Мой палач

Глава 1

ОНА

- Аня, сбавь скорость.

Подпеваю и делаю громче музыку, и вид делаю, что я этого приказа не слышала.

Бросаю взгляд на приборную панель и дёргаю плечом, не так уж быстро я еду, даже не нарушаю ничего.

- Аня, - боковым зрением вижу, как мужской палец скручивает громкость. - Сбавь скорость я сказал.

- Нам сегодня было харашоу, - подпеваю и добавляю звук.

Держу руль одной рукой, второй в открытом окне ловлю теплый встречный ветер, улыбаюсь водителям, качу по городу.

- Аня.

Игнорирую.

- Так, всё, тормози, наездилась, - музыка снова становится тише.

- Ну почему я просто не пошел домой, - упорно добавляю громкость и поворачиваюсь, смотрю на хмурого мужчину на пассажирском сиденье. Подмигиваю. - Зачем сказал ей, что сегодня холостой, - отбрасываю волосы с лица.

Мужчина бросает взгляд на свое обручальное кольцо.

Еду, выкручиваю руль на кольцевой, в такт песни барабаню ладонью.

- Зацепила меня, - сворачиваю на знакомую улицу, мимо деревьев, высоток, ярких вывесок домой. - До порога довела, а любви не дала, заце...

Его мощный кулак с размаху прилетает в магнитолу и раздается треск, звук смолкает, теперь уже насовсем.

Послушно сбрасываю скорость.

Едем и молчим, слышу его тяжёлое дыхание и кусаю губы, сдерживаю смех.

- Что за дурь ты поешь, - говорит, наконец, он ровным, спокойным голосом, словно минуту назад не раскрошил мою магнитолу. - Я русским языком тебя просил, Аня, сбавь скорость. Я перед твоим отцом головой за тебя отвечаю.

- Я же не гнала, - заезжаю во двор, выискиваю свободное местечко на парковке. Поворачиваюсь к папиному водителю. - Ну, Гош. Скажешь, что ты был за рулём, какая разница? У меня стаж - год, - напоминаю и выключаю зажигание. - Необязательно со мной нянькаться. Я бы и одна спокойно доехала.

- Я делаю, что сказали, Аня, - отрезает Гоша. Косится на разбитую магнитолу.

А я кошусь на его руку с красными косточками и вздыхаю.

- Ты же знаешь, - оправдываюсь, - папа ненавидит маму, - вижу, что он открывает рот, уже готов оборвать меня, не желает обсуждать своего начальника, и я торопливо заканчиваю. - Он меня ведь только на каникулы к ней отпускает, живу под надзором днём и ночью, шага ступить не дают. А мне так хочется. Чуточку веселья. Ты не обиделся?

- Нет.

Хороший он. И жене верен, его просто популярная песенка про вруна-холостуна возмущает, а папу вот семья в которой двое детей не остановила.

- Ты такси вызовешь? - хлопаю дверью. Кладу ладони на крышу авто.

- Я разберусь, Аня, иди давай, - Гоша поправляет костюм и ждёт.

И я иду. Открываю домофон, захожу в подъезд, поднимаюсь на лифте. Щёлкаю замками, распахиваю дверь.

В прихожей царит операционная чистота, минимализм, и ещё почему-то неприбранные мужские туфли. Кожаные, начищенные, но стоят прямо на дороге.

Сбрасываю кеды и обхожу их, слышу в отдалении столовой голоса, иду на них.

Сначала ноздри забивает запах свежесваренного кофе. Сглатываю, дома у папы ничего такого нельзя, там и Кока-Колы не допросишься, "это вредно" - заявляет он, а сам пьет, и газировки, и эспрессо.

Но мама не столь консервативна, у нее можно все, главное следить за порядком, иначе ее новый муж взбесится, квартира его.

Захожу в столовую. И застываю.

На стуле спиной ко мне сидит мужчина. Смотрю на знакомый аккуратный затылок, белоснежный летний джемпер, и меня слепит, одежду подобного цвета могут позволить себе лишь аккуратисты, которые из авто по подземной парковке в офис, где пол, как зеркало, у которых время по минутам расписано и испачкаться просто негде, ведь они не ходят с девушкой в кино, не гуляют с ней, взявшись за руки, по улице, не покупают в парке сладости, не валяются на диване, и даже когда обедают - за каждым своим движением следят.

Он любит белое.

А я думала, что люблю его.

- Аня! - подскакивает мама, завидев меня. - Приехала.

Она выбирается из-за стола, но я уже не замечаю, пять моих чувств врезаются в фигуру за столом.

Слышу, как звякает чашка о блюдце, вижу, как его руки двигают стул, ловлю тонкий аромат его одеколона, что производит старейшее парфюмерное предприятие в мире, ощущаю, как потеют ладони и привкус горькой лимонной корки и острого розмарина во рту - память о том единственном позорном разе, когда я решилась этого мужчину поцеловать, а он подставил щеку.

- Ну как ты доехала? - мама чмокает меня в щеку. Трет пальцем кожу, стирает помаду. - Вовремя как раз, смотри кто у нас в гостях, - и словно сомневаясь в моем зрении добавляет. - Марк.

И Марк, на исходе моего терпения, оборачивается.

Мы, с ним, вдвоем, идём в коридор и обуваемся.

Потому, что он предложил, если я не против, немного прокатиться.

А я не против.

Мама шагает позади. Даёт Марку какие-то странные напутствия, желает почему-то счастливого пути.

Я хмурюсь, мы же не в другой город собираемся, а просто прокатиться.

И вот мы выходим за дверь, подъезжает лифт. И пока кабина везёт нас, я смотрю на него.

Тонкие очки в золотистой оправе, в ушах поблескивают сережки-гвоздики, его улыбка белоснежна, как и его джемпер, и я улыбаюсь в ответ.

- Я не знал, что ты сегодня возвращаешься, Анюта, - говорит Марк мимоходом, когда мы после темноты подъезда оказываемся под палящим июльским солнцем.

Слушаю его голос, скупой на эмоции, словно даже их он взвешивает и отмеряет, как свое рабочее время планирует, он сам весь ходячий тайм-менеджмент, снаружи и изнутри.

Но вместо того, чтобы закатить скандал, напомнить, что виделись мы последний раз год назад, когда он по делам свалил из России я говорю:

- Я тоже не знала.

- Обоюдный приятный сюрприз, - Марк открывает дверь белой Ауди без верха.

Потерянно сажусь в кресло, как же я его машину не заметила во дворе.

Он садится рядом. Сдает назад, рулит по расплавленному на жаре асфальту и смотрит на меня.

- Почему мама нам счастливого пути пожелала? - нервно поправляю волосы. В уме со скоростью света прокручиваю варианты, куда он меня везет и представляю, что это...не знаю. В Турцию, в бухту "Долину Бабочек". На маяк в Шотландию. В заброшенный город в Мачу-Пикчу. На водопад в Бразилию.

Я кажется разум теряю в его присутствии до сих пор.

Идиотка.

- Это не нам, мне счастливого пути, - поправляет Марк. Выруливает на проспект, не отрывая взгляда от дороги поясняет. - Ты же знаешь, второе образование я получаю в институте твоей мамы. Германская культура, - озвучивает он мне и без того известные факты его биографии. Молчит. И я понимаю уже, что весь этот бред про романтичные места планеты, что в моих мыслях крутился - сейчас на голову мне обрушивается, убивает меня. - Так вот, - продолжает Марк. - Меня пригласили в Мюнхен.

Он берет футляр с черными очками, убирает туда свои золотистые, и даже теперь, когда его взгляд скрыт, непроницаем, он все равно смотрит на дорогу.

- Надолго? - сама не слышу своего голоса, такой тихий он.

- Пока не знаю, - Марк запрокидывает голову, подставляет лицо ветру. - Неизвестно ещё, как наше сотрудничество пойдет, но если все получится...

- Высади меня, - сбрасываю ремень безопасности.

- Аня.

- Ты сам как думаешь, это нормально? - не сдерживаюсь, поворачиваюсь к нему, сдергиваю с его лица черные очки. - Год назад меня выпустили из этого дурацкого пансиона, и год я тебя жду!

- Тон сбавь, - он бросает быстрый взгляд на меня.

- Да пошел ты.

- Аня, - он хватает меня за руку, когда я тянусь к ручке. - Ты выйти хочешь? На ходу? Ты сама как думаешь, это нормально? - передразнивает он и больно сжимает мою ладонь, отрезвить пытаясь. - Что за капризы? Это работа. Почему я, вообще, отчитываться перед тобой должен?

- Потому, что твоя мама все уши мне прожужжала Аня, Анечка, вот встанет Марк на ноги, и такая семья у вас будет, ой-ой-ой, ни у кого не будет такой, - выдираю руку и смеюсь, - А Марк-то у нас не на ногах, да? В инвалидном кресле катается, океаны рассекает, чего ждать, когда ты как Бог по воде ходить начнёшь? Всё, отвали и выпусти меня.

- Ты дура, Аня, - цедит он сквозь зубы. И разворачивает машину, так резко, на все правила наплевав, что снаружи гудки сливаются в хор, а я заваливаюсь на него.

Сажусь ровно. Отворачиваюсь. Дорога к дому размыта, дома и деревья, даже солнце пустое, блеклое, как лимон, из которого выжали сок.

Вытираю щеку.

Конечно, это я дура. У нас с ним нет отношений, есть лишь дружба мам и отцы, что на пару трудятся на благо государства, для которых Министерство обороны стало домом, а семья превратилась в работу.

А раз ничего у нас нет, зачем я это все выслушиваю, зачем его жду?

- Я же не отказываюсь, - говорит Марк. Заезжает во двор. - Просто будь мудрее, Аня. В конечном счёте, человек любит свои желания, а не желаемое.

Громко хмыкаю и распахиваю дверь.

Он меня немецкими цитатами решил загрузить, серьезно? Тогда ему действительно нечего делать в России, пусть валит в Мюнхен и работает, работает, работает.

- Тот, кто не имеет две трети своего времени для себя, тот - раб, - выплевываю ответную цитату его обожаемого Ницше и от души хлопаю дверью. - Так что это ты будь мудрее, Марк.

Мамы дома уже нет, заскочила на обед, чтобы выпить кофе со своим самым лучшим студентом, с сыном своей самой лучшей подруги, сказать, какая гордость ее берет за то, что того пригласили в Германию.

К черту.

Не разуваясь несусь по квартире в свою комнату, сдираю на ходу платье. Сейчас ледяной водой смою с себя эту липкую жару, бессмысленную встречу, накрашусь так ярко, так ярко, самый ядерный макияж на свете, за который меня в пансионе заставили бы умыться хозяйственным мылом и у станка стоять всю ночь до посинения.

А потом надену что-то сногсшибательное, а потом...

Влетаю в комнату. Волосы путаются в горловине, стаскиваю платье и комком швыряю на пол, как мяч, пинаю в сторону.

Распахиваю шкаф.

Стою в кедах и белье, шарю по полкам, ищу полотенце.

Тишина.

А я вдруг чувствую, что-то не так, словно за спиной кто-то есть, кожу в районе лопаток покалывает, печет почти.

Ладонью накрываю полотенце на полке. Осторожно оборачиваюсь. Замечаю тень у кровати.

Вскрикиваю, запрыгиваю в шкаф-купе и выглядываю из-за двери.

Темный силуэт стоит не двигается, в спину ему бьёт солнце, но я уже вижу кто это.

Средний рост, широкие плечи, расставленные ноги в серых брюках, мощные руки, сложенные на груди.

- Кирилл? - спрашиваю, вместо приветствия. С маминым мужем мы видимся нечасто, оба желанием не горим. Я не люблю врачей, а психиатры и вовсе для меня на инквизиторов похожи. А ему просто не нравится, что у его жены есть взрослая дочь, которая на все каникулы приезжает и живёт в его драгоценной квартире.

Смотрим друг на друга, он молчит, а мне неуютно под его взлядом, как маленькая девочка прячусь в шкафу от чудовища.

- Что ты...- начинаю и замечаю, что на кровати стоит моя спортивная сумка, открытая. И, кажется, он в ней рылся. - Это как понимать? - забывшись, выхожу из шкафа, как была, в кедах и белье.

Он морщится, отворачивается, наклоняется, из сумки вытряхивает первую попавшуюся тряпку и швыряет в меня:

- В ванной тебя жду.

Широкий шаг, походка уверенного в себе человека, знающего что такое власть, того, кто вошёл во вкус и уже начал злоупотреблять.

Он заведующий отделением. Врачи, медсестры, санитары, пациенты, он привык и даже дома этой маски социопата не снимает, либо на самом деле превратился в тирана.

И почему он ждет в ванной?

Кутаюсь в брошенный мне тонкий вязаный кардиган, завязываю поясок. Подумав, быстро сбрасываю кеды.

Босиком выхожу из комнаты.

Останавливаюсь в коридоре возле открытой ванной, там включен свет, шумит вода. В голове мелькает глупая картинка, что он для меня душ включил, холодный, как я и мечтала, мысли мои прочитал, и сейчас выйдет и скажет:

- С приездом, Аня, добро пожаловать.

И он выходит. С ведром. И мягкой шваброй. И говорит:

- Средство никакое не добавляй, паркет испортишь. Просто когда закончишь - смени воду, и ещё на раз пройдись. Поняла?

Смотрю на ведро, которое он ставит у моих ног.

- Кирилл, - туже затягиваю пояс кардигана, нервно топчусь на месте. - Кеды чистые на самом деле, я из машины до подъезда, и все. Завтра приберусь, если надо, ладно? Я с дороги, устала, хотела сходить в душ, а потом...

- Аня, - перебивает он. Смотрит на меня ледяным, прозрачным, замороженным взглядом. - Сотни тысяч бактерий на квадратный сантиметр подошвы. И число их увеличивается с каждым шагом.

- Мы теперь шаги мои будем считать? - от его слов хочется засмеяться.

- Пол мой я сказал. На два раза.

Его лицо невозмутимо, ни один мускул не дергается, в фильмах так киллеры смотрят на жертву, безразлично на пустоту, и я со вздохом хватаюсь за швабру.

Садист. Темная триада. Мудачье.

Его же не было дома, когда мы с Марком уходили, откуда он взялся?

Вожу по полу мягкой шваброй, выжимаю в специальном отсеке в ведре, от входной двери до моей комнаты три метра по коридору я под уровнем ада, он идёт за мной и следит, это же ненормально.

- Всё, - выпрямляюсь. Толкаю швабру в ведро.

- Переоденься.

- Что? - вскидываю глаза, это так тихо сказано, словно просьба прозвучала. Кошусь на кардиган. Он короткий, а я наклонялась, а он шел за мной - эти выводы в голове вихрем проносятся и я вспыхиваю. - Схожу в душ и переоденусь.

- Аня, как у тебя с математикой, - его голосу возвращается прежнее безразличное выражение. Он сдвигается в сторону, не даёт мне пройти.

- Кирилл, все чисто, - голой ногой веду по паркету, задираю и показываю ему пятку. - Видишь бактерии, ты мне скажи.

Он быстро, едва заметно переводит глаза на мою пятку, и сразу обратно на меня. Застывший, как статуя, а я подозреваю, что случись сейчас землетрясение, разверзнись земля, он не провалится, устоит.

- На два раза, Аня.

Держусь, терплю, себя успокаиваю. Взрываюсь.

- Наср*ть мне на твой пол и твои закидоны, не нравится - мой сам, - грублю, но я видеть его не могу больше, шагаю в другую сторону к входной двери, подхватываю рюкзак, босиком выхожу из квартиры.

Хлопаю дверью.