Море винного цвета

Глава 5

Подпрыгивающий на волнах бочонок стал первым за целую вечность неодушевлённым предметом, который они увидели за пределами своего деревянного мирка; вся команда пристально следила за его приближением. Бонден и Ярдли, болтаясь в неспокойном море на докторском ялике, с трудом поймали его; а когда он наконец оказался на борту, большинство бывших китобоев «Сюрприза» собрались на переходном мостике настолько близко к корме, насколько позволяли приличия, поскольку бочонок оказался скреплён ивовыми прутьями, а не железными обручами, как на военных кораблях или на судах китайской торговли.

- Мистер Видаль, - позвал Джек. - Вы ходили на промысел в Южных морях: что вы об этом думаете?

- Что ж, сэр, - начал Видаль. - Я бы сказал, что бочонок принадлежал янки; но я выходил из Темзы и в их портах никогда не был. Саймон и Троттер должны знать лучше.

- Позовите Саймона и Троттера, - велел Джек, и те тут же явились на квартердек.

- Мартас-Винъярд, - сказал Троттер, вертя бочонок в руках.

- Нантакет, - добавил Саймон. - Я там женился когда-то.

- Тогда откуда там клеймо Айзека Тейлора? - спросил Троттер.

- Ну, сэр, - сказал Саймон, неотрывно глядя на Джека, - это всяко бочонок янки, то, что в Новой Англии называют бедфордский хог; и он пробыл в воде едва ли пару дней. На нём ничего не наросло. И клёпки в порядке. Его ни за что не выбросили бы, не будь трюм полон. Идут домой с полным трюмом.

Все в пределах слышимости подталкивали друг друга локтями, ухмыляясь; призовые деньги звенели у них в шляпах, и все были в восторге от мысли получить ещё.

Джек оценивал небо, состояние моря, ветер и течение. Вся прочая команда, в высшей степени искушённая в морском деле, занималась тем же самым. Единственным исключением был доктор Мэтьюрин, который рассматривал тонкую цепочку птиц где-то высоко вдали; поймав её в окуляре карманной подзорной трубы (непростая задача при нарастающей зыби), он определил птиц как южных кузенов моёвки; они размеренно летели на ост-зюйд-ост. На мгновение он задумался, не предложить ли подзорную трубу Мартину, но решил этого не делать. Сам же Мартин вместе с Дютуром разглядывал моряков - то, как они углублённо и сосредоточенно изучают состояние моря, погоды, прикидывая возможности захвата добычи, и Стивен услышал слова Мартина: «Homo hominis lupus[21]».

Джек подал сигнал «Франклину» и, когда тот приблизился до полукабельтова, прошёл на корму и крикнул:

- Том, мы подобрали бочку, похоже, свежую; возможно, с китобойного судна янки. Спускайся по ветру, пойдём прежним курсом.

От тропического дня осталось не так уж много, но до самого захода солнца на топах всех мачт сидели люди, сменяемые каждую склянку; некоторые оставались там и на протяжении коротких сумерек. Даже самые оптимистичные знали, что шансы найти корабль в необъятном океане, имея в качестве ориентиров только бочонок и знание привычек китобоев Южного моря, весьма невелики, хотя надежду подогревало присутствие морских птиц (что было довольно необычно для открытого океана), летящих в том же направлении. Главной основой этой надежды было горячее желание того, чтобы она сбылась; она неуклонно таяла по мере наступления ночи, окрасившей небо на востоке в тёмно-фиолетовый цвет, уже испещрённый звёздами. Во вторую собачью вахту, когда последние из остававшихся наверху людей удручённо отправились вниз, она вдруг ожила, воспрянув выше прежнего умозрительного уровня, потому что «Франклин», находившийся далеко под ветром, зажёг синий фальшфейер, за которым вскоре последовал ночной сигнал из поднятых фонарей.

Рид, сигнальный мичман, утвердив подзорную трубу на плече Уэделла, всмотрелся в фонари и доложил капитану твёрдо и официально:

- Сигнал, сэр: буквенный. К. Р. Е. Н. Г. Кренг, сэр: надеюсь, я правильно понял, - добавил он более человечным тоном.

- Кренг, ха-ха-ха! - воскликнула дюжина голосов на переходном мостике; и рулевой тихим вежливым шёпотом пояснил Риду:

- Мы так называем тушу кита, сэр, с которой полностью срезан жир, а голова очищена от спермацета.

Джек взял пеленг на «Франклин» и сказал:

- Мистер Рид, подтвердите и подайте сигнал: курс зюйд-зюйд-ост-тень-ост, наглухо зарифленные марсели.

Следуя этим же курсом, «Сюрприз» прошёл мимо мёртвого кита вскоре после восхода луны; белые птицы кружились и мелькали в лучах кормового фонаря. Определить их было сложно - помимо чаек, несколько пёстрых качурок и, возможно, небольших альбатросов - но, в свою очередь, огромная туша, качающаяся на фосфоресцирующих волнах, была отлично видна.

- Думаю, это был старый восьмидесятибочковый самец, - заметил Грейнджер, стоя у поручня рядом со Стивеном. - С ними не так сложно справиться, как с молодыми, они не такие проворные, но зато могут уйти на большую глубину; я видел, как один такой полностью вытянул линь с четырёх шлюпок - восемьсот фатомов, можете себе представить? А когда они всплывают, то могут неловко повернуться и переломить вельбот пополам. Но позвольте сказать, доктор, - нерешительно добавил он шёпотом, - я видел, как ваш помощник травил за борт - с наветренной стороны, бедняга - а потом спустился вниз, и выглядел совсем больным. Может, он что-то съел, как вы думаете?

- Возможно, так и есть. Или это из-за быстрого движения корабля, с этими короткими внезапными волнами и брызгами.

- Безусловно, ветер сейчас дует прямо против течения, а оно стало сильнее, поскольку основное не так уж далеко.

Однако Мартин, казалось, пришёл в себя к утреннему обходу, хотя море стало ещё более неспокойным, и продольная качка усилилась, поскольку корабли шли теперь полным ветром под одними наглухо зарифленными марселями, стараясь охватить как можно более широкое пространство чуть подёрнутого дымкой моря и постоянно высматривая свою добычу или сигналы консорта. Теоретически каждый мог обозревать по меньшей мере пятнадцать миль во все стороны; и даже с учётом необходимости держаться на расстоянии видимости сигналов они покрывали обширное пространство; но переменчивый ветер принёс низкие рваные облака, и только в начале предполуденной вахты, когда туманное солнце невысоко стояло над горизонтом, ликующий крик «Парус!» донёсся с топа, отозвавшись внизу эхом, долетевшим вплоть до лазарета.

- Мы нашли их! - воскликнул Мартин с радостью, удивительно не вязавшейся с уже ставшим привычным встревоженным, отстранённым, безрадостным выражением его лица.

- Идите, мои дорогие, - сказал Стивен девочкам, чьё дежурство закончилось, и они, изобразив нечто похожее на реверанс, унеслись в тёмный орлоп, распугивая по пути крыс и тараканов, невидимые, если не считать белых платьиц. Стивен закончил втирать синюю мазь в Дугласа Мёрда, вымыл руки, бросил Мартину полотенце, крикнул Падину: «Пусть стаканы высохнут сами» и побежал на палубу, где уже находилась почти вся команда корабля, за исключением тех, кто сидел на рангоуте.

- Эй, доктор, - крикнул Джек от поручней правого борта. - Вот дивное зрелище. - Он кивнул в сторону сердитого неспокойного моря, покрытого мелкими волнами, и в это самое мгновение не более чем в десяти ярдах от него всплыл кашалот, выдул замечательный фонтан, шумно вздохнул и, плавно изогнувшись, снова ушёл под воду. Струя пронеслась вдоль палубы в сторону кормы, и за ней Стивен ясно увидел китобойное судно, прямо на ветре; за ним рядом друг с другом две лодки, а дальше, более мили к востоку, ещё три.

- Они так заняты своей рыбой, что не замечали нас до последней минуты. Лодки на северо-северо-востоке тоже нас пока не видят. Но взгляни на людей на борту - просто кучка старух. - Он передал подзорную трубу, и далёкая палуба сразу приблизилась, стала резкой и отчётливой, и даже издалека было видно, какие на ней грязь и беспорядок. Людей там было мало, и они лихорадочно и бесцельно метались туда-сюда, в то время как человек в вороньем гнезде неистово махал руками, указывая на юг.

- Мистер Грейнджер, - позвал Джек. - Пожалуйста, объясните доктору, что происходит. - Он забрал свою подзорную трубу, закинул её на плечо и взбежал на топ мачты, как мальчишка.

- Так вот, сэр, - начал Грейнджер со своим приятным западноанглийским акцентом. - Те далёкие лодки на востоке загарпунили старого самца и несутся, как карета шестёркой по шоссе. Джордж, скажи нашему Уильяму, чтобы принёс мне другую трубу, да поторопи его, поторопи. Теперь, видите ли, - продолжил он, когда труба появилась, - на носу стоит человек с пикой, чтобы убить кита, когда тот всплывёт. А бросал гарпун рулевой, конечно; вон он снова на корме.

- Какой широкоплечий.

- Они обычно все такие. Другие лодки держатся поблизости, готовые передать свои лини в том случае, если кит опять погрузится и уйдёт глубже. Теперь, если вы посмотрите на корабль, сэр, то увидите, что у них было удачное утро: два кита убиты, а третий загарпунен. Первый кит у борта, и они опустошают его голову, точнее, опустошали, пока не увидели нас и не начали бегать; и им было очень неудобно, с этими короткими волнами со всех сторон. Две лодки, что поближе, буксируют вторую рыбу. Те же, что загарпунили старого самца, нас пока не видят, слишком поглощены наблюдением за ним; но осмелюсь сказать, что корабль скоро просигналит им пушкой.

Стивен продолжал смотреть; маленькие фигурки торопливо метались по далёкому судну, и хотя они были отчётливо видны, никаких звуков слышно не было, из-за чего их паника выглядела как-то нелепо; некоторые, включая человека, который, по-видимому, был шкипером, поскольку колотил всех остальных, возились на миделе вокруг больших котлов для вытапливания ворвани, стараясь выкатить пушку из кучи снаряжения, бочек и прочего хлама, характерного для китобоя.

- Человек в вороньем гнезде, кажется, очень настойчиво призывает их уйти вправо. Он подпрыгивает на месте.

- Ну да, сэр. Там на западе «Франклин». Вы не заметили?

- По правде говоря, не заметил. Но почему он хочет, чтобы они пошли к нему?

- Потому что он под американским флагом, а мы под своим. Это хитрость капитана, понимаете? В любом случае он им знаком, крейсировал в этих водах с марта; и дозорный хочет, чтобы они подняли паруса, пока ещё есть время; то, что «Франклин» захвачен, им неведомо. С этим ветром нам, видите ли, понадобится два длинных галса, чтобы подойти к китобою, а он тем временем успеет просочиться под ветер от «Франклина».

- Им это мало поможет.

- Вообще никак, доктор. Но они этого не знают. И не знают, какие у нас орудия.

- Но это значит бросить своих друзей там, на востоке?

- О да. Но это также значит бросить трёх хороших рыб - достаточно, чтобы разбить сердце китобоя. Сомневаюсь, что они так поступят: скорее подождут, пока приблизится «Франклин», а затем преспокойно вытащат двух из них, в надежде, что мы уйдём, либо что у них получится повернуть по ветру и сбежать, помогая друг другу. Но возможно, их шкипер сочтёт более выгодным сберечь полный трюм; к тому же, знаете, сэр, - тихо продолжил Грейнджер доверительным тоном, - команда китобоя нанимается с условием: никакого жалованья, только доля в прибыли - так что чем меньше людей вернётся домой, тем больше достанется выжившим. О Боже, они так и делают! - воскликнул он. - Они бросают своих друзей.

Действительно, матросы оставили пушку и кинулись на реи и к брасам; ближайшие лодки, бросив своего кита, помчались к судну, пробиваясь через бурное море. Паруса расправились, реи поднялись, нос повернулся, и когда люди с двух шлюпок вскарабкались на борт, судно набрало ход. В раковину ему дул прекрасный брамсельный ветер, и шло оно на удивление быстро.

Люди на китобое управились с парусами скорее, чем можно было бы ожидать от столь малочисленной команды, и рассчитали правильно: их судно, подняв американские флаги на каждой мачте, достигло «Франклина» задолго до «Сюрприза», который приостановился, чтобы взять на буксир оставшиеся восточнее шлюпки. Когда китобой оказался на расстоянии выстрела, «Франклин» спустил звёздно-полосатый флаг, поднял британский и послал двадцатичетырёхфунтовое ядро поперёк носа китобоя. Тот потравил шкоты, и Том Пуллингс проорал трубным голосом:

- Спускайте флаг и становитесь у меня под ветром.

Там они и находились, когда подошёл «Сюрприз», тянущий за собой вельботы; Джек повернул фрегат и поставил его вдоль правого борта китобойного судна.

- Я оставил его вам, сэр, - крикнул Пуллингс через палубу приза.

- Совершенно правильно, Том, - ответил Джек и, вытирая брызги с лица - даже здесь, под ветром у двух кораблей, волны были высокими - отдал приказ:

- Спустить синий катер. Мистер Грейнджер, отправляйтесь туда, пожалуйста; примите командование и пришлите шкипера с бумагами. Эй, на китобое!

- Сэр?

- Вылейте пару бочек с носа и кормы, слышите меня?

- Есть, сэр, - ответил худой, с грубыми чертами лица шкипер, теперь неловко стараясь угодить; мгновение спустя китовый жир полился из шпигатов, стремительно растекаясь. Море не перестало вздыматься, но брызг уже не было - не стало пены, и волны больше не разлетались ни между кораблями, ни с подветренной стороны.

- Хотите с ними, доктор? - вежливо спросил Джек, поворачиваясь. - Думаю, вы всегда хотели взглянуть на китобойное судно.

Стивен поклонился и быстро накрутил поверх шляпы и парика бинт, завязав под подбородком. Джек обратился в сторону полузатопленных вельботов за кормой:

- Вам, ребята, лучше подняться на борт, пока вы не утонули.

Чтобы благополучно спуститься в синий катер, доктору потребовалось некоторое время; и ещё дольше он поднимался по залитому жиром борту китобойного судна - шкипер услужливо протянул руку, а Бонден подтолкнул снизу. Но едва он оказался на грязной палубе, как команды вельботов ворвались на борт со своим снаряжением - одни с пиками, другие с блестящими гарпунами. Они поднялись в основном со стороны раковины, проворно, как кошки, и бросились вперёд с приглушённым рыком. Шкипер отступил к грот-мачте.

- Ты оставил нас подыхать от голода в океане, крыса, - проревел первый.

- Ты поднял все паруса и рванул вперёд, вперёд, - невнятно промычал второй, потрясая пикой.

- Иуда, - добавил третий.

- Ну-ка, Зик, - вскричал шкипер. - Опусти пику. Я бы вас подобрал...

Широкоплечий рулевой, загарпунивший большого кита-самца, поднялся на борт последним; он пробрался сквозь плотную орущую толпу и, не говоря ни слова, вогнал своё орудие прямо сквозь грудь шкипера глубоко в мачту.

Вернувшись на «Сюрприз» весь в крови - осмотр оказался бесполезен, сердце пробито, спинной мозг перерублен - Стивен был встречен известием, что Мартин заболел. Он ополоснул руки в ведре с морской водой и поспешил вниз. Помимо суеты на палубе, кают-компания тоже являла собой пример неизбежного отсутствия приватности в корабельной жизни: два обеспокоенных офицера сидели за столом с сухарями и кружками супа перед собой, кок с продовольственной ведомостью в руке стоял у двери, а рядом с ним седобородый стюард кают-компании, и все сочувственно слушали стоны и сдавленные восклицания Мартина в кормовой галерее - точнее, гнусном маленьком чуланчике позади хлебной кладовой, служившем кают-компании в качестве кормовой галереи, или отхожего места, где малая высота палубы не позволяла поставить что-то роскошнее обычного ведра.

В конце концов он вышел, неловко поправляя одежду, непохожий сам на себя; пошатываясь, добрёл до своей каюты и упал в койку, дыша неглубоко и часто. Стивен последовал за ним. Он сел на табурет и тихо сказал, нагнувшись поближе к уху Мартина:

- Дорогой коллега, боюсь, вам сильно нездоровится. Могу ли я сделать что-нибудь - смешать мягкое болеутоляющее, дозу успокоительного?

- Нет. Нет, благодарю вас, - выдохнул Мартин. - Это временное... недомогание. Мне нужен только отдых... и покой, - и отвернулся.

Стивену стало ясно, что на данном этапе говорить что-то ещё бесполезно. И когда дыхание Мартина немного успокоилось, он ушёл.

В остальных частях корабля кипела жизнь, на борт поднимались с рундуками пленные, а на смену им отправлялась призовая команда; и, как обычно, матросов китобоя проверял по списку экипажа клерк мистер Адамс в капитанской каюте. Джек и Том Пуллингс тоже находились там, они наблюдали за людьми, слушали их ответы и решали, как их распределить. Сейчас те выглядели хмурыми, унылыми и разочарованными, поскольку в один миг лишились плодов всего трёхлетнего плавания; но их дух ещё воспрянет, и не раз случалось так, что предприимчивые группы пленников восставали против своих тюремщиков и захватывали корабль. Более того, моряки из северных колоний могли оказаться такими же беспокойными и драчливыми, как ирландцы.

Однако оказалось, что от первоначальной команды с Нантакета, Мартас-Винъярда и Нью-Бедфорда осталось не более двадцати человек. За три года многие погибли насильственной смертью, от болезней или же утонули, а двое или трое сбежали; их места заняли островитяне Южного моря и те, кого удавалось подхватить в случайном тихоокеанском порту: португальцы, мексиканцы, метисы, бродяга-китаец. Распределить оказалось несложно, хотя на «Сюрпризе» уже немного не хватало людей.

Последний, моложавый мужчина плотного сложения, до того державшийся позади, подошёл к столу и гаркнул:

- Эдвард Шелтон, сэр, вахта правого борта, родом из Уоппинга, - сильным голосом с несомненно уоппингским акцентом.

- Тогда что ты делаешь на вражеском судне? - спросил Адамс.

- Я ходил на китобойный промысел во время мира и поступил на это судно задолго до того, как объявили войну Америке, - ответил Шелтон с полной убеждённостью. - Могу ли я сказать несколько слов капитану?

Адамс взглянул на Джека, и тот произнёс:

- Слушаю тебя, Шелтон, - тоном хотя и довольно мягким, но ничего не обещающим.

- Вы меня не знаете, сэр, - продолжал Шелтон, приложив согнутый указательный палец ко лбу, как принято в военном флоте. - Но я частенько видел вас в Порт-Маоне, когда у вас была «Софи»: я видел, как вы вернулись с «Какафуэго» на хвосте, сэр. И много раз, когда вы прибывали на борт «Эвриала», капитана Дандаса, капитана Хиниджа Дандаса, в Помпи[22]: я был одним из фалрепных.

- Что ж, Шелтон, - сказал Джек, задав ещё пару вопросов для успокоения совести. - Если ты решишь вернуться на свою привычную службу, поступить добровольцем, то получишь долю в призовых, и я запишу тебя соответствующим классом.

- Премного благодарен, ваша честь, - отозвался Шелтон. - Но я вот что хотел сказать: мы отплыли из Кальяо седьмого числа, а пока загружали на борт припасы - смолу, канаты, парусину и вяленую рыбу - в доке стояло торговое судно из Ливерпуля, оно направлялось домой с севера и готовилось обогнуть мыс Горн. Мы отплыли седьмого числа, это был вторник, и тоже направились домой, хотя и не с полным трюмом: не очень удачное было плавание, не именины сердца, так сказать, а среднее. И вот у островов Чинча на рассвете прямо с наветренной стороны обнаружилось четырёхмачтовое судно. Похожее на военный корабль. Шкипер сказал: «Ребята, я его знаю: это свои. Француз из Бордо, капер», - и лёг в дрейф. Он ничего не мог сделать, будучи прямо под ветром от корабля с тридцатью двумя пушками, вот такущими реями и чёрным флагом на мачте. Но пока мы лежали в дрейфе, он всё ходил взад-вперёд, грыз пальцы и приговаривал: «Боже мой, надеюсь, он меня помнит. Боже всемогущий, надеюсь, он меня помнит. Чак», - это был его приятель и двоюродный брат - «Он же нас вспомнит, как думаешь?» Ну, он нас вспомнил. Спустил свой чёрный флаг, и мы встали борт к борту, прям друзья-друзья. Он спросил о ливерпульском судне, и мы ответили, что оно выйдет из дока где-то через месяц. Поэтому он сказал, что проследует на запад на некоторое время в надежде на английский китобой или корабль из Китая, а потом снова встанет неподалёку от Чинча; и ещё сказал, что в море в тридцати лигах на вест-норд-вест полно китов, просто кишит китами. Мы шли вместе, постепенно расходясь, а на следующий день после того, как его брамсели скрылись за горизонтом, оказались там, среди китов, со всех сторон фонтаны.

- Расскажи о его пушках.

- Тридцать две девятифунтовых, сэр, или, может быть, двенадцатифунтовых; в любом случае, все медные. И ещё погонные. Ни разу не видел настолько сильно вооружённого капера. Но мне не хотелось подниматься к ним на борт или выказывать излишнее любопытство, не говоря уже о том, чтобы задавать вопросы - не с этой толпой негодяев.

- Чёрный флаг - это у них было серьёзно?

- О да, сэр; смертельно серьёзно. Очень решительные, из тех, что пощады не дают и не просят, готовы растоптать распятие в любой день недели. Но вы и ваш консорт могли бы справиться с ними. Осмелюсь заметить, что «Сюрприз» мог бы одолеть их и сам, хотя это будет бой на равных; заплатить пришлось бы дорого, у них выбор - топить или быть потопленными. То есть я имею в виду, что если их убьют, они мертвецы, а если поймают, то висельники. Что в лоб, что...

Матрос умолк и опустил голову; некая холодность окружающих подсказала ему, что он заболтался.

- Что с горы, что под гору, - заметил Джек вполне доброжелательно. - Итак, Шелтон, мистеру Адамсу тебя записать завербованным или добровольцем?

- О, добровольцем, сэр, пожалуйста, - воскликнул Шелтон.

- Так и запишите, мистер Адамс, и пометьте его матросом первого класса, вахта правого борта, - велел Джек. Он написал что-то на листке бумаги. - Шелтон, передашь это вахтенному офицеру. Ну, Том, - продолжил он, когда матрос ушёл, - что думаешь?

- Я верю ему, сэр, каждому слову, - ответил Пуллингс. - Мне не следует высказывать своё мнение прежде вас; но я верю ему.

- Я тоже, - сказал Джек, а старый опытный Адамс кивнул. Джек позвонил в колокольчик.

- Позовите мистера Видаля.

И спустя несколько мгновений:

- Мистер Видаль, после того как мы поговорим с подшкипером китобоя и посмотрим его карты, а также заберём у них столько воды, сколько успеем за тридцать минут, вы примете командование и направитесь в Кальяо под умеренными парусами. Мы будем идти следом, не слишком далеко, в надежде на француза, и скорее всего вас нагоним. Если нет, ждите там. Мистер Адамс даст вам необходимые бумаги и имя нашего агента: он занимался призами фрегата, захваченными по пути. Можете взять подшкипера китобоя, боцмана и кока - без оружия, конечно, ни на себе, ни в рундуках - и нескольких наших людей.

- Очень хорошо, сэр, - бесстрастно сказал Видаль.

- Что касается перевозки бочек с водой, у вас есть полчаса: нельзя терять ни минуты; и поскольку море немного неспокойно, тратьте жир и не жалейте. Пара бочек значения не имеют.

- Слушаюсь, сэр: жира не жалеть.

- Джек! - вскричал Стивен, явившись на удивительно запоздавший до самых сумерек ужин. - Ты знаешь, что твои деятельные матросы притащили на борт множество бочонков, полных пресной воды?

- Неужели? - откликнулся Джек. - Поразительно.

- Притащили, да. Можно мне взять немного, чтобы обтереть пациентов и наконец постирать их одежду?

- Что ж, полагаю, ты можешь взять немного для обтираний - уверен, совсем маленькой миски будет достаточно; но что касается стирки одежды - стирки одежды, Боже мой! Это будет крайне возмутительной растратой, знаешь ли. Соль не вредит ни селёдке, ни омарам; моя рубаха не стиралась в пресной воде уже Бог знает сколько времени. Она на ощупь как точильный камень. Нет. Потерпим до дождя; ты смотрел на барометр?

- Не смотрел.

- Он начал падать в первую собачью вахту. Уже дошло до двадцати девяти дюймов и продолжает дальше: взгляни на мениск. А ветер дует в корму. Если дождь в виде мощных чёрных шквалов не прольёт этой ночью или завтра, ты получишь один из бочонков - ну, полбочонка - для своей одежды.

После короткого недовольного молчания доктор Мэтьюрин произнёс:

- Для тебя, конечно, не будет новостью, что китобойное судно ускользнуло, направляясь, как мне сказали, в Кальяо, если они, конечно, смогут его найти, Бог им в помощь.

- Я заметил, - сказал Джек, жуя морской пирог.

- Но ты вряд ли знаешь, что двое из людей с него напрочь забыли свои пилюли, а Падин, пребывая в понятном волнении, дал Смиту мазь, не сказав, что её следует втирать, а не принимать внутрь. Как бы то ни было, никто, ни один человек не объяснил мне, почему мы так безудержно мчимся по бурному морю, вместе с моряками, чьих имён я даже не знаю, в почти противоположную сторону, судя по солнцу - прочь от Перу, которое я так хотел увидеть и которое ты мне уверенно обещал ко дню рождения Бриди.

- Я же не сказал, какой именно будет день рождения, этот или следующий.

- Удивляюсь, как ты можешь столь легкомысленно говорить о моей дочери. Я к твоим всегда относился с должным уважением.

- Ты назвал их парой репоголовых швабр, когда они ещё были малютками.

- Как тебе не совестно, Джек: стыд и срам. Это были твои собственные слова, когда ты показывал их мне в Эшгроу перед нашим путешествием на Маврикий. Дьявол забери твою душу.

- Ну, возможно, так оно и было. Да, ты совершенно прав - теперь я припоминаю - ты предостерёг меня от подбрасывания их в воздух, поскольку это вредно для умственного развития. Прошу прощения. Но скажи мне, брат, неужели никто не объяснил тебе, что происходит?

- Нет, никто.

- А где ты был?

- У себя в каюте внизу, размышлял о меркурии.

- Упоительное занятие. Но сейчас его не видно, знаешь ли: он слишком близко к солнцу. И, честно говоря, он не особо зрелищен и не слишком полезен для навигации, хотя и очарователен с чисто астрономической точки зрения.

- Я имел в виду mercurius, или ртуть - химический элемент, металл. В чистом виде она совершенно нейтральна; можно проглотить полпинты без вреда для себя. Что же касается её соединений, то они иногда бывают безвредны - что бы вы, дородные мужчины, делали без синей пилюли? - а иногда, особенно в неопытных руках, могут быть смертельны даже в невообразимо малых дозах.

- То есть что происходит - ты не знаешь?

- Брат, каким же ты иногда можешь быть нудным. Я слышал крики: «Весёлый Роджер, весёлый Роджер - мы натянем их на роджер». Но кстати, Джек, расскажи мне, что такое «роджер». Я часто слышал это слово на борту, но не постиг его чёткого морского значения.

- О, это не морской термин. Оно больше в ходу на берегу, чем у нас - это грубое жаргонное обозначение органа для спаривания.

Стивен задумался на мгновение, а затем сказал:

- Выходит, «роджер» в одной компании с «содомитом» и ещё более грубым словом; и все они имеют оттенок пренебрежения и презрения, как при обращении к врагу, и это как будто представляет в необычном свете подспудные эмоции любовника. Завоевание, насилие, подчинение; интересно, есть ли у женщин собственный язык подобного рода?

Джек заметил:

- В некоторых местах на западе Англии баранов называют «роджерами», так же как кошек «кисками»; потому что этим они исполняют своё назначение. Хотя что было первым - слово или дело, курица или яйцо - я недостаточно учён, чтобы сказать наверняка.

- А это не могла быть сова?

- Никогда в жизни, бедный мой Стивен. Кто-нибудь слышал о сове, несущей золотые яйца? Но позволь рассказать тебе, почему мы так гоним в ночь, которая обещает быть крайне ненастной. В команде китобоя оказался англичанин по имени Шелтон, он служил матросом на «Эвриале», когда им командовал Хинидж Дандас; он рассказал нам о французском четырёхмачтовом судне, оснащённом как военный корабль. Оно называется «Аластор» и нападает на всех, кого может одолеть, независимо от национальной принадлежности; настоящий пират под чёрным флагом, Весёлым Роджером, что означает «стой и сдавайся, а то убьём всех мужчин и мальчиков на борту. Мы пощады сами не просим и другим не даём». Мы проверили рассказ Шелтона, просмотрели все отметки на карте китобоя от выхода из Кальяо до вчерашнего заката и знаем, где должен быть «Аластор». Он собирается вернуться к побережью и ждать у островов Чинча ливерпульское судно, которое сейчас стоит в доке в Кальяо, готовясь к плаванию домой. О, слышишь?

В световом люке над их головами полыхнули три необычайно яркие вспышки; гром прогремел и раскатился на высоте топа мачты; а потом всё заглушил шум невероятно сильного дождя - не совсем грохот, но настолько громкий, что Джеку пришлось перегнуться через стол и повысить свой мощный голос, дабы сказать Стивену, что тот теперь может «обтирать своих пациентов, да, и мыть их вместе с одеждой - воды хватит на всю команду - за первые десять минут смоется вся грязь, а потом они сдёрнут парусиновые чехлы и наполнят шлюпки и бочонки».

Дождь не особо подействовал на зыбь, накатывающую с северо-запада, но сгладил поверхность моря подобно жиру, так что она больше не издавала звуков; громкий голос дождя доносился до самого лазарета, и Стивену во время вечернего обхода пришлось ещё раз воскликнуть:

- Я удивлён, что вижу вас здесь, мистер Мартин: вы едва держитесь на ногах и должны немедленно вернуться в постель.

Тот и впрямь едва держался на ногах. Глаза глубоко запали, а губы были едва различимы на пергаментном лице; и хотя он сказал: «Это было всего лишь временное недомогание, как я и говорил; всё уже прошло», - ему пришлось схватиться за медицинский ящик, чтобы удержаться в вертикальном положении.

- Чепуха, - отрезал Стивен. - Вы должны немедленно вернуться в постель. Это приказ, мой дорогой сэр. Падин, проводи мистера Мартина до каюты, хорошо?

Закончив работу, Стивен поднялся по трапу и вошёл в кают-компанию; походка его не была моряцкой - своей неуверенностью она напоминала движения краба - но ни один сухопутный не смог бы повторить этот путь, не обращая внимания на качку, когда судно мчится под марселями при штормовом ветре в три румба от раковины, а его корма поднимается всё выше и выше с каждой следующей волной; и ни один сухопутный не стал бы стоять, почти не замечая качки, в помещении, которое считалось жилищем его сотрапезников.

Это была длинная тёмная комната, похожая на коридор, около восемнадцати футов шириной и двадцати восьми длиной; посередине её почти на всю длину тянулся стол, а в узкое пространство по обе стороны от него выходили двери офицерских кают - открывавшиеся наружу, ибо в противном случае они непременно придавили бы того, кто внутри. В настоящее время в кают-компании не было никого, кроме матроса, который наводил блеск на стол и основание бизань-мачты, величественно возвышавшейся посередине, а в самой дальней конуре по левому борту храпел Уилкинс, только что сменившийся с вахты; однако в четыре склянки стол заполнится людьми, нетерпеливо ждущими ужина. Вероятно, пригласят Дютура, и он, конечно, будет болтать; бывшие заложники почти всегда создают много шума; это неподходящее место для больного. Стивен вошёл в каюту Мартина и сел у его койки. Поскольку Мартин был отстранён приказом, их отношения теперь стали отношениями между врачом и пациентом, причём неограниченная власть врача опиралась на Свод законов военного времени. В любом случае, определённый рубеж был перейдён, и в настоящее время Стивен более не колебался по поводу того, как вести себя в этом случае - как если бы, например, Мартин внезапно сошёл с ума, и его пришлось бы изолировать.

Мартин теперь дышал легко и, казалось, погрузился в глубокий, почти коматозный сон; но его пульс чрезвычайно беспокоил Стивена. Вскоре, покачав головой, он вышел из каюты и у подножия трапа увидел промокшего до нитки молодого Уэделла, спускающегося вниз.

- Будьте добры, мистер Уэделл, - заговорил он. - Капитан на палубе?

- Да, сэр. Он на форкастеле, смотрит вперёд.

Стивен схватился было за перила, но Уэделл воскликнул:

- Мне передать ему сообщение, сэр? Я уже и так мокрый как кит.

- Это будет очень любезно. Пожалуйста, передайте ему, с моими наилучшими пожеланиями, что мистер Мартин далеко не здоров, и я хотел бы перевести его в мичманскую берлогу левого борта; и что я буду признателен, если мне пришлют двух сильных и сообразительных матросов.

Эти матросы, Бонден и здоровенный баковый, который мог бы сойти за его старшего брата, быстро и по-моряцки оценили обстановку и со словами «За изголовье, приятель, а теперь осторожненько», вытащили койку с Мартином и, мягко ступая босыми ногами, рысью перенесли её в пустое помещение по левому борту, где Падин очистил палубу и повесил фонарь. Они придерживались мнения, что «докторов помощник пьян, что та свинья» - и действительно, полное расслабление, безразличие и ставшее хриплым дыхание создавали подобную видимость.

Однако это было не так. Натаниэль Мартин лёг одетым, и теперь, когда Стивен и Падин раздели его, обмякшего и почти лишённого чувств, то увидели, что его тело покрыто множеством язв, в том числе совсем свежих.

- Это проказа, ваша честь? - робко спросил Падин, заикаясь ещё больше обычного от испуга.

- Нет, не проказа, - ответил Стивен. - Это безжалостная соль на очень чувствительной коже при общей скверной конституции тела. Пойди принеси пресной воды - её теперь достаточно - тёплой, если камбузная печь топится, две губки, два полотенца и чистые простыни из рундука у моей койки. Попроси у Киллика те, что ещё стирались в пресной воде.

«Соль, но хуже того - чувствительная душа; несчастная душа», - добавил он про себя. Проказу он видел достаточно часто, как и, разумеется, экземы и крайне запущенную потницу, но никогда ничего подобного. В состоянии Мартина было много такого, чего он не мог понять; и хотя в мозгу мелькали аналогии, которые могли бы стать ключами к решению головоломки, ни одна из них не вставала на место и не цеплялась за другие.

Падин вернулся, и они дважды целиком вымыли Мартина тёплой пресной водой, затем обмазали в нужных местах прованским маслом, и в конце обернули голое тело чистой простынёй: в таком постоянном тепле ночная рубашка не требовалась. Время от времени больной стонал или бормотал что-то несвязное; дважды он открывал глаза, поднимал голову и бессмысленно озирался; один раз выпил немного воды со сгущённым лимонным соком; но в целом он оставался неподвижен, и привычное выражение беспокойства покинуло его лицо.

Стивен отправил Падина спать, а сам сел. Обтирая Мартина, он самым внимательным образом искал признаки венерического заболевания, которое подозревал прежде: их не было. Будучи флотским хирургом, он имел большой опыт в этом вопросе, но никаких признаков не было вообще. Как и любой врач, он знал, что разум может творить с телом удивительные вещи - ложные беременности, например, с очевидной и осязаемой лактацией и всеми другими признаками - но язвы, которые он сейчас увидел, были другого рода и куда более угрожающего вида. Мартин мог уверить себя, что заражён сифилисом, и эта вера могла вызвать проблемы с кожей, какие-то формы паралича, запор или безудержный понос, а у такого человека, как Мартин, ещё и последствия в виде крайней тревоги, чувства вины и ненависти к себе - но не эти конкретные проявления; нечто подобное он видел у пациента, чья жена понемногу его отравляла. Больше благодаря предчувствию, нежели чётким умозаключениям, он ожидал кризиса либо около трёх часов ночи, во время вахты, которую на флоте как раз называют кладбищенской - тогда многие люди умирают - либо на рассвете.

Стивен продолжал сидеть, и хотя корабль был полон звуков - журчание воды у борта, хоровое пение снастей под напором парусов, стук помп, ибо при таком ветре и таком волнении швы расходились и судно набирало изрядное количество воды, а время от времени барабанная дробь очередного ливня - он уже настолько привык к этому, что сквозь общий гул улавливал удары колокола фрегата, отбивавшего склянки, и они часто совпадали с тихим серебристым звоном часов у него в кармане.

Привычно ему было и это помещение. Когда-то фрегат, как любой военный корабль, имел в команде несколько мичманов, помощников штурмана и прочих, и для них требовались две «берлоги». Теперь же на «Сюрпризе», в его нынешнем двусмысленном положении наёмного судна Его Величества, выполняющего негласную разведывательную миссию, но при этом в качестве прикрытия действующего под личиной приватира, из мичманов наличествовали только трое, и одной берлоги по правому борту было достаточно. Как-то после стоянки в Сиднейской бухте на борту обнаружилась беглянка Кларисса, которая немедля вышла замуж за прятавшего её молодого джентльмена; пара получила в своё распоряжение эту самую берлогу по левому борту, и Стивен часто сидел тут с Клариссой в плохую погоду, когда невозможно было находиться на палубе; хотя как пациентку он всегда принимал её в своей каюте, где было больше света.

Доктор Мэтьюрин, как хирург фрегата, официально принадлежал к кают-компании; на деле же он почти всегда обитал в капитанской каюте со своим близким другом Джеком Обри, спал в одной из смежных с ней небольших кают; но он оставался членом кают-компании - единственным, к кому бедный рогоносец Оукс не испытывал ревности. При этом он же был единственным, кто чувствовал глубокую привязанность к Клариссе как к личности, а не как к средству для удовлетворения похоти, и единственным, кто мог бы отнять её привязанность у Оукса - если, конечно, молодой человек ценил именно привязанность. Конечно, Стивен прекрасно осознавал, что желает её; в плане чувственности он был обычным мужчиной, и хотя в течение долгого периода употребления опиума его пыл настолько угасал, что воздержание уже не являлось добродетелью, с тех пор он возродился с большей против обычного силой. Однако, по его мнению, заводить разговоры о любви разумно только в том случае, если желание и влечение взаимны; но в самом начале их знакомства ему стало ясно, что акт физической любви для Клариссы лишён всякого смысла и не имеет никакого значения. Она не получала от этого ни малейшего удовольствия, и хотя из доброты душевной или желания понравиться могла удовлетворить «любовника», можно сказать, что она была нецеломудренно целомудренной. При этом дело было не в морали. И не какие-то плотские отклонения, а опыт детства - одиночество в отдалённом загородном доме, рано пережитое насилие и полное незнание окружающего мира - определил склад её характера. Но это не было написано у неё на лбу, а доверяться кому-то помимо своего врача она не стремилась, так что отправилась вместе с мужем в Батавию на призовом судне среди всеобщего неодобрения. Оттуда они собирались вернуться домой на ост-индийце, и там, возможно, миссис Оукс останется с Дианой, а её муж вернётся в море: он страстно желал сделать карьеру в военном флоте.

Стивен думал о ней с исключительной нежностью; больше всего он восхищался её мужеством - у неё была очень тяжёлая жизнь в Лондоне и ужасающая в ссылке в Новом Южном Уэльсе, но она держалась с достоинством, оставаясь цельной натурой, не жалея себя и не жалуясь. И даже зная, что это мужество может быть связано с некоторой жестокостью (её сослали за то, что она отстрелила человеку голову), он не находил, что это как-то влияет на его уважение.

Что касается её внешности, то и она ему нравилась: Кларисса не поражала с первого взгляда, но имела стройную, привлекательную фигуру и очень изящную осанку. Она была не так красива, как Диана с её чёрными волосами и синими глазами, но обе отличались прямой спиной, породистой грацией движений и гордой посадкой маленькой головы; разве что Кларисса была русоволосой. И обе отличались определённой смелостью; он надеялся, что они подружатся. Правда, с Дианой жила Бриджит, их дочь, которую Стивен ещё не видел, а Кларисса детей в целом не любила; однако Кларисса была благовоспитанной женщиной, по-своему способной к привязанности, и если только дитя или, скорее, уже маленькая девочка не окажется какой-то исключительно неприятной, во что он не верил, то она, вероятно, сделает исключение.

Склянки, склянки, склянки и продолжительные блуждающие мысли между ними; Мартин затих.

Восемь склянок, и мокрая вахта правого борта после четырёх изнурительных часов с частой брасопкой реев, взятием и отдачей рифов, тяжёлой и беспокойной работой по сбору дождевой воды - с отделением грязной от чистой - поспешила вниз сквозь ливень, чтобы более или менее обсохнуть в своих гамаках.

Джек остался на палубе. Ветер немного ослабел и теперь дул с раковины фрегата; море поуспокоилось; если так пойдёт и дальше - а похоже, что да - то вскоре можно будет поставить брамсели. Но главной заботой капитана сейчас было не состояние моря и не ветер. Ночью они потеряли из виду «Франклин», и если его не удастся найти, то прочёсывание моря будет уже не так эффективно; кроме того, даже при отдалённой перспективе сражения его целью всегда было иметь под рукой все имеющиеся силы. Его едва ли можно было назвать робким человеком, но он всегда предпочитал бескровный бой; множество раз он рисковал своими людьми и своим кораблём, но не в тех случаях, когда имелась реальная возможность оказаться на расстоянии выстрела и продемонстрировать такую огневую мощь, что ни один враг в здравом уме не станет сопротивляться - в итоге флаг спущен, кровь не пролилась, вред не причинён, ценный порох возвращается в пороховой погреб, и честь не пострадала. В конце концов, он профессиональный военный, а не герой. Однако говорили, что этот тип - пират. Шелтон видел чёрный флаг. А если он пират, то, скорее всего, будет сопротивляться или попробует бежать. Но разве не бывало, что «Весёлый Роджер» поднимали в качестве уловки, или для запугивания законной добычи приватира, чтобы принудить её сдаться? Джеку о таком было известно. О настоящем пиратстве в этих водах почти не слышали, что бы ни творилось в других морях; хотя некоторые каперы, далеко-далеко от суши, иногда могли переступить черту. И, конечно, разве настоящий пират позволит уйти загруженному китобою? «Сюрпризу» привычны и погоня, и сражение; но его капитан всё же не хотел, чтобы судно повредили, или чтобы пострадали драгоценные паруса и снасти, так что желание найти «Франклин» было крайне сильным.

Его топовый огонь исчезал ночью во время первых трёх шквалов, появляясь снова на своём месте на правом траверзе, когда немного прояснялось - насколько это слово уместно при подобном ненастье. Однако после продолжительного четвёртого шквала этого не произошло. Ветер тогда дул прямо в корму, и это был единственный курс, при котором «Франклин», замечательно хорошо построенное маленькое судно, мог уйти от «Сюрприза». Том Пуллингс, праведная душа, никогда не поступил бы так умышленно, но при нынешних попутных волнах лаг мог ввести в заблуждение, и поэтому Джек пристально смотрел сквозь мрак вперёд, поверх правого борта.

Мрак тоже понемногу рассеивался; и хотя юго-восток был непроницаемо чёрным из-за последнего пролетевшего шквала, в облаках за кормой появились заметные разрывы, и звёзды были отчётливо видны. Джек мельком увидел Ригель прямо над бегин-реем; а раз Ригель так высоко, то рассвет уже не за горами.

Он также заметил у нактоуза Киллика с ненужной салфеткой в руках.

- Мистер Уилкинс, - сказал он вахтенному офицеру. - Я иду вниз. Позовите меня, если переменится ветер или появится парус.

Он сбежал по трапу к желанному аромату кофе; кофейник висел на кардановом подвесе под фонарём. Джек занялся волосами; как и большинство моряков, он носил их длинными, но у матросов косицы висели прямо, а он свои волосы сворачивал в пучок и стягивал лентой. Сейчас все, кроме немногих стриженых, распустили косы, чтобы промыть просоленные волосы дождевой водой, и являли собой весьма неприглядное зрелище из-за длинных мокрых прядей, облепивших голые торсы под тёплым дождём. Джек собрал волосы, отжал их, небрежно завязал платком, с наслаждением выпил три чашки кофе, съел древний сухарь и потребовал полотенца. Подложив их под мокрую голову, он растянулся на кормовом рундуке, спросил, есть ли новости о докторе, услышал от Киллика «Тихо, как в могиле, сэр», кивнул и тут же уснул, несмотря на крепкий кофе и грохот волн, раздираемых ветром и бьющих в ставни, которыми были закрыты кормовые окна в шести дюймах от его левого уха.

- Сэр, сэр, - послышался в правом ухе дрожащий голос, принадлежавший высокому застенчивому здоровяку Нортону, присланному разбудить капитана.

- Что случилось, мистер Нортон?

- Мистер Уилкинс полагает, что слышал пушечную пальбу, сэр.

- Спасибо. Скажите ему, что я сейчас поднимусь на палубу.

Джек вскочил. Он опустошал остывший кофейник, когда Нортон снова просунул голову в дверь и добавил:

- Так это, он ещё передавал свои наилучшие пожелания и почтение, сэр.

«Сюрприз» едва успел разок качнуться вперёд и чуть вбок, как Джек уже поднялся по трапу в тусклый полумрак.

- Доброе утро, мистер Уилкинс, - сказал он. - Где?

- Справа по носу, сэр. Возможно, это гром, но я подумал...

Вполне возможно, что и гром - черноту вдали пронзали молнии.

- Эй, на топе. Что видно?

- Ничего, сэр, - крикнул дозорный. - Там адская темень.

По левому борту двадцать минут назад взошло солнце. Над головой летели серые тучи, и сквозь просветы в них виднелись более светлые облака и даже белёсое небо. Впереди и по правому борту всё действительно было чёрным; а далеко за кормой ещё чернее. Ветер сместился вперёд на полрумба, дуя почти с той же силой; поверхность моря немного сгладилась - волны ещё высокие, но без поперечного течения.

На палубе все застыли - кто-то со швабрами наготове, кто-то с вёдрами и кусками песчаника; не замечая никого вокруг, каждый обратил неотрывный и предельно сосредоточенный взор на иссиня-чёрный ост-зюйд-ост.

Там крест-накрест сверкнули молнии; затем раздался басовитый грохот, сопровождаемый резким треском. Все переглянулись, а Уилкинс посмотрел на своего капитана.

- Весьма возможно, - сказал Джек. - В любом случае, ящики с оружием на галфдек.

Минуты неопределённости прошли, уборка палубы возобновилась с ещё бóльшим усердием, чем того требовал долг. Уилкинс отправил ещё двух человек к штурвалу, потому что шквал за кормой быстро догонял судно.

- Должно быть, это последний, - заметил Джек, увидев пятно синевы прямо над головой. Он прошёл на корму, перегнулся через вздымающийся гакаборт и наблюдал за приближением шквала, тёмного почти до черноты и освещаемого изнутри бесчисленными вспышками, как и все те, что проносились над ними ночью. Синева пропала, день потемнел.

- Трави шкоты, - крикнул он.

Последнюю четверть мили шквал был отчётливо виден - мрачно-фиолетовый, высотой до неба, загибающийся вверху и с пеной у подножия, он теперь закрывал половину горизонта и нёсся с немыслимой для такой громады скоростью.

Наконец он обрушился на них. Ослепляющий ливень, струи из огромных тяжёлых капель, настолько частые, что едва можно было дышать; и корабль, словно получив чудовищный толчок, рванулся вперёд в тёмном беспорядочном водовороте.

Пока их окутывал передний край шквала и ещё довольно долго после того, как его ядро ушло вперёд, время как будто остановилось; но когда грандиозный поток ослаб до простого ливня, а ветер с прежней силой опять устойчиво задул в сторону юго-востока, люди у штурвала ослабили хватку и вздохнули свободнее, кивая друг другу и промокшему рулевому старшине; шкоты выбрали, и корабль, извергая дождевую воду из шпигатов, пошёл дальше. Некоторое время его сопровождали низкие облака; они редели и редели, а затем внезапно открылось высокое залитое солнцем синее небо; несколько минут спустя и само солнце поднялось из свинцовой облачной гряды по левому борту. Шквал действительно оказался последним; он мчался на юго-восток, заволакивая тьмой огромное пространство моря, и «Сюрприз» следовал за ним.

Вперёд и вперёд, и теперь благодаря солнцу стало возможно ясно отличить сумрачный фронт шквала от его серого, более тонкого хвоста, за которым следовала кристальная прозрачность; и в какой-то момент пронзительный крик дозорного на фок-мачте: «Парус! Два паруса, корабли справа но носу. Эй, на палубе, два паруса, корабли справа по носу» не стал новостью, потому что как только их миновала тьма, они внезапно появились, ясно видимые вплоть до корпусов всем на борту.

Дозорный не успел повторить свой доклад, как Джек уже был на пути к фор-марсу. Он навёл подзорную трубу, чтобы рассмотреть детали, хотя уже с первого взгляда стало ясно, что происходит. Ближайшим судном был четырёхмачтовый «Аластор» под чёрным флагом; он прочно сцепился с «Франклином», на палубах и между ними шёл рукопашный бой, так что теперь, конечно, канонада прекратилась. Стрелковое оружие, но не пушки.

- Всем внимание, - заорал он. - Брамсели.

Он оценил их воздействие; фрегат определённо может нести и больше. Спустившись на квартердек, он распорядился поставить лисели сверху донизу, а потом и бом-брамсели.

- Бросьте лаг, мистер Рид, - велел Джек. Он вёл корабль прямо к «Аластору», чтобы встать борт к борту, и видел в подзорную трубу, как тот пытается отвалить, а «Франклин» препятствует этому.

- Десять и один фатом, сэр, с вашего позволения, - доложил Рид рядом с ним. Джек кивнул. До сцепленных кораблей примерно две мили. Если не сорвёт какой-нибудь парус, он будет рядом через десять минут - «Сюрприз» набирал скорость. Десять минут Том продержится, даже если ему придётся вцепиться зубами.

- Мистер Грейнджер, - сказал Джек. - Бейте тревогу.

Гром барабана, свистки и крики в люках, низкий рокот и глухой стук выкатываемых орудий, топот торопливых шагов разбудили Мартина.

- Это вы, Мэтьюрин? - прошептал он, бросив в сторону испуганный взгляд.

- Он самый, - сказал Стивен, беря его за запястье. - Доброго вам дня.

- Ох, слава Богу, слава Богу, слава Богу, - забормотал Мартин хриплым от испуга голосом. - Я думал, что умер и попал в ад. Эта ужасная комната. О, эта ужасная, ужасная комната.

Пульс стал лихорадочным. Пациент волновался всё больше и больше.

- Мэтьюрин, я схожу с ума - я едва очнулся от кошмара - простите меня за мои прегрешения перед вами.

- С вашего позволения, сэр, - сказал Рид, входя. - Капитан осведомлялся о мистере Мартине и велел мне передать доктору, что мы приближаемся к крупному пирату, вcтупившему в схватку с «Франклином»; скоро полетят щепки.

- Благодарю вас, мистер Рид; мистер Мартин далеко не здоров. – И крикнул вслед:

- Я скоро отправлюсь на свой пост.

- Можно и мне? - воскликнул Мартин.

- Нельзя, - сказал Стивен. - Вы едва держитесь на ногах, мой бедный коллега, настолько вы больны.

- Умоляю, возьмите меня. Я не могу оставаться в этой комнате: я ненавижу и боюсь её. Я не мог заставить себя даже пройти мимо её двери. Это здесь я... это здесь миссис Оукс... возмездие за грех - смерть... Я гнию здесь в этой жизни, а в следующей... Господи помилуй.

- Господи помилуй, - подхватил Стивен. - Но послушайте меня, Натаниэль, хорошо? Вы не гниёте, как выражаются моряки: вовсе нет. Это язвы от соли и ни от чего более; или разве что вы принимали какое-то неподходящее лекарство. На этом корабле вы не могли подхватить никакой подобной инфекции. Никакого источника заражения не было: ни от поцелуев, ни от прикосновений, ни от питья из одной чашки и так далее; вообще никакого. Я заявляю это как врач.

Ветер немного зашёл, и под горой туго натянутых парусов «Сюрприз» теперь мчался с такой скоростью, что попутные волны едва плескали о борта. С высоты Джек довольно отчётливо рассмотрел непростую ситуацию: корабли всё ещё были прочно сцеплены, люди с «Аластора» захватили шкафут «Франклина», но Том вёл упорный ближний бой - часть его моряков сдерживала нападавших, в то время как другие ворвались на форкастель «Аластора» и сражались с французами там. Некоторые из аласторцев пытались расцепить корабли, а франклинцы мешали им - Джек видел бородатых сифиан, в ходе яростного противоборства сбросивших трёх французов со связанных бушпритов. Другая группа пиратов поворачивала одну из носовых карронад «Франклина» назад, чтобы пробить строй защитников; но толпа их собственных людей и смертоносный мушкетный огонь с их же форкастеля не дали им это сделать, и ничем не удерживаемая карронада теперь каталась по раскачивающейся палубе.

Джек крикнул вниз:

- Расчёты погонных орудий к пушкам. Выкатить их.

Он с глухим стуком приземлился на палубу и пробежал сквозь нетерпеливо ожидающие, сосредоточенные и хорошо вооружённые группы людей к носу, где его собственный медный «Вельзевул» высунулся далеко за пределы порта.

- Фор-марсель, - сказал Джек, и пушку повернули. Они с Бонденом навели её на цель, обходясь возгласами и обрывками слов - весь расчёт работал как один человек. Глядя поверх ствола, Джек потянул за спусковой шнур, отклонился, чтобы пропустить откатывающееся орудие, и сквозь грохот выстрела проревел:

- Ко второй.

Дым унёсся вперёд, и едва он рассеялся, как выпалила другая пушка. Оба выстрела достигли своей цели, пробив фор-марсель, что привело команду «Аластора» в замешательство - немногие корабли могли стрелять столь метко - и воодушевило франклинцев, чьи радостные крики слабо донеслись издали.

Но эти два выстрела, гулко отдавшиеся в пустом чреве корабля, вывели из равновесия ослабевший разум бедного Мартина и ввергли его в бред. Невыносимо страдая, он начал кричать. Стивен быстро привязал его к койке двумя бинтами и побежал к лазарету. По пути он встретил Падина - тот спешил сообщить, что пробили тревогу.

- Я знаю, - ответил Стивен. - Пойди побудь с мистером Мартином. Я сейчас.

Он вернулся с самым здоровым из пациентов, ещё недавно страдавшим от грыжи.

- Проверь, всё ли в порядке внизу, Падин, - распорядился он и, когда тот ушёл, отмерил большую дозу из своего тайного запаса лауданума, настойки опиума, к которой они с Падином когда-то имели сильное пристрастие.

- Ну-ка, Джон, - сказал он матросу. - Поддержи его за плечи. - И через мгновение:

- Натаниэль, Натаниэль, дорогой мой, вот лекарство. Выпейте его одним глотком, прошу вас.

Прошло ещё какое-то время.

- Положи его на спину, осторожно, - сказал Стивен. - Теперь, Бог даст, он затихнет. Но ты посиди с ним, Джон, и успокой, если проснётся.

- Матросы, - крикнул Джек со среза квартердека. - Я собираюсь просто подойти к четырёхмачтовику и встать с ним борт к борту. Некоторые из наших людей находятся на его форкастеле; а некоторые из французов пытаются пробиться на корму «Франклина». Так что как только мы зацепимся, все за мной; очищаем шкафут «Аластора» и тут же идём на помощь капитану Пуллингсу. А отряд мистера Грейнджера пройдёт вдоль орудийной палубы «Аластора», чтобы они не выкинули каких-нибудь фокусов с пушками. И не будет ошибкой, если кто-то из вас разобьёт врагу голову.

Матросы, со всё ещё растрёпанными длинными волосами, которые придавали им дикарский вид, на удивление радостно орали, пока фрегат скользил к сражающимся кораблям; хриплые вопли и шум ожесточённой битвы были слышны всё отчётливее по мере сокращения расстояния.

Сердце Джека колотилось, а лицо сияло; он подошёл к штурвалу и попробовал на остроту лезвие тяжёлой сабли, свисавшей на темляке у него с запястья; наконец реи «Сюрприза» зацепились за ванты «Аластора», и корабли столкнулись.

- За мной, за мной, - крикнул он, перепрыгивая на палубу пирата, а вокруг него роились «сюрпризовцы» с саблями, пистолетами, абордажными топорами. Справа Бонден, слева Неуклюжий Дэвис, уже с пеной на губах. Аласторцы яростно набросились на них, и при первом же столкновении, на полпути через палубу, один из них выстрелом сбил шляпу с головы Джека - пуля вскользь задела череп - а другой, сделав выпад длинной пикой, повалил его на землю.

- Капитан упал, - завопил Дэвис. Он отсёк копейщику ноги, а Бонден расколол голову. Дэвис продолжал рубить тело противника, в то время как франклинцы с рёвом ударили аласторцам во фланг.

Бешеная схватка в тесной толпе - едва хватало места размахнуться - безжалостные удары куда придётся, пистолеты почти касаются лица противника. Сражающиеся смещались то вперёд, то назад, к ним присоединялись всё новые; вперёд, назад, в сторону, топча тела мёртвых и живых, чувство направления утрачено. Бойня на мгновение прервалась от треска выстрела карронады «Франклина», которую наконец повернули, но из-за осечки и неточного прицела она убила многих из тех, кому должна была помочь. Оставшиеся аласторцы хлынули обратно на свой корабль, преследуемые по пятам людьми Пуллингса, которые рубили их сзади, в то время как сюрпризовцы крушили спереди и с обеих сторон, потому что все слышали крик «Капитан упал - капитана убили», и бой достиг крайней степени ожесточения.

Вскоре от команды пирата остались только сломленные люди, пытающиеся скрыться внизу; они кричали, когда их догоняли и убивали. Потом наступила ужасная тишина, только корабли скрипели вместе на замирающих волнах, да хлопали пустые паруса.

Дюжину чёрных рабов обнаружили запертыми на орлоп-деке «Аластора», а ещё несколько жалких маленьких накрашенных и надушенных мальчиков; их заставили сбрасывать трупы за борт. Джек Обри вылез из-под трёх тел и одного смертельно раненого задолго до того, как они добрались до его участка палубы.

- Это была самая кровавая из всех маленьких стычек, что мне случалось видеть, - сказал он сидящему рядом на комингсе Пуллингсу, пытаясь остановить поток из раны и промакивая окровавленный глаз. - Как ты, Том? - снова спросил он. - И как корабль?