Мой гадский сосед

21. Клёв

Клёв на гадюкинской речке, которую, кстати, тоже называли «Гадючьей», в честь деревни, всегда был отменный.

Естественно, не там, под мостом, где мелко, и постоянно тусуется народ, и не на тихой заводи, в лесу, где мы любили купаться с Туманом.

Место для отличной рыбалки, знал каждый более-менее уважающий себя рыбак в деревне.

И было оно как раз там, где речка делает крюк за лесом и расширяется. Это и есть самое рыбное место. Никогда ещё никто без улова не уходил.

Особенно если по раннему утру, когда окунь начинает активно кормиться, греясь под лучами утреннего солнца.

Помимо окуня, в «Гадючьей», водились: плотва, караси, краснопёрка. По мне, так отличная рыба, вполне годная и на уху, и на жарёху.

— Мы ещё долго тут? — зевает Мишка, совсем не следит за удочкой своей, проёбывая очередной улов.

— Часа два, точно, — отвечаю, стараясь не злиться на этого обалдуя.

На фига потащился за мной?

Ведь так и знал, что будет ныть. Сидел бы с Туманом дома, нет, попёрся, теперь дождаться не может, когда мы свалим.

Мишаня к рыбалке равнодушен, поэтому, когда он поутру вдруг подскочил и изъявил желание пойти вместе со мной, я сильно удивился, но отговаривать не стал. В компании веселее.

Клевало хорошо, даже у этого лодыря, который удочку дёргал через раз, уже в садке плескался приличный улов, а у меня и того больше.

Мишаня вздохнул, закинул в зубы травинку, приосанился, с унынием глядя на тот берег, где такие же ранние побудки ловили рыбу.

— Миша, а ты когда уже свалишь? — без обиняков зашёл я самого главного. — Уже четвёртый день пошёл. Ты никогда раньше так долго без цивилизации не оставался.

— Ой, да ладно тебе, Жентяй, — излишне громко возражает брат, и я шиплю на него, чтобы не орал. — Нормально всё у вас тут, цивилизовано, — делает пальцами дебильные кавычки.

— Ну-ну, — не верю ему, отмахиваясь от назойливых комаров. — Переубедить меня у тебя не получится, можешь забить и валить в город.

Мишка закатывает глаза и зевает в очередной раз.

— Да понял я уже, — бурчит в ответ. — Я, может, подход к соседке твоей ищу. Взаимности хочу.

Скриплю зубами.

Напомнил, блядь, про язву мою. Ведь забыл про неё на полчаса.

Так и не помирились мы с Машкой, после той ссоры и припадка ревности моей, а потом она вообще отморозилась. Говорит сквозь зубы, не смотрит, жопой не светить, одевается нормально.

И поводов-то нет порычать, а потом и наказать её.

Ещё и Мишка со своими поползновениями к ней. Одно радует, с ним она тоже холодна, как и со мной. А бесит, сука, неимоверно, потому что волнует меня вся эта чухня, но ничего поделать не могу, и характер свой преодолеть тоже. Раз морозится, значит, решила закончить наши горячие встречи. И надо бы принять выбор её и успокоится, но не могу. Цепляет за живое, каждый её равнодушный взгляд, каждое слово, сказанное холодным тоном.

Ёб твою мать, неужели так обиделась на ту ссору на дороге? Или ещё чего?

Пойди, пойми этих женщин.

— Может, у неё есть кто? — продолжает Мишаня рассуждать, намного живее, чем рыбачить.

Ловелас хренов! Своих баб ему мало, что ли?

— Муж у неё есть, — вставляю я, краем глаза отслеживая реакцию.

Брат хмурится.

— Хоть бы слово сказала, — бубнит в ответ, — а то не рекомендую, не рекомендую…

— Когда это ты с ней успел пообщаться, — цепляюсь я. — Чёт я не заметил.

— Да после наших посиделок, — не подозревая, какая во мне буря зреет, отвечает брат.

— Прихожу с пробежки утром, а она на крылечке, типа завтракает, вся такая небрежно-мятая, ну знаешь, женщины это умеют. Типа только встала, а сама с причёской и макияжем.

— Угу, — бурчу в ответ, сжимая в руках удочку, прекрасно представляя, какая она вся небрежно-мятая. Сам всякий раз залипал.

— Так вот, — Мишаня прямо в азарт входит, видно, зацепила Маня его. — Сидит вся такая манящая, в пижамке на голое тело, только кофта на ней, и глазками стреляет, думает, я не вижу. Понимаю, ну точно меня ждёт, спецон подгадала. Подкатываю…

Хана моему спиннингу, издаёт последний треск и всё!

Пополам.

Валится из рук.

— А она: «Не рекомендую», «Не потянешь», — растерянно договаривает Миша, провожая взглядом, остатки моей удочки, — сказала бы прямо, что замужем и мужа любит… Жентяй, а ты чего творишь?

— Ничего, — обтираю вспотевшие ладони о штаны и тяну из воды садок с уловом.

Порыбачили, ёпт!

— Слушай, — Мишаня небрежно кидает свою удочку на рогатку. — А может, ты претендуешь? Так я только «за». Ты после своей Сонечки, всё никак остепениться не можешь.

— Заткнись! Рыбу распугаешь, — рычу в ответ.

— Да на хрен мне твоя рыба, Жентяй, — расходится Мишаня, пинает свой садок, и вся им пойманная рыба, радостно уплывает. — Сколько можно, как бирюк жить? Весь заросший в этой глуши? — орёт брат, так что рыбаки на том берегу слышат.

— А сколько можно, ездить сюда, и пытаться меня переубедить? — не остаюсь в долгу.

Глотка-то у меня посильнее будет.

— Ну, вы чего?! — бросают удочки мужики, потому что явно мы своим ором распугали всю рыбу.

— Это мой выбор! Когда ты поймёшь уже это, Миш. Мой, — не обращаю на них внимания и в сердцах тоже кидаю садок в воду, вытряхивая всех своих карасей.

— Охуенный выбор, братишка, — режет сарказмом брат, засунув руки в карманы. — А обо мне ты подумал? Свалил в эту деревню и живёшь припеваючи, соседок шпёхаешь, рыбу ловишь, с навозом возишься, фермер блядь.

— А ты не сопливый пацан, Миш, чтобы я о тебе думал, — складываю снасти, небрежно швыряя всё в рюкзак. — Было время, растил тебя и был с тобой двадцать четыре на семь, а теперь всё. Я не вернусь в спорт, даже на тренерскую, даже в управление. Всё! Так, понятно?

— А как же школа наша? Ученики твои? Мне одному всё вертеть?

— Выходит, что одному, — жму плечами.

— Я понял, Жень, — усмехается грустно брат, внезапно усмирив пыл, и так сочувственно смотрит. — Ты боишься!

Водружаю рюкзак на плечи, оглядывая, всё ли забрали.

— Всё верно ты понял, братишка, — тоже сдуваюсь. — Я пиздец, как боюсь. И заканчивай мне душу мотать. Я не вернусь.

Меня неприятно режет его сочувственный взгляд. Мне не нужна его жалость, но Миша прав.

Никогда не бегал от проблем, всегда стойко встречал последствия. А вот сейчас боюсь. Потому что у каждого есть свой предел. Мне хватило. Лучше так.

Тащимся по дороге домой, молча и понуро.

Мишка в сердцах, забыл удочку, и теперь я лишился двух лучших своих, остались только старые. Ладно, пофиг, куплю ещё.

Позади слышится задорный перелив велосипедного звонка. Оборачиваемся, и почти сразу мимо проезжает Машка на велосипеде.

Где только откапала такую рухлядь?

Недаром «Урал» советский, считается самым не убиваемым великом, всех времён и народов.

Соседка мажет по нам взглядом и мчит мимо, наяривая педалями.

— Ёпт! — присвистывает Мишаня. — Вот это булки!

Прослеживаю его взгляд.

На треугольной сидушке чётко расположилась Машкина задница, в обтягивающих штанах, так выгодно и соблазнительно смотрится, и переход на тонкую талию, до которой достают распущенный светлые волосы.

Просто Эммануэль деревенского разлива.

Брат прав, булки отличные и баба тоже ничего, хоть и с закидонами.

Она бодро крутит педали, всё удаляясь от нас, а я с каким-то нарастающим задором чувствую, как зреет моё раздражение на очередную её выходку. Вот и повод нашёлся эту самую задницу отшлёпать.

— На Машку не смотри и не подкатывай, — решительно говорю брату. — Она моя. Понял?

Мишаня щурится от яркого солнца, складывая руки козырьком, всё ещё смотрит вслед вредной соседке, потом переводит взгляд на меня с одобрением, улыбается.

— Понял, — кивает.

— И вали уже, Миша, всю малину мне обламываешь.

— У вас два участка под боком, вам мало, что ли? — усмехается брат.

— Это такая баба… тут деревни мало будет, если она заартачится, — хмыкаю в ответ, уже предчувствуя, сколько мне понадобится терпения, чтобы вернуть эту заразу в постель.

— Ну, совет, да любовь, — ржёт Мишаня.

— Типун тебе на язык, — сплёвываю.

ВСЕГДА РАДА ВАШЕМУ ВНИМАНИЮ И КОММЕНТАРИЯМ