Мытарь 1

Глава 16

На следующее утро после взыскания я ждал неприятностей. Логично: у человека забрали пять коров, шесть свиней, тридцать мешков зерна и шестьдесят четыре бутылки вина. Нормальная реакция — злость. Или месть. Или хотя бы демонстративное молчание.

Барон пригласил меня на завтрак.

Дворецкий пришёл в каморку на рассвете. Стоял в дверях — серебряная застёжка, каменное лицо, ни тени эмоции.

— Барон приглашает вас к столу, — произнёс он. — Утренняя трапеза.

Я посмотрел на него. Потом — на Ворна, который уже сидел на тюфяке с блокнотом.

— Оба? — спросил я.

— Вас, — уточнил дворецкий. — Одного.

Ворн посмотрел на меня. Я кивнул — ничего, потом расскажу. Встал. Пошёл.

Зал выглядел иначе.

Не физически — физически тот же: каменные стены, деревянные панели, стол, камин. Но чего-то не хватало. Потом понял — свиты. Не было управляющего. Не было двух стражников у двери — остался один, и тот смотрел в окно, а не на барона. Не было дворецкого за спиной с кувшином — он ушёл, проводив меня.

Барон сидел один. За столом, который рассчитан на двенадцать человек, — один. Перед ним — тарелка с яичницей, хлеб, кувшин с водой. Не с вином — с водой. Тоже изменение.

— Садись, — сказал он. Без «господин», без формальностей. Просто — садись.

Я сел. Напротив. Слуга принёс мне тарелку — яичницу, хлеб, кружку воды. Ту же еду, что и барону. Впервые за месяц — не кашу.

Мы ели молча. Минуту, две. Барон жевал медленно, смотрел в стол. Потом поднял голову.

— Сколько ты планируешь здесь оставаться?

— Некоторое время, — ответил я.

— Зачем? Дело закрыто. Соглашение подписано. Скот забрали. Что ещё?

— Агент Дрен.

Барон перестал жевать. Посмотрел на меня.

— Ты собираешься его найти?

— Да.

— Зачем?

— Потому что он двенадцать лет забирал ваши деньги и не передавал в казну. Это не налоговое нарушение — это хищение. Отдельное дело.

Барон молчал. Потом:

— Найдёшь — скажи мне. Мне тоже интересно, куда пошли мои деньги.

— Ваши деньги пошли в его карман.

— Я понимаю. Но всё равно — интересно. Сколько именно. Каждый год. По расписке. Я хочу знать, сколько я заплатил человеку, который меня обворовывал. — Пауза. — Двенадцать лет.

Я посмотрел на него. Это был не тот барон, которого я встретил месяц назад. Тот — смеялся, пил вино, не задавал вопросов. Этот — считал. Впервые в жизни, может быть, — считал. Не суммы — потери.

— По расписками — от пятидесяти двух до восьмидесяти золотых в год, — сказал я. — Суммарно — около восьмисот.

— Восемьсот золотых, — повторил барон. Тихо. — За двенадцать лет.

— Да.

— Это... много.

— Это больше, чем стоимость всего инвентаря, который мы вчера описали. Вместе с вином.

Барон посмотрел на свою тарелку. На хлеб. На воду.

— Раньше я пил вино за завтраком, — произнёс он. — Каждый день. Горст говорил — представительские расходы. Я думал — нормально. Все бароны пьют вино. — Пауза. — Шестьдесят четыре бутылки. В моём погребе. И я не знал.

— Вы не проверяли.

— Не проверял. — Он помолчал. — Ты это уже говорил. «Незнание не освобождает».

— Я не в упрёк.

— Я знаю. Ты констатируешь. Это твоя работа — констатировать. — Впервые за разговор — тень улыбки. Не весёлой. Грустной. — Странная работа.

— Кому-то нужно.

— Видимо.

Мы сидели. Завтрак закончился, но ни один из нас не встал. Барон заговорил — не потому что хотел произвести впечатление. Потому что говорить больше было не с кем.

Управляющий — ушёл. Пятнадцать лет стоял рядом, решал, управлял, воровал — и ушёл. Без прощания, без записки, без отчёта. Просто — сел на лошадь и уехал. Свита — поредела. Стражники оставались — им платили, хоть и с задержками. Но те двое, которых управляющий нанимал лично, — ушли за ним. Осталось четверо. Слуги — работали, но с оглядкой. Не знали, что будет дальше.

Барон остался один. С имением, которое проедало капитал. С долгом, который повис на шесть лет. С дырой в бюджете, которую оставил управляющий. И с пониманием — новым, болезненным, — что всё это случилось, потому что он не проверял.

— Ты думаешь, я плохой барон? — спросил он.

Я подумал. Честно.

— Нет. Я думаю, вы — ленивый барон. Это не одно и то же.

Барон моргнул. Не обиделся — удивился. Ему давно не говорили правду без обёртки.

— Ленивый, — повторил он.

— Вы не злой. Не жадный — ваши слуги едят, крыша не течёт, за лошадьми ухаживают. Вы не глупый — когда вам объяснили ситуацию, вы поняли и приняли решение. Вы — ленивый. Не хотели разбираться. Подписывали то, что клали перед вами. Не читали документы. Не задавали вопросов. Не проверяли.

— Потому что для этого был Горст.

— Был. Теперь — нет.

Тишина. Барон смотрел в окно. За окном — двор имения. Те же заколоченные сараи — только один теперь открыт, пустой, инвентарь вывезен на опись. Те же куры. Тот же ржавый флюгер.

— Мой отец, — сказал барон, — управлял имением сам. Без управляющего. Вставал рано, ходил по хозяйству, считал каждый медный. Знал каждого арендатора по имени. Знал, у кого корова отелилась, у кого крыша течёт, у кого сын вернулся из города. Каждый день — обход. Каждый вечер — записи. Сам. Своей рукой.

— Он вёл записи?

— Те тетради в архиве — старые, с аккуратным почерком — его. Первые пятнадцать лет записей — отец. Потом — Горст начал вести. Разница видна.

Разница — видна. Я вспомнил: в архиве почерк менялся. Старые записи — ровные, подробные. Новые — грубее, с округлениями. «Примерно тридцать золотых». «Около сорока». Отец считал точно. Управляющий — приблизительно. В приблизительности — место для воровства.

— Отец умер в пятьдесят два, — продолжил барон. — От сердца. Утром вышел на обход — и упал. Посреди двора. Я нашёл его. Мне было двадцать три.

— Двадцать три.

— Двадцать три. Единственный сын. Наследник. Ни к чему не готовый — потому что отец всё делал сам и не учил. Думал, что успеет. Не успел.

Тишина. Барон не жалел себя — констатировал. Как я констатирую цифры в акте. Факт: отец умер. Факт: сын не был готов. Факт: нанял управляющего, чтобы не повторить судьбу отца. Факт: управляющий оказался вором.

— Я решил — не буду как он, — произнёс барон. — Не буду убивать себя работой. Нанял Горста. Буду жить спокойно. Буду пить вино и подписывать бумаги. И — жил. Двадцать два года.

— Двадцать два года. И за это время — ни одной проверки. Ни одного вопроса «а правильно ли Горст ведёт дела».

— Ни одного.

— Потому что спрашивать — значит работать. А работать — значит быть как отец.

Барон посмотрел на меня. Резко, с чем-то, похожим на боль.

— Да, — сказал он. — Именно так. Я боялся стать как отец. И стал — хуже. Отец умер от работы. Я — от безделья. Только я пока жив. А имение — при смерти.

— Имение — не при смерти, — сказал я. — Имение — в рассрочке. Это разные вещи. Рассрочка — значит, есть план. Есть сроки. Есть будущее. При смерти — когда нет ничего.

Барон молчал. Потом — кивнул. Медленно.

Я слушал. Не перебивал. Барон говорил — впервые, может быть, проговаривал вслух то, что думал последние две недели. Наедине с собой — сложнее. Нужен собеседник. Пусть даже тот, кто забрал у тебя пять коров.

— Ты думаешь, таких как я много? — спросил барон.

— В провинции Горм? Как минимум несколько. В Валмаре? Много.

— И ты собираешься проверить всех?

— Это моя работа.

— У тебя будет много врагов.

— Это не моя первая работа с таким результатом. В мире, откуда я пришёл, — то же самое. Проверяешь — находишь — предъявляешь. Тебя не любят. Но платят.

— Откуда ты пришёл? — Барон посмотрел на меня. — Ты ни разу не сказал.

— Далеко. Другой мир. Буквально.

— Другой мир, — повторил барон. — С налоговыми инспекторами.

— С налоговыми инспекторами, юристами, судами, законами, которые занимают целые библиотеки. И с людьми, которые всё равно не платят.

Барон хмыкнул.

— Значит, везде одинаково.

— Везде одинаково.

После завтрака разговор перешёл к практике. Я не ожидал этого — думал, барон поговорит и отпустит. Но он не отпускал. Сидел, думал, спрашивал.

— Горст, — сказал он. — Расскажи, что ты знаешь.

Я рассказал. Не всё — то, что можно было рассказать, не нарушая процедуру. Три печати на расписках Дрена. Линейный рост сумм. Поездки управляющего в Гормвер четыре раза в год. Отсутствие казначейской печати. Заколоченный сарай с инвентарем. Погреб с вином. Записи Ворна.

Барон слушал. С каждым пунктом — бледнел чуть больше. Не от страха — от осознания. Масштаб. Пятнадцать лет. Не просто одна схема — система. Управляющий не крал из одного кармана — он крал из всех. Дрен — крупная линия. Завышенные закупки — средняя. Вино — мелкая. Спрятанный инвентарь — страховка.

— Пятнадцать лет, — произнёс барон. — Я ему доверял пятнадцать лет.

— Доверяли — потому что не проверяли. Это не вина — это урок.

— Урок, который стоил тысячу золотых.

— Урок, который стоил тысячу золотых, — согласился я. — Но имение — по-прежнему ваше. Долг — выплатите за шесть лет. Дрена — найдём. Если повезёт — вернёте часть денег.

— Если повезёт.

— Если найдём. И если у него что-то осталось. Мошенники обычно не откладывают на чёрный день.

Барон помолчал.

— Горст — родственник Дрена? — спросил он вдруг.

Я посмотрел на него. Он сам дошёл. Без подсказки.

— Мы не знаем наверняка. Инициалы на печатях — «Д.К.». Фамилия управляющего — Кейн. Одна буква разницы. Совпадение — или нет.

— Кейн, — повторил барон. — Горст Кейн. А «Д.К.» — кто? Дрен Кейн?

— Возможно. Или — другое имя, другой Кейн. Фамилия в провинции Горм не редкая.

— Но ты думаешь, что они связаны.

— Я думаю, что вероятность — высокая. Управляющий пришёл за год до появления Дрена. Уехал — когда я предъявил Акт. Дрен — тоже исчез. Два человека, связанные схемой, исчезают одновременно. Это — не совпадение.

Барон встал. Подошёл к окну. Стоял, смотрел во двор.

— У Горста есть дом в Гормвере, — сказал он, не оборачиваясь. — Я знал. Он покупал его три года назад. На свои деньги — так он сказал. Я не спрашивал, откуда у управляющего деньги на дом в провинциальном центре.

— На какие деньги — мы можем предположить, — сказал я.

— На мои.

— На ваши.

Тишина. Барон стоял у окна. Я видел его спину — широкую, чуть ссутуленную. Спину человека, который нёс на себе имение, но не знал, что под ним — яма. Узнал — и устоял. Не сломался. Согнулся — но не сломался. Как Ворн. Другой масштаб, другие причины — но та же механика.

— Я поеду в Гормвер, — сказал я. — Скоро. Проверю казначейские записи. Найду след Дрена. Найду след Горста. Если они ещё в городе — будет проще. Если уехали — сложнее, но не невозможно.

Барон обернулся.

— Тебе нужны деньги на дорогу?

Я не ожидал. Барон — человек, у которого я только что забрал сто пятьдесят золотых имущества — предлагал деньги.

— Нет, — сказал я. — Контора покроет расходы из операционных средств. Но — спасибо.

— Возьми лошадь, — сказал барон. — Из моих. Ту, которая поспокойнее. Ворну — тоже. Лошади вернёте.

— Вы уверены?

— Ты едешь искать человека, который меня обворовывал пятнадцать лет. Лошадь — меньшее, что я могу дать.

Я смотрел на него. Месяц назад этот человек смеялся над словом «Мытарь». Две недели назад — пытался выгнать и арестовать. Неделю назад — подписал соглашение с каменным лицом. Вчера — наблюдал, как выводят его коров. Сегодня — давал лошадей.

Трансформация. Не мгновенная — поэтапная. От смеха к злости, от злости к пониманию, от понимания к принятию, от принятия к — чему? К сотрудничеству? Рано говорить. Но — к разумности.

Барон Эрдвин Тальс не был плохим человеком. Ленивым — да. Невнимательным — да. Безответственным — по факту, да. Но не плохим. Когда ему показали правду — он принял. Когда объяснили последствия — не стал прятаться. Когда забрали имущество — не мстил. Когда узнал про управляющего — не искал виноватых среди тех, кто рядом. Искал виноватого там, где он был — в Гормвере, на лошади, с чужими деньгами.

— Спасибо за лошадей, — сказал я.

Барон кивнул.

— И ещё, — добавил он.

— Да?

— Когда найдёшь Горста... — Он помедлил. — Нет, ничего. Найди. Остальное — потом.

Я понял. Он хотел сказать что-то резкое — «накажи», «верни деньги», «пусть ответит». Не сказал. Потому что — уже не тот барон, который приказывает не думая. Этот — думает. Медленно, непривычно. Но — думает.

Я вышел. Во дворе — Ворн. Ждал на скамейке у колодца. Блокнот на коленях.

— Как прошло? — спросил он.

— Барон дал лошадей. На Гормвер.

Ворн моргнул.

— Лошадей? Он... дал?

— Одолжил. Две. Тебе и мне.

— Он нас не ненавидит?

— Нет. Он ненавидит Горста.

Ворн подумал. Потом кивнул — медленно, как всегда, обрабатывая.

— Это... логично, — сказал он.

— Да.

— Горст его обворовывал. Мы — нашли. Мы — не враги. Горст — враг.

— Именно.

— Это простая логика.

— Для барона — нет. Для барона это — месяц осознания. Но он дошёл. Сам.

Ворн записал что-то в блокнот. Я не спрашивал — знал. «Барон предоставил лошадей. Отношение — изменилось. Дата, обстоятельства».

Мы сидели у колодца. Утреннее солнце. Двор имения — тише, чем месяц назад. Меньше людей, меньше шума. Но — чище. Сарай открыт, инвентарь вывезен, двор подмели. Кто-то — один из оставшихся слуг — начал заделывать трещину в стене ограды. Без приказа. Просто — заделывал.

Когда убираешь лишних людей — иногда оказывается, что нужные люди были всегда. Просто их не видели за толпой.

— Ворн, — сказал я.

— Да?

— Готовьте документы на Гормвер. Список вопросов к казначейству. Копии расписок Дрена. Копию мирового соглашения — как подтверждение наших полномочий. И — новый блокнот.

— Уже купил, — ответил Ворн. — Вчера. На последний медный.

Последний медный. Контора по вопросам фискального учёта тратила последний медный на блокнот. Не на еду, не на свечи — на блокнот. Потому что документы — важнее.

— А Лент? — спросил Ворн. — Он знает, что мы едем?

— Скажу сегодня. Ему нужно знать — он депозитарий, он держит наши документы, он — единственный контакт Конторы в Тальсе, пока нас нет.

— Я подготовлю доверенность, — сказал Ворн. — На Лента. На случай, если кто-то обратится в Контору, пока мы в Гормвере.

Доверенность. На нотариуса. Чтобы тот мог принимать обращения от имени Конторы. Ворн думал на три шага вперёд — как всегда. Я бы забыл. Он — нет.

— Подготовьте. Две копии — одна Ленту, одна нам.

— Три, — поправил Ворн. — Третья — в реестр.

— Три.

Ворн был прав. Как всегда.

Вечером я сидел в каморке. Последний вечер здесь — завтра переедем в канцелярию управляющего. Комната. Стол. Стул. Окно. Полка. Нормальное рабочее помещение. Не каморка при конюшне.

Месяц в каморке. Тридцать три дня. Сено, тюфяк, лошадь за стеной. Запах навоза и пыли. Холодно по ночам, жарко днём. Свечей — минимум. Бумаги — под тюфяком. Чернила — занятые у Ворна.

Я привык. Странно — но привык. Как привыкаешь к любому рабочему месту, если работа — интересная. В Подольске я однажды две недели работал в подвале предприятия, потому что директор не выделил кабинет. Подвал, трубы, крысы. Но розетка была — ноутбук работал. Здесь розетки не было. Но были бумага и Ворн. Достаточно.

Думал о бароне. О его трансформации. О том, как человек меняется — не от удара, а от понимания. Барон не изменился, потому что я его наказал. Он изменился, потому что увидел правду. Про Горста, про Дрена, про отца, про себя. Правда — болезненная, неудобная, стоящая тысячу золотых. Но — правда.

«Я боялся стать как отец. И стал — хуже». Фраза, которую барон произнёс за завтраком. Не для меня — для себя. Первый шаг к тому, чтобы стать лучше, — понять, что было плохо. Барон — понял.

В ФНС я видел это не раз. Директора предприятий, которые после проверки — не все, но некоторые — начинали вести дела иначе. Не из страха перед следующей проверкой. Из понимания, что беспорядок стоит дорого. Что не проверять — дороже, чем проверять. Что «авось пронесёт» — самая дорогая стратегия в мире.

Барон это понял. Месяц — и понял. Пил воду вместо вина. Считал. Спрашивал. Починил воротник.

Мелочь — воротник. Но мелочи складываются. Как два медных, возвращённые торговке. Как блокнот, купленный на последний медный. Как свеча, принесённая Ворном в первую неделю.

Маленькие правильные вещи.

Завтра — Гормвер. Новый этап. Другой масштаб. Провинциальный центр, казначейство, след Дрена и Горста. Другие люди, другие документы, другие правила.

Но принцип — тот же. Документ первичен. Остальное — следствие.

Лошадь за стеной вздохнула. В последний раз — для меня. Завтра я буду спать в комнате. С окном. Со столом. С дверью, которая запирается.

Прогресс.