарий и мой непосредственный начальник - он очень, очень добр ко мне; а другой - отец Иниго Гомес, который читает в университете лекции по индейским языкам. По материнской линии он происходит от одной из великих семей инков - уверен, вы знаете, что их здесь по-прежнему много, даже после недавнего отчаянного восстания. Они из тех, кто противодействовал мятежному инке Тупаку Амару, и у них до сих пор немало последователей. Он определённо знает эту часть населения лучше любого кастильца. Вы хотели бы с ними познакомиться? Они оба аболиционисты, но, не сомневаюсь, будут стараться говорить непредвзято.

В кармане Стивена раздался звон часов - они опять воззвали к его сознательности, как и много раз до этого. Он вскочил и торопливо заговорил, понизив голос:

- Послушай, Сэм, я не хочу злоупотреблять доверием твоих друзей и тем более твоим собственным. Ты должен знать, что я яростный противник не только рабства, но и зависимости одной страны от другой – тут ты как человек, воспитанный ирландскими миссионерами, да благословит их Бог, можешь закономерно улыбнуться, но мне действительно противна зависимость любой страны от другой, какой бы она ни была; поэтому власти предержащие могут заподозрить меня в политической, даже подрывной деятельности. Не подвергай себя и своих друзей опасности: потому что в делах, где замешаны те, кого сочтут агентами разведки, или их помощники, даже сама инквизиция покажется воплощением кротости по сравнению с блюстителями существующего строя.

Увидев на лице Сэма сдерживаемую, но вовсе не неожиданную улыбку, и услышав его слова: «Дорогой доктор, вы безмерно откровеннее здешних французов, они настоящие змеи», Стивен продолжил:

- Сэм, скажи мне, где находится улица де лос Меркадорес? Если до неё десять минут, то я опоздаю всего на двадцать.

- Я вас выпущу через конюшню, и тогда это будет третья улица справа; а девочек передам моряку, когда он за ними приплывёт.

Несмотря на своё имя, Паскуаль де Гайонгос был каталонцем; и когда при помощи ряда условных вопросов и ответов Стивен установил его личность, он заговорил именно по-каталонски:

- Я ожидал вас много, много раньше.

- Чрезвычайно об этом сожалею, - ответил Стивен. - Меня задержал необыкновенно увлекательный разговор. Но, любезный сеньор, разве лишние двадцать минут - это чересчур долгое ожидание?

- Я говорю не о двадцати минутах и даже не о двадцати неделях. Эти средства оказались у меня в руках гораздо раньше.

- Да, конечно. Кое-какие сведения о наших планах были переданы испанцам - (Гайонгос кивнул) - поэтому сочли целесообразным, чтобы я отправился на другом корабле и вновь перешёл на «Сюрприз» в условленном месте. Разумный план, и он не должен был вызвать сколь-нибудь существенной задержки; но он не предполагал, что это второе судно потерпит крушение в отдалённой части Ост-Индии, а также то, что неизбежные стоянки на Яве и в Новом Южном Уэльсе поглотят дни, недели и месяцы - и безвозвратно.

- За это время, - сказал Гайонгос недовольно, - ситуация тут совершенно изменилась: теперь Чили намного более подходит для реализации нашего проекта - на самом деле целого ряда мероприятий.

Стивен внимательно посмотрел на него. Гайонгос был крупным, грузным мужчиной старше среднего возраста, он производил впечатление угрюмца и имел лишний вес; в эту минуту жир у него под кожей подрагивал от эмоций, которые он умело скрывал. Его торговая деятельность уже принесла ему богатство; он не стремился что-то получить, и его побуждения казались благородными, если, конечно, к таковым можно отнести ненависть; он ненавидел испанцев за то, как они обращаются с Каталонией, и ненавидел революционную бонапартистскую Францию за разорение своей страны.

- Правительство осведомлено об этом? - спросил Стивен.

- Я представил доклад по обычным каналам, но мне сказали не лезть не в своё дело, дескать, Форин-офис знает лучше.

- Мне знакомо подобное обращение. - Поразмыслив, Стивен, продолжил:

- В данных обстоятельствах я безусловно связан инструкциями: о любых изменениях я смогу узнать только через шесть месяцев, а за эти шесть месяцев с прибавкой нынешней задержки вся выстроенная здесь и в Испании структура уже развалится. Мне придётся сделать всё возможное; и в то же время всеми силами постараться не пускать в ход имеющиеся у нас средства, пока не появится серьёзная уверенность в успехе.

Гайонгос немного помолчал, а затем жестом изобразил покорность и произнёс:

- Если бы Форин-офис был морской страховой конторой, то разорился бы в течение года. Но я должен следовать вашим указаниям, так что организую согласованные встречи, по крайней мере те, которые ещё имеют какое-то значение, как можно скорее.

- Прежде чем обсуждать это, будьте добры, расскажите вкратце о том, как именно изменилась обстановка.

- Во-первых, погиб генерал Мендоса. Его сбросила лошадь, и он умер до того, как его успели поднять. Он был одним из самых популярных людей в армии, особенно среди креолов, и его бы поддержала половина офицеров. Во-вторых, архиепископ: язык не поворачивается говорить такое о столь хорошем человеке и убеждённом аболиционисте, но он постепенно впадает в старческое слабоумие, и мы больше не можем рассчитывать на его полноценную поддержку. В-третьих, Хуан Муньос вернулся в Испанию, и во всех делах, касающихся правительственных запросов, разведки и прочей негласной деятельности, его заменил Гарсиа де Кастро, человек слишком робкий, чтобы быть настолько же продажным, и в любом случае совершенно ненадёжный; он умён, но очень слаб - боится нового вице-короля, боится потерять место. Он не тот, с кем можно вести дела, ни при каких обстоятельствах.

- Отъезд Муньоса меня беспокоит, - сказал Стивен. - Если у Кастро есть доступ к его бумагам, это делает моё положение крайне уязвимым.

- Не думаю, что вам следует беспокоиться, - возразил Гайонгос. - Мы были щедры с Муньосом; но и даже без подарков он был полностью на нашей стороне. Не буду делать вид, что богатые подношения или должности, которые я обеспечил его племяннику и побочным сыновьям, никак на него не повлияли, но он не был слабым и бесхребетным, как этот Кастро, и был способен на решительные действия, чтобы помочь своим друзьям. Сообщения о нашем возможном вмешательстве здесь – к слову, в Мадриде им никогда не придавали серьёзного значения - прежде всего попадали к нему в руки, и он по сути клал их под сукно; это было несложно, потому что тогдашний вице-король собирался уезжать, он был очень болен, и ему осточертела и эта страна, и всё, что с ней связано. А когда появился «Сюрприз» - я имею в виду в первый раз, ещё без вас - он тайно съездил в Кальяо, убедился, что судно действительно является капером, как и было заявлено, а на следующий день официально проинспектировал его и пропустил. Перед отбытием из Перу он уничтожил огромное количество документов. Если какие-то из самых объёмистых обычных безобидных учётных книг и сохранились, вы в них фигурируете только как Доманова; но я в этом сильно сомневаюсь. И не думаю, что имя капитана капера вообще где-то упоминалось.

- Это, несомненно, утешает, - ответил Стивен, прислушиваясь к колоколам за окном. Во всех церквах и часовнях Лимы с разницей не более чем в пару секунд начали звонить «Ангелус» - потрясающая мозаика из звуков; оба мужчины перекрестились и некоторое время сидели молча. Вновь подняв глаза, Стивен заговорил:

- За исключением отдельных структур Церковь не слишком хорошо организованная система, даже вообще не организованная, но иногда наружу прорываются вспышки тонкой и согласованной мыслительной деятельности, и они пугают именно своей неожиданностью. Наверное, нечто подобное можно сказать и об испанском правительстве.

Гайонгос обдумал услышанное и сказал:

- Давайте вернёмся к местной власти. Новый вице-король человек бестолковый, но хочет, чтобы его считали деятельным и усердным; он всецело предан королю, поэтому для нас недосягаем - так же как и люди, которых он привёз с собой, его ближайшее окружение. Но, к счастью, большинство секретарей остались с прежних времён, так что у меня имеются некоторые доклады, которые могут вас заинтересовать. Что касается начальников департаментов, то тут изменений мало, за исключением главы ведомства по делам индейцев, сейчас эту должность занял очень уважаемый человек, друг профессора Гумбольдта и такой же, как он, аболиционист; а в управлении, ведающим торговлей и таможней, заместитель главного инспектора сменил на посту своего начальника, но продолжает мне благоволить, поэтому иногда, благодаря моим обширным связям, мне удаётся посоветовать ему какое-нибудь выгодное дельце, как я поступал и с его предшественником.

Они на некоторое время отклонились от темы, обсуждая торговлю, потому что в этой сфере Гайонгос, имевший агентов и деловых партнёров по всему тихоокеанскому побережью Южной Америки и даже за Панамским перешейком, вплоть до самых Соединенных Штатов, был чрезвычайно осведомлённым собеседником. Он занимался различными видами деятельности, в основном страхованием кораблей и грузов, но иногда подключался к проектам, которые казались ему особенно выгодными; а для успеха таких предприятий первостепенное значение имело точное знание обстановки, общественного мнения и намерений властей в различных провинциях.

- Вам наверняка известно, - заметил он, - что начальствующие лица всех значительных городов, гарнизонов и округов шлют секретные отчёты вице-королю. Муньос первым предложил воспользоваться ими, когда я позволил ему получать долю прибыли от некоторых моих предприятий; и теперь уже стало само собой разумеющимся, что одну из семи копий каждого такого отчёта отправляют мне; в данных обстоятельствах они чрезвычайно интересны, поскольку включают приложение, касающееся политических взглядов и лояльности многих офицеров, служителей церкви и слуг короны.

Он взглянул на Стивена, чтобы оценить эффект от сказанного, и с удовлетворением продолжил:

- Тут мы прямо переходим к армии. Но прежде чем говорить о военных, позвольте уточнить, вы знаете, что здесь есть французская миссия?

- Да, - ответил Стивен, улыбаясь. - Было бы странно, если бы её тут не было. Но мне известно только то, что она существует. Прошу, расскажите, из кого она состоит и какие у них успехи?

- Их пятеро, все они называют себя швейцарцами - швейцарскими католиками. Двое по фамилии Бриссак, их руководитель и его брат - математики, измеряют силу гравитации и высоту различных гор; двое других называют себя натуралистами. Пятый, который очень хорошо говорит по-испански, похоже, занимается только организацией их экспедиций. У них было с собой рекомендательное письмо от Гумбольдта, или якобы от него, поэтому их отлично приняли в университете. Очевидно, что они люди весьма учёные.

- Чего им удалось достичь?

- Не слишком многого. Старший Бриссак, Шарль - человек очень способный, и ему удалось вступить в серьёзные переговоры с некоторыми из тех, кто одобрил бы новые порядки. Но позиция Франции по поводу рабства не нравится людям, с которыми он обычно общается, потому что они аболиционисты, а ещё у него недостаточно денег, чтобы подкупить тех, кто готов на это, и кого есть смысл подкупать. С другой стороны, несмотря ни на что, вообще ни на что, Францию по-прежнему окружает некий привлекательный романтический ореол, и в сочетании с именем Наполеона и идеей независимости это кружит голову некоторым молодым людям; поэтому у двоих натуралистов, которые, как оказалось, участвовали в Итальянской кампании, имеется немало почитателей. Кастро, возможно, входит в их число. Он часто приглашает к себе младшего из них, Латроба, а ещё устроил им поездку в то место рядом с Кито, где останавливался Гумбольдт, оно так высоко в Андах, что можно с первого этажа дотянуться до луны.

- Это наверняка Антисана; если не ошибаюсь, тот дом расположен на высоте более тринадцати тысяч футов. Если французские агенты не в самом деле увлечённые натуралисты, то подъём, должно быть, стал утомительным, крайне утомительным для них. Но Бог мой, какая удивительная возможность! Я так мечтаю увидеть высокие Анды - пройтись по девственно чистому снегу, увидеть кондора в гнезде и пуму в её логове. Не говоря уже о высокогорных камнеломках.

- Я как-то ездил в Кито, - сказал Гайонгос. - Это всего на девяти тысячах; поднимаешься и поднимаешься, всё время вверх, лёгкие разрываются, мышцы ног горят, потому что мула зачастую приходится вести в поводу. Больше никогда и ни за что. Пусть меня лучше инквизиция заберёт. О, смотрите - надо же - вон там, пытается перейти улицу. - (Они сидели на выступающем балконе с жалюзи, так что могли наблюдать за окружающими, оставаясь невидимыми для них.) - Вон тот сеньор в чёрном - фамильяр[28] инквизиции. Да, да. Он самый. И вот что я вспомнил: Кастро из марранов, его прабабушка была толедской еврейкой; вероятно, поэтому он так старается снискать расположение вице-короля и в то же время обезопасить себя и с другой стороны.

- Непростое положение, - заметил Стивен. - Марран не может позволить себе иметь врагов: достаточно обвинения в неприязни к свинине или наличия в доме семисвечника, неважно, кем туда принесённого, и за ним явятся фамильяры. Его обвинят в следовании иудейским традициям, а что дальше вы знаете. Кастро лучше бы вести себя тихо.

- Он на это не способен, - ответил Гайонгос, и они вернулись к обсуждению военных: из содержательных замечаний Гайонгоса и упомянутых приложений к отчётам следовало, что среди них многие, особенно из числа капитанов и лейтенантов, отличались идеализмом и поддерживали идею независимости; высших офицеров более заботили власть и личная выгода, а ещё они были склонны к взаимной ненависти.

- Уже сейчас идут ожесточённые споры о том, как должны распределяться посты и должности, - сказал Гайонгос. В то же время он заверил, что есть три относительно бескорыстных генерала, которые, по его мнению, при должном подходе могли бы начать действовать согласованно и ускорить революцию; вероятность этого возрастёт, если поощрить их пожертвованиями, которые помогут завоевать поддержку пяти или шести полков на ключевых позициях.

- Мы можем себе такое позволить, - сказал Гайонгос, - а французы не могут. Но это люди непростые и властные, поэтому прежде всего важно правильно преподнести им план; и в любом случае вам решать, насколько они ценны и как действовать в сложившейся ситуации. Генерал Уртадо намного влиятельнее остальных, и как раз сейчас он в Лиме, не хотите ли отправиться с ним на охоту в пятницу пораньше утром?

- С удовольствием. Полагаю, будет бестактно попросить вас поделиться вашими секретными отчётами?

- На самом деле они очень объёмные, а кроме того, если я могу объяснить их наличие, то кто-то другой за пределами дворца вряд ли. Но если хотите, я могу просмотреть их на предмет чего-то определённого.

- Мне интересно, что в последнее время говорилось в них о генеральном викарии отце О'Хиггинсе, отце Гомесе и отце Панде.

- Теперь, когда архиепископ постепенно сдаёт, генеральный викарий становится самым важным человеком в епархии. Он аболиционист, и был бы всецело на нашей стороне, если бы не порицал насилие и не считал англичан по большей части еретиками. Отец Панда, высокий африканец - его доверенный помощник; он, похоже, не так озабочен по поводу насилия. Несмотря на крайнюю молодость, он, говорят, на очень хорошем счету в Риме, и, похоже, скоро станет прелатом; генеральный викарий необычайно высокого мнения о нём. И он, разумеется, тоже противник рабства. Об отце Гомесе мне известно только то, что он потомок Инки Пачакутека, и его очень почитают индейцы, а также, что он весьма учёный муж, но это уже совсем не по моей части.

- Думаю, я довольно скоро встречусь с ним лично.

- Прекрасно, - отозвался Гайонгос. – А что по поводу этих господ? - он указал на список согласованных встреч.

- В любом случае, утро пятницы отведено генералу Уртадо; и, наверное, разумнее будет в первую очередь пообщаться с генеральным викарием, чтобы разговаривать с остальными, уже зная его мнение.

- Да, это действительно разумно.

Темы первой беседы как будто были исчерпаны, кроме разве что согласования места и времени пятничной поездки, но после недолгого размышления Гайонгос заговорил:

- Возможно, это безумная идея - крайне маловероятно, что у вас будет время - но вы сказали, что мечтаете увидеть высокие Анды: Антисану, Котопахи, Чимборасо и тому подобное. Мне вскоре надо будет отправить курьеров в Панаму и Чагрес через Кито. Я в любом случае предложил бы воспользоваться ими, если вам нужно отправить письма с Атлантического побережья Панамского перешейка; но у меня возникла мысль, что подготовка некоторых встреч может затянуться - посыльным надо будет добраться до Куско или Потоси, например, и вернуться обратно - и возможно, вы успеете доехать с курьерами до Кито; они люди надёжные, знают дорогу и смогут показать вам впечатляющие виды - снег, горы и лёд, вулканы, медведей, гуанако, викуний, орлов…

- Вы вводите меня в необыкновенное искушение: мне бы очень этого хотелось. Я так сильно люблю горы, - сказал Стивен. - Но не могу пойти на такую сделку с совестью. Поэтому нет. Боюсь, придётся подождать до того, как наши планы воплотятся в жизнь. Но я, конечно же, обременю ваших людей своими письмами, если позволите; я вам очень, очень признателен, мой дорогой сеньор.

На протяжении многих дней держался восточный ветер, и теперь немаленькие волны катились поперёк течения, направляющегося на север, отчего «Франклин» раскачивало во все стороны с непривычной силой; обычно при подобной качке общий сбор команды не объявлялся, но это было первое воскресенье, когда Джек вполне уверился, что его раненая нога выдержит такое испытание, и поэтому решил не отступать от традиций. На завтраке команде передали приказ «приготовиться к смотру», и теперь боцман орал в люки: «Эй, все слышат? Подготовиться к смотру в пять склянок. Парусиновые робы и белые штаны», а его единственный оставшийся помощник ревел: «Эй, слышите? Переодеться в чистое и побриться к смотру в пять склянок». Многие матросы были старыми сюрпризовцами, они привыкли к воскресному сбору с незапамятных времен, он являлся такой же частью флотской жизни, как сушёные бобы по средам, четвергам и пятницам, поэтому заранее выстирали и подготовили свои лучшие рубахи, а в субботу вечером или с утра в воскресенье расчесали косицы и заново заплели их друг другу до или после визита к корабельному цирюльнику. Оставалось только переодеть в казённые робы несчастных растерянных негров, причесать их и по возможности привести в порядок, утешая словами вроде «всё в порядке, парень, не беспокойся» и похлопывая по спине или по плечам, а так все были полностью готовы.

Готов был и капитан. Он уже собирался натянуть парадные бриджи, когда Киллик через открытую дверь закричал:

- Нет. О нет, сэр, подождите. Сначала я посмотрю эти ваши раны и этот ваш глаз. Так приказал доктор, сэр, вы про это знаете. Приказ есть приказ.

Подавляющее моральное преимущество было на его стороне, поэтому Джек сел и предъявил бедро с чертовски большим разрезом, который поначалу сильно болел, но теперь уже неплохо зажил, как и рана на голове, хотя походка пока оставалась неуклюжей. Киллик нехотя признал, что наложить мазь будет достаточно, но, размотав повязку на глазу капитана, воскликнул:

- А тут нужны и мазь, и капли - выглядит ужасно: как яйцо-пашот, только с кровью; и вот что, сэр, я, пожалуй, добавлю в капли немного «Грегори».

- Что ещё за «Грегори»?

- Сэр, ну все знают «Патентованное жидкое средство Грегори»: оно очищает гуморы. А разве эти гуморы не нужно очистить? Конечно нужно, непременно. Никогда прежде подобной жути не видел. Боже сохрани!

- А доктор что-то говорил про это патентованное средство Грегори?

- Так это, я намазал немного на рану Баррета Бондена, там был кошмарный глубокий разрез, такое только в лавке мясника увидишь. А гляньте теперь: всё чистенько. Давайте, сэр. Оно пощиплет, но это ничего, это для вашей же пользы.

- Тогда совсем чуть-чуть, - разрешил Джек, которому на самом деле было знакомо «Средство Грегори», равно как и «Надёжная мазь Харриса», «Проверенный арроурут Кэри» и сера с патокой по пятницам, а также другие столпы домашней медицины, составлявшие такую же часть жизни на суше, как на море корабельные сухари и воскресные смотры.

Киллик, при всех его бесчисленных недостатках, изредка мог проявить определённую деликатность - он очень осторожно надел шляпу на голову Джека поверх свежей повязки, и капитан за четверть часа до пяти склянок предполуденной вахты начал тяжело подниматься по сходному трапу, приостанавливаясь на каждой ступеньке. День был необыкновенно хорош - ясный, безоблачный, с бескрайним небом, синева которого казалась глубже и однороднее, чем обычно, а море в тех местах, где не было белых бурунов, имело ещё более тёмный оттенок, настоящий королевский синий. Ветер по-прежнему дул строго с востока и довольно громко завывал в такелаже, и хотя «Франклин» мог бы поставить брамсели, он вместо этого лежал в дрейфе, кренясь на неровной морской глади под обстененным грот-марселем и уравновешивающей его бизанью. С подветренной стороны от него лежал недавно захваченный приз - торговец мехом, шедший с севера, судно широкое и удобное, но, естественно, неспособное держаться круто к ветру и вдобавок совершенно утратившее способность к лавированию из-за крайне обросшего днища, так что капитан Обри ждал возвращения юго-восточных или юго-юго-восточных пассатов, чтобы отвести его в порт. Груз его не представлял собой ничего особенного: они рассчитывали заполнить трюм тюленьими шкурами на острове Мас-Афуэра, но те немногие из сюрпризовцев, кто ходил в Нутку, побеседовав с пленниками, узнали, что благодаря одним каланьим и бобровым мехам доля моряка первого класса составит примерно девяносто три испанских доллара; поэтому настроение на корабле в ожидании капитанского смотра было радужное.

Вахта правого борта уже принесла свои вещевые мешки и сложила из них на ростерных бимсах невысокую пирамиду, а вахта левого борта ещё выкладывала свои аккуратным квадратом на квартердеке, когда Джек появился на палубе. Так же, как и тысячу раз до этого в подобных случаях, он взглянул на море, небо и брасопку реев - в буквальном смысле одним глазком, потому что второй, даже не будучи забинтован, не выдержал бы столь яркого света, он даже в полумраке спальной каюты видел с трудом и нечётко. Капитан тоже уловил настроение матросов, и, несмотря на постоянную мучительную боль и беспокойство, часть их весёлости передалась ему.

Пробили пять склянок; он кивнул Видалю, теперь исполнявшему обязанности первого лейтенанта, и тот скомандовал: «Бить сбор!». В команде не хватало множества людей, поскольку их отправили на другие суда, так что приказ не потребовал обычного неоднократного повторения, хватило раскатистого грохота барабана. Новые временно назначенные офицеры, большинство из которых были из шелмерстонских шкиперов, доложили, что в их отрядах все «присутствуют, подобающе одеты и чисты».

Видаль пересёк палубу и, сняв шляпу, сообщил:

- Все офицеры доложились, сэр.

- Тогда, если не возражаете, давайте обойдём корабль, - сказал Джек.

И они отправились в обход обычным порядком, разве что Бонден, как рулевой капитанской шлюпки, сопровождал их, дабы Обри, не видящий одним глазом, не оступился; и хотя при захвате «Аластора» рёбра и грудина Бондена оказались выставлены на общее обозрение, рана быстро зажила, а его сотоварищи по-моряцки позаботились, чтобы она больше не открылась: его торс сперва обмотали холстиной, намазанной свиным жиром, затем в два слоя парусиной номер восемь и ещё в два - парусиной номер четыре, а поверх всего наложили широкий плетёный жгут из белого марлиня, с прочными завязками на концах - их с такой силой затянули с помощью драйка, что дышать можно было только животом.

Первый отряд состоял из ютовых и шкафутных под командованием Слейда, туда попало большинство чёрных рабов с «Аластора», что было вполне естественно, потому как они, будучи людьми исключительно сухопутными, годились только для того, чтобы в хорошую погоду драить, мыть и протирать палубу или под строгим надзором выбирать концы; Джек внезапно осознал, что не помнит их имён и не в состоянии отличить одного от другого, а также придумать, что им сказать. Они были дочиста вымыты, буквально до блеска, и безукоризненно одеты в новые парусиновые робы и штаны; им объяснили, что надо стоять прямо и снять шляпы, но выглядели они беспокойно и совсем не радостно, глаза тревожно бегали. Следующая группа включала ещё двоих чёрных и несколько франклинцев, и хотя Джек достаточно неплохо помнил имена белых, он удивился, увидев их в этом отряде. Но его подчинённым приходилось выполнять столько разных задач, то и дело перемещаясь с одного корабля на другой, что любой капитан, даже не будучи раненным в голову и вынужденным застрять на какое-то время в своей каюте, мог бы запутаться. Когда он перешёл к артиллеристам и баковым матросам, стало лучше: это были самые возрастные матросы, но командовал ими, как ни смешно, Рид, у которого до сих пор ещё ломался голос; но Джек по-прежнему испытывал беспокойство, когда спустился со своими сопровождающими вниз, чтобы осмотреть камбуз, жилую палубу и всё прочее - он всегда считал прямой обязанностью офицера знать своих людей, их вахты, звания, на что они способны и, конечно, как их зовут и какому отряду они относятся. Вместе с Видалем и Бонденом, который следовал чуть поодаль, он снова вышел на свет дня и прошагал мимо оставшихся пленных моряков и далее на подветренную сторону квартердека, где стояли пленные офицеры.

- Приятно видеть, что вы снова в строю и прекрасно выглядите, сэр, - произнёс один из них.

- Вы очень добры, сэр, - ответил Джек. Затем, осознав, что кого-то не хватает, он вгляделся в кучку людей и воскликнул:

- А где месье Дютур? Бонден, живо к нему в каюту и приведи сюда. Найди его слугу.

Но Дютура нигде не было: ни его, ни слуги не оказалось ни на корабле, ни на призе, ни на буксируемом за кормой баркасе, хотя поиск вели люди, весьма искушённые в деле сокрытия грузов от таможни и людей от насильственной вербовки. Рундук с табличкой «Жан дю Тур» остался в каюте, как и вся одежда; секретер был открыт и пребывал в полном беспорядке - похоже, из него забрали какие-то бумаги; но кошелёк, который Джек вернул французу, отсутствовал.

Свидетельские показания на удивление разнились, все сходились только в одном: Дютур достаточно давно уже не обедал в кают-компании и, казалось, был чем-то обижен - все считали, что он столуется отдельно. Но как долго это продолжалось - никто с уверенностью ответить не мог. Даже Киллик, которому на корабле не было равных по любопытству, не располагал достоверными и точно датированными сведениями; к удивлению Джека, выяснилось, что он не только не знал, что Дютуру отказали в возможности отправиться в Кальяо на «Сюрпризе» вместе с бывшими сотоварищами, но даже не слышал, что тот об этом просил. Никто не мог поклясться в том, что видел Дютура на квартердеке после того, как «Франклин» отделился от остальных кораблей, как, впрочем, и в обратном; большинство полагало, что он сидит в своей каюте, чем-то занимается или болеет.

Возможностей было несколько, и Джек прокручивал их в голове, когда наконец остался в одиночестве и уселся у кормового окна «Франклина». Дютур мог перенести свои вещи на «Франклин» с «Сюрприза», а затем под каким-то предлогом вернуться туда и спрятаться; или же он мог перейти на «Аластор», когда они стояли борт к борту, перегружая припасы; то же можно было предположить и по поводу китобоя. А ещё был баркас, который посылали в Кальяо за матросами.

Но в конечном итоге значение имел только результат. Как выразился в своей осторожной манере Стивен, отпускать Дютура в Кальяо было бы «нецелесообразно»; но тот, без сомнения, именно там сейчас и находился.

- Позовите мистера Видаля, - велел Джек и, когда тот явился, продолжил: - Присаживайтесь, мистер Видаль. Кто отводил баркас в Кальяо?

- Я, сэр, - ответил Видаль, бледнея.

- И как он?

- Сэр?

- Каков он в управлении? Хорошо ли идёт в бейдевинд? А как по ветру?

- О да, сэр. Может идти очень близко к ветру, даже в крутой бейдевинд, почти без сноса, просто произведение… - Он замолк.

- Прекрасно. Позаботьтесь, чтобы до первой собачьей вахты его снабдили водой и припасами, а также установили мачты.

- ...Искусства, - наконец закончил фразу Видаль.

- И чтобы не забыли рыболовные снасти и сеть; если этот ветер не переменится, придётся лавировать два-три дня. Я возьму Бондена, Киллика, Плейса, Уильяма Джонсона и вашего Бена. - Перед тем, как назвать последнее имя, он на долю секунды запнулся, потому что по ходу разговора пришёл к внутреннему убеждению, что Дютур сбежал на борту баркаса, и если взять с собой Бена, то это лучше всего удержит Видаля от совершения какой-нибудь глупости. Возможно, разумнее было бы взять его самого, но теперь, когда большинство самых надёжных и опытных людей отсутствовали или были ранены, Видаль оказывался лучшим из тех, кого можно было оставить за начальника: пусть по своим взглядам он сектант, демократ и едва ли не республиканец, но ему приходилось командовать судном побольше «Франклина», а ещё он первоклассный моряк, его все уважают, и у него много сторонников.

- Вы примете командование на время моего отсутствия, - сказал Обри после паузы. - Если, как я предполагаю, ветер останется восточным, вам с призом не удастся и на милю продвинуться к Кальяо, даже если будете лавировать день и ночь. В случае изменения ветра отправляйтесь в порт, а если не успеете дойти до Кальяо, встретимся у островов Чинча. Я дам вам приказы в письменном виде вместе с перечнем мест встречи, начиная от скал Лобос далеко к югу.

* * *

И в самом деле, чтобы хоть как-то перемещаться навстречу столь сильному и постоянному ветру, судно должно иметь косое парусное вооружение, и изящный, отделанный красным деревом баркас «Аластора» с его удивительными, скроенными без «пуза» парусами, подходил для этого как никакой другой; несмотря на внутреннее беспокойство, Джек испытывал удовольствие от возможности проверить, на что тот способен - он приводился к ветру настолько, что паруса уже готовы были заполоскать, после чего чуть уваливался и гнал навстречу волнам. Баркас был послушен как хорошо тренированная скаковая лошадь, а также широк и достаточно остойчив, чтобы справляться с подобной погодой; так что ещё задолго до наступления ночи марсели «Франклина» исчезли на западе.

Когда Джек Обри сильно волновался, то как будто становился выше и шире в плечах, а его лицо, обычно добродушное, приобретало отстранённое выражение, причём в этом не было ни притворства, ни действительной мрачности. Укротить Киллика всегда было непросто: обычные вспышки гнева по поводу опрокинутых бутылок или дурацких приказов с Уайтхолла или флагманского корабля нимало его не трогали, равно как упрёки или даже ругань, но эта редкая, особенная суровость капитана производила на него гнетущее впечатление, поэтому когда он вечером обновлял Джеку повязки на ноге, глазу и голове, то сказал едва ли слово сверх необходимого, да и то смиренно.

Покрытая палубой часть баркаса разделялась продольной переборкой на две вытянутые каютки, в которых можно было разве что сидеть; в одной из них Джек растянулся на матраце, положенном на решётку, вскоре после того, как распределили вахты. И хотя передняя часть каюты была забита парусиной и тросами, места для него оставалось более, чем достаточно, и по своей давней привычке он заснул в течение нескольких минут, несмотря на боль и беспокойство. Соседи в каюте по левому борту – Джонсон и молодой Бен Видаль - поступили примерно так же. Джонсон, чернокожий из Севен-Дайалс, начал было рассказывать Бену, как одержал верх над скаредным сукиным сыном - старшиной корабельной полиции на «Беллерофоне», когда первый раз вышел в море, но, осознав, что его не слушают, тоже затих.

Было решено разделиться на две вахты, поэтому за пару минут до полуночи Джек, как по сигналу, очнулся от, казалось бы, глубокого сна без сновидений. Но какая-то часть его сознания явно оставалась бодрствующей, потому что он совершенно точно знал, что баркас четырежды менял галс, а ветер ослабел до умеренного. Он выбрался из каюты под свет луны, которая сообщала время лучше всяких часов, если знать её фазу и точное положение относительно звёзд в начале каждой вахты. Внезапно, стоя во весь рост и покачиваясь на немного притихших волнах и испытывая соблазн перегнуться через планширь с подветренной стороны и плеснуть себе в лицо водой, он осознал, что глаз практически не болит: некоторый зуд по-прежнему ощущался, но глубинная боль ушла. «Господи», - сказал он себе. - «Неужели через пару недель я снова смогу плавать?»

- Вы очень точны, сэр, - заметил Бонден, уступая румпель; он подробно отчитался о курсах - два галса сколь возможно близко к зюйд-ост-тень-осту, и два на норд-ост-тень-ост, и о скорости - теперь, когда встречное волнение немного поулеглось, она достигла десяти узлов и одного фатома. Позади них послышались приглушённые звуки смены вахты - совсем малочисленной вахты - и Джек сказал:

- Ладно, Бонден, иди ложись и поспи, сколько сможешь.

Он занял место рулевого, придерживая подрагивающий румпель рукой и локтем, пока матросы откачивали и вычёрпывали воду - поначалу её набралось довольно много, но теперь остались только жалкие брызги, и разум Джека вернулся к насущным заботам. Его внутреннее убеждение в том, что Видаль причастен к побегу Дютура, было иррациональным, поскольку основывалось на инстинктивном подозрении, возникшем после первой реплики Видаля; но теперь, когда он поразмыслил, вспомнив всё, что слышал о взглядах Дютура и книппердоллингов, равно как и то, что ему было известно об одержимости идеями и о том, насколько далеко она способна завести человека, то ему показалось, что в данном случае доводы разума и интуиции совпадают; так иногда бывало, когда он воспроизводил в памяти детали сражения, ну или хотя бы те его этапы, когда времени на обдумывание не бывает вообще - абордаж или рукопашную схватку. И эти размышления подтвердили правильность решения взять Бена с собой на баркас: пользы от этого может быть много, а вреда совершенно никакого.

Впрочем, едва ли стоило тратить время на соображения о том, как именно Дютур сбежал; значение имело только то, что ему это удалось, и то, что Стивен просил держать его на борту. «С моей точки зрения, это будет нецелесообразно», говорил он о позволении Дютуру высадиться в Перу.

Мнение доктора, как прекрасно знал Джек, несомненно, определялось интересами разведки; в предыдущем плавании он видел, как друг уронил шкатулку - крышка отскочила, и внутри обнаружилась сумма, которая могла предназначаться не менее чем для свержения правительства; и он всерьёз подозревал, что именно Стивен схарчил двух англичан-изменников, которые состояли во французской миссии при султане Прабанга - Ледварда и Рэя.

Он как будто услышал голос Стивена, уточняющий: «Джек, дружище, скажи, схарчить - это такой морской термин?

- Мы часто говорим так на флоте, - ответил он сам себе. - Это означает разгромить, нанести поражение или даже уничтожить. Иногда мы говорим «пустить ко дну»; есть выражения и похлеще, но я не буду тебя смущать, цитируя их.

Cо стороны наветренной скулы над горизонтом появился Канопус.

- К повороту оверштаг, - скомандовал капитан, и матросы разбежались по местам. Джек увалился на полрумба и крикнул: «Руль под ветром!» Пригнувшись под гиком, он повернул баркас по ровной и плавной кривой, и паруса почти сразу же наполнились на правом галсе.

Луна начала заходить; из-за поднявшейся дымки света от неё было так мало, что он едва разглядел явившегося на корму Джонсона.

- Сменить вас, сэр? – спросил тот, и его зубы сверкнули в темноте.

- Пожалуй, нет, спасибо, Джонсон, - ответил Джек. - Я посижу здесь ещё какое-то время.

Баркас шёл всё дальше и дальше, практически не требуя управления, потому что ветер продолжал слабеть; и по мере того, как море успокаивалось и исчезали барашки, вода снова стала фосфоресцировать, бледный свет тянулся вдоль кильватера, а на глубине десять или даже двадцать фатомов также мерцали какие-то огромные бесформенные тела, и на разных уровнях было видно движение рыб в виде пересекающихся полос или внезапных проблесков.

Джек вернулся к своим размышлениям: мнение Стивена, несомненно, определяется интересами разведки. Так было уже на протяжении многих-многих лет, и в некоторых случаях Джека официально обязывали запрашивать его совета по политическим делам. Но он не имел представления о нынешнем задании Стивена, да и не хотел ничего о нём знать, потому что незнание - лучший гарант секретности. Он также не мог представить, как человек вроде Дютура может помешать делам Стивена, какими бы они ни были. Ни одно правительство, даже самое невменяемое, не станет использовать в качестве агента разведки или доверенного лица такого глупца и болтуна, как Дютур.

Он обдумывал этот вопрос и так, и эдак. Толк от этого занятия был примерно такой же, как от попыток решить уравнение с бесконечным числом неизвестных, из которых очевидны только два. С наветренной стороны послышался мощный выдох; это всплыл кашалот, на фоне зелёного мерцания он казался чёрным - огромный одинокий самец. Выпущенная им струя перелетела через баркас, некоторое время было слышно, как он дышит, громко втягивая воздух; затем он легко и плавно повернулся на бок и нырнул, мелькнув напоследок хвостовым плавником.

Джек продолжал свои бесполезные рассуждения до самого конца вахты, прервавшись только, чтобы передать румпель Джонсону, но в итоге его так и не посетила ни одна мысль лучше той, с которой он начал: если Дютур представляет на берегу хоть какую-то угрозу для Стивена, то его, само собой разумеется, необходимо вернуть на корабль, если это возможно, а если нет - то по крайней мере забрать оттуда Стивена.

Сдав вахту в четыре часа, он проспал до шести, радуясь за свой глаз, но беспокоясь по поводу стихающего ветра, который по-прежнему дул им навстречу, но теперь баркас делал с ним в крутой бейдевинд едва ли больше пяти узлов, и это по самым оптимистичным оценкам.

Капитан не удивился тому, что проснулся при полном безветрии, но неожиданным оказался сильный запах жареной рыбы, хотя до завтрака оставался ещё целый час.

- Доброе утро, сэр, - произнёс Киллик, вползая в каюту с перевязочным материалом. - Полный штиль, а море гладкое, как стекло. - Но сказал он это без обычного удовлетворения, с которым сообщал дурные вести, и продолжил: - Так это, Джо Плейс просит пардону, но он не удержался и забросил сеть; завтрак будет готов через десять минут. Будет досадно, если остынет.

- Тогда принеси горячей воды, я выйду на палубу, как только побреюсь. Глазом моим займешься потом: ему намного лучше.

- Я знал, что «Грегори» поможет, - воскликнул Киллик с торжествующим и довольным выражением на лице. - Я удвою дозу. Я знал, что прав. Он очищает гуморы, чтоб вы понимали.

Джо Плейс, степенный баковый, хорошо владел всеми бесчисленными навыками, полагающимися матросу первого класса, но в искусстве ловли накидной сетью ему не было равных; балансируя на бушприте и держась левой рукой за штаг, правой он раскачивал сеть и забрасывал её одним хорошо рассчитанным круговым движением, так что её утяжелённый край расправлялся и ложился ровной окружностью на воду прямо над одним из бесчисленных косяков анчоусов, которые роились вокруг катера на много миль во все стороны. Рыбёшки смотрели на это в недоумении и даже пытались выпрыгнуть. Но грузила быстро тянули края сети вниз и друг к другу, шнур их стягивал, и пойманную рыбу вытаскивали на палубу. Половину первого улова отдали рулевому, потому что его положено кормить первым; вторую половину и последующие два улова съели с пылу с жару матросы, сидя на палубе вокруг огромной сковороды, стоявшей на углях на железном листе с ножками.

- Боже, как вкусно, - сказал Джек, подбирая сок сухарём. - Нет ничего лучше свежеприготовленных анчоусов.

– Они должны умереть на сковородке, - заметил Плейс. - Иначе это будет смертельный яд.

Вокруг одобрительно зашептались.

- Совершенно верно. И вот что я вам скажу, - продолжал Джек, кивнув в сторону ост-зюйд-оста. - Лучше набейте брюхо, наедайтесь, пока можете, потому что одному Богу известно, когда нам в следующий раз удастся поесть горячего. Да и холодного тоже, если на то пошло. Бен, знаешь, что такое шарфовое облако?

Юнец вспыхнул, подавился рыбой и, беспокойно взглянув на товарищей, сдавленным голосом ответил:

- Ну, сэр, я только обычные знаю.

- Посмотри в подветренную сторону, чуть впереди траверза, и ты увидишь одно весьма необычное.

- Его там не было, когда мы садились завтракать, - сказал Джо Плейс.

- Ещё и под ветром, ох Боже мой, Боже мой, - воскликнул Джонсон. - Спаси нас Господь.

- Аминь, - откликнулись остальные.

Вдали, на трудно различимой границе между морем и небом, виднелось перламутровое пятно примерно овальной формы и размером меньше раскрытой ладони; оно то бледнело, то неожиданно становилось ярче, переливаясь всеми цветами радуги.

- Как вам хорошо известно, шарфовое облако с наветренной стороны означает дождь, - сказал Джек. - А с подветренной - крайне скверную погоду. Так что, Джо, закинь-ка сеть ещё разок, давайте поедим, пока есть возможность.

Похоже, остальные морские обитатели разделяли это мнение. Баркас сейчас находился посреди северного Перуанского течения, и по каким-то причинам населявшие его мельчайшие организмы в очередной раз начали стремительно наращивать свою численность, отчего морская поверхность обычно становится красной или же мутнеет, как гороховый суп. Их в огромных количествах поглощали ослеплённые жадностью анчоусы; рыбы среднего размера и кальмары неистово пожирали анчоусов, не заботясь о том, что и сами служат добычей для кого-то покрупнее - бонито или их сородичей, морских львов, огромных стай пеликанов, олушей, бакланов, чаек и одной необыкновенно красивой крачки - а проворные пингвины тем временем носились под самой поверхностью воды.

Бóльшую часть времени до полудня команда баркаса закрепляла всё что можно, устанавливала дополнительные бакштаги и ванты и готовила имеющиеся паруса из парусины номер один. Незадолго до обеда, когда в десяти милях справа по носу горизонт перечеркнула открывшаяся там высокая белая скала, населённая морскими львами и птицами - ориентир на мыс Кальяо - а в отдалении показались подобные облакам заснеженные вершины Анд, с чистого бледно-голубого неба потянуло ветром. Было видно, как с востока, прямо с берега, приближается серовато-коричневая дымка; ветер не налетел внезапным порывом, а постепенно нарастал, превратившись в конце концов в ревущий вихрь, который разгладил море и принёс с собой тучу мельчайшего песка и пыли - они скрипели на зубах и затуманивали зрение.

В промежутке между первым приятным гудением в такелаже, которое вернуло баркас к жизни, и воем, который можно было разве что переорать, они успели поравняться с высокой белой скалой - Джек на румпеле, а все матросы свешивались с наветренного борта, чтобы уменьшить крен; баркас нёсся по воде на скорости где-то между кошмаром и экстазом. Проходя мимо острова с его подветренной стороны, они услышали тявканье морских львов, и юный Бен громко рассмеялся. «Ты бы не так веселился, парень, если бы чувствовал, как тяжело удерживать этот чёртов румпель», - подумал про себя Джек и заметил, что Плейс выглядит очень мрачным. Джо Плейсу, должно быть, под шестьдесят, подумал он; его изрядно потрепало в войнах.

Ветер в конце концов поднял сильное волнение; волны не отличались большим разгоном, они были короткими и крутыми и быстро становились всё круче, с их гребней срывалась пена. Как только баркас вышел из-за скалы, стало очевидно, что такое количество парусов он нести уже не сможет. Матросы оглянулись на корму; Джек кивнул. Без единого слова, но действуя слаженно, они выполнили рискованный разворот, вернув баркас под ветер от острова, где наглухо зарифили грот и фок, поставили штормовой фока-стаксель и снова осторожно выбрались на открытое пространство.

Весь оставшийся световой день - а он был ясным, на небе ни облачка – дела шли неплохо, они повахтенно поужинали сухарями и овсяной крупой, замешанной на воде с сахаром; грог, разумеется, выдавал сам капитан Обри. Удалось даже сделать перерыв, в течение которого Киллик перебинтовал глаз Джека и сообщил ему, что если тот не вернётся на корабль, где глаз можно будет держать в сухости, то непременно его потеряет.

- Чушь, - возразил Джек. - Ему намного лучше. Я уже прекрасно им вижу, не выношу только яркого света.

- Тогда позвольте, я вырежу накладку на глаз из полей вашей шляпы, сэр, чтобы можно было носить и то и другое вместе, как лорд Нельсон, а шляпу можно привязать шарфом, если задует сильнее.

Задуло сильнее. Едва Киллик занялся накладкой, как продолжать стало невозможно; шум ветра в такелаже в течение получаса повысился на пол-октавы, и баркас начало неистово швырять туда-сюда. Большую часть ночи им пришлось лежать в дрейфе под штормовым триселем и клочком кливера; на небе сияла луна, освещая море, пенящееся от края и до края горизонта.

Завтра должно утихнуть, говорили они; но нет, не утихло. Дни и ночи сменяли друг друга, всё время на грани бедствия, непрерывная череда опасностей; иногда удавалось продвинуться так далеко, что становился виден остров, прикрывающий Кальяо, и прибрежные утёсы; иногда их отбрасывало обратно; и вдобавок, хотя в Южном полушарии близилась середина лета, ветер, дувший с вершин Кордильер, был убийственно холодным, особенно для тех, кто промок до нитки. Промок, а теперь ещё и оголодал. Бедолага Бен умудрился не только ободрать себе голени до кости, но и уронить за борт бесценный бочонок с овсянкой; поэтому с четверга рационы были уменьшены наполовину.

Перекрикивая ветер, Джек объявил об этом, когда все набились в каютку по правому борту, добавив традиционное: «По две на четверых, и слава Богу, что нас не больше», и порадовался тому, что на лицах измученных, смертельно усталых людей появились ответные улыбки.

Но в воскресенье было уже не до улыбок; когда на рассвете они совсем рядом услышали рык морских львов, то осознали, что их отбросило назад в седьмой раз, а ветер не только не ослабел, но даже усиливался; и этот ветер наверняка загнал «Франклин» и приз далеко-далеко на запад.