Мытарь 1

Глава 3

Я проснулся до рассвета. Привычка — двадцать пять лет в ФНС приучают вставать раньше проблем.

Каморка при конюшне выглядела ещё хуже, чем вчера. Сено, тюфяк, запах лошади через стену. Потолок — необструганные доски, между которыми виднелось что-то тёмное. Не хотел думать, что именно. Зато бесплатно. Пока.

Я сел, потёр лицо. Второй день в чужом мире. Инвентаризация текущих задач: получить доступ к архиву, выяснить права класса Мытарь, разобраться с «долгом» в пятнадцать медных, который барон повесил на меня вчера за факт существования на его территории. Последний пункт раздражал профессионально. Пятнадцать медных — ерунда. Но основание взимания отсутствовало. Незаконное проживание — это что? Какой закон? Какая статья? Какой нормативный акт? Барон не уточнил. Потому что уточнять было нечего. Он просто решил — и все кивнули.

В России это называется «самоуправство». Статья триста тридцатая Уголовного кодекса. Здесь, видимо, называется «порядок вещей».

Ладно. Порядок вещей — штука гибкая. Особенно когда в архиве лежат документы, которые никто не читал восемьдесят лет.

Работаем.

Имение утром выглядело иначе, чем вечером. Вечером — шумно, людно, свита барона пила вино и ржала над Мытарем. Утром — тихо. Слуги ходили с серыми лицами. Кухарка несла котёл с кашей, придерживая крышку локтем. Конюх чистил стойло, не поднимая головы. Дворецкий стоял у входа в главный дом и смотрел в никуда с выражением человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего от утра.

Скилл «Оценка» работал сам. Я уже не удивлялся — просто фиксировал. Плащ конюха — три медных, латаный дважды, второй раз — грубо, другой ниткой. Сапоги кухарки — пять медных, подошва стёрта до тонкости пергамента. Серебряная застёжка на поясе дворецкого — одиннадцать серебряных, единственная дорогая вещь на всём первом этаже, не считая мебели.

Контраст. Хозяйство бедное, прислуга одета плохо, но дворецкий при серебре. Либо подарок, либо личные сбережения, либо ворует по мелочи. На предприятиях я видел такое часто — бухгалтер в золоте, а контора в долгах. Корреляция не стопроцентная, но отметить стоит.

Отметим.

Я вышел во двор. Утренний воздух был свежий, с привкусом дыма — где-то топили печь. Каменная кладка стен — добротная, лет пятьдесят назад была первоклассной. Сейчас — трещины, не заделанные штукатуркой. Один из столбов ворот накренился — градуса на три, не больше, но для каменной конструкции это много. Ремонт откладывается не первый год. Флюгер на башенке заржавел и показывал строго на юг вне зависимости от ветра. Сад за оградой зарос. Три яблони не обрезаны минимум два сезона. Четвёртая — засохла. Никто не убрал.

Итого: имение проедает капитал. Текущие расходы покрываются — еда есть, слуги на месте, крыша не течёт. Но инвестиций в содержание нет. Амортизация актива без восстановления. В бухгалтерских терминах — предприятие движется к банкротству. Медленно, не катастрофически, но направление очевидно.

Либо денег не хватает, либо управление плохое. Скорее всего — и то, и другое.

Архив нашёлся на первом этаже, за канцелярией. Барон разрешил вчера — слово барона здесь, видимо, закон. Мне выделили сопровождающего: молчаливый слуга с квадратной челюстью и внимательными глазами. Руки большие, привыкшие к работе тяжелее, чем сопровождение гостей. Скорее стражник, чем слуга. Соглядатай. Ладно. Пусть смотрит. Я тоже буду смотреть.

Комната маленькая — шагов пять в длину, три в ширину. Окно одно, узкое, выходит во внутренний двор. Света мало. Две деревянные полки вдоль стен, одна у окна. Пыль — слой в палец. Значит, сюда не заходили давно. Месяцы, может быть — год.

Свитки, переплетённые тетради, стопки отдельных листов. Порядка никакого — документы свалены по принципу «последний сверху». Я поднял верхний свиток с ближайшей полки. Хозяйственная запись — расход на покупку зерна, дата — три года назад. Под ним — договор аренды земельного участка, семилетней давности. Под ним — расписка на четырнадцать серебряных с неразборчивой подписью.

Хронологии — ноль. Классификации — ноль. Каталога — ноль. Любой архивариус при виде этого получил бы инфаркт. Я получил рабочее задание.

Первые полчаса — ориентация. Местная письменность читалась. Система помогла с языком, но со старыми текстами было медленнее. Буквы те же, обороты тяжелее. Как читать документы восемнадцатого века — вроде русский, а переваривать нужно каждую фразу отдельно.

Я начал перебирать системно. Левая полка, нижний ряд — с самого начала. Каждый документ — взять, прочитать заголовок, определить категорию, положить в одну из трёх стопок на столе.

Три категории: указы и законодательные акты, хозяйственные документы имения, переписка и прочее.

Указов было мало — пять свитков. Хозяйственных документов — две полные полки. Переписки — почти ничего. Барон не любил писать. Или не видел в этом смысла. Зачем писать, когда можно приказать?

Соглядатай стоял у двери. Прислонился плечом к косяку. Смотрел. Я спросил:

— Документы по сборам и податям — где обычно хранятся?

Он пожал плечами.

— Не моё дело.

Понятно. Продолжаем.

Указ нашёлся через два часа. Пожелтевший свиток на верхней полке, за стопкой хозяйственных тетрадей. Написан рукой, привыкшей к официальным документам — ровные строки, одинаковый нажим, ни одной помарки. Бумага плотная, лучше, чем остальные документы в архиве. Печать в углу — большая, красная, с гербом. Королевская, судя по размеру и оттиску. Я видел похожий герб на вывеске старосты в деревне.

Я развернул свиток на столе. Пыль поднялась облачком. Соглядатай чихнул. Я не обратил внимания.

Читал медленно. Язык старше современного — отдельные слова требовали контекста. «Мытное право» — понял сразу. «Фискальное уложение» — тоже. «Казённый интерес» — аналог «государственного интереса», судя по конструкции. Два слова пришлось спросить у соглядатая. Он ответил — коротко, неохотно, но точно. Видимо, грамотный. Ему велели помогать. Он помогал.

Содержание указа я перечитал трижды. Потом сел на пыльный табурет и перечитал ещё раз.

«Указ о правах и обязанностях мытного сборщика. Год сто сорок второй от основания Валмара.

Мытарь есть уполномоченный представитель казны, наделённый правом действовать от её имени в вопросах сборов, недоимок и фискальных нарушений.

Мытарь имеет право: составлять Акты о нарушениях налогового и мытного законодательства; требовать доступ к финансовой документации любого субъекта, осуществляющего хозяйственную деятельность; проводить проверку хозяйственной деятельности в пределах своей юрисдикции; взыскивать задолженность перед казной при наличии юридического основания.

Мытарь не требует отдельного назначения при наличии системного класса. Системный класс является достаточным основанием полномочий.

Воспрепятствование деятельности Мытаря приравнивается к воспрепятствованию деятельности казны и преследуется в судебном порядке».

Я положил свиток на стол. Аккуратно, двумя руками.

Тишина в комнате стала другой. Или мне показалось.

Итого. У меня есть мандат. Не назначенный кем-то, не выданный в канцелярии под расписку — присвоенный Системой и подтверждённый королевским указом. Два независимых основания. Я могу проверять. Я могу составлять акты. Я могу требовать документы. Я могу взыскивать.

Восемьдесят лет этот указ лежал в пыльном архиве. Никто его не отменял — я проверил остальные четыре свитка, ни в одном не было ссылки на отмену. Никто им не пользовался. Потому что Мытарей не было — класс появляется раз в поколение, и последний, видимо, давно умер или ушёл на покой.

А теперь появился новый. Без денег, без связей, в каморке при конюшне. И первое, что он сделал — полез в архив.

В ФНС нас этому учили на первом месяце работы. Прежде чем проверять — изучи нормативную базу. Знай свои полномочия. Не полагайся на чужие слова. Читай первоисточники. Это звучит банально. Но девяносто процентов людей не делают даже этого. Барон не читал этот указ. Его управляющий — не читал. Писарь, может быть, читал, но не понял значения. А я — прочитал. И понял.

Разница между «прочитал» и «не прочитал» иногда стоит восемьсот золотых. Но об этом позже.

Соглядатай смотрел на меня. Я аккуратно свернул свиток и положил обратно на полку. Запомнил точно: верхняя полка, третий свиток слева, за тетрадями. Этот документ мне ещё понадобится. Не один раз.

Следующие четыре часа я провёл в хозяйственных документах. Это была привычная работа — как камеральная проверка, только вместо налоговых деклараций и выписок из ЕГРЮЛ передо мной лежали тетради с записями о доходах и расходах имения барона Тальса.

Структура понятная. Доходы: подати с крестьян — фиксированная сумма с каждого двора, раз в год. Аренда земли — шесть арендаторов, суммы разные. Продажа урожая — нерегулярно, в зависимости от сезона. Дополнительно — сбор за использование баронского моста через речку. Мелочь, но стабильная.

Расходы: содержание имения, жалованье слугам и стражникам, закупки продовольствия в неурожайные месяцы, ремонт — последняя запись о ремонте датировалась четырьмя годами ранее. Отсюда трещины и ржавый флюгер. Ещё — «представительские расходы», формулировка знакомая. Вино для приёмов, видимо.

Баланс вёлся грубо. Суммы округлены — «около тридцати золотых», «примерно сорок». Даты приблизительные — «весной», «после уборки». Почерк менялся: старые записи — аккуратные, ровные, явно другой писарь. Последние три-четыре года — почерк мельче, торопливее. Возможно, тот самый тощий парень с бумагами, которого я видел при бароне.

Но логика та же, что везде. Доход минус расход. Если больше нуля — хорошо. Если меньше — плохо. Последние два года — меньше. Барон тратил больше, чем зарабатывал. Не катастрофически, но устойчиво. Тренд негативный.

Я это видел, но искал конкретное. Любые записи о платежах в казну. Подати, сборы, мыто — что угодно, что перечислялось куда-то наверх, за пределы имения.

Нашёл.

В одной из тетрадей, ближе к концу — записи за последние двенадцать лет. Раз в год, примерно в одно время, осенью после сбора урожая. Одинаковая формулировка: «Передано мытных сборов агенту казначейства Дрену». Суммы разные, от пятидесяти до восьмидесяти золотых в год. Подпись барона — широкая, размашистая. Подпись Дрена — мелкая, аккуратная. Всё чинно.

Двенадцать строк за двенадцать лет. Одна и та же схема.

Я перелистал дальше назад. Тринадцать лет назад — записей о мыте нет. Четырнадцать лет — тоже нет. Пятнадцать — чисто. Значит, до появления Дрена барон не платил мыта вообще. Ни копейки. Ни медного. Тринадцать лет — пусто. Потом появился агент и начал собирать.

Вопросов сразу три.

Первый: почему тринадцать лет никто не собирал? Либо не было сборщика, либо барон был освобождён от мыта. Второе — маловероятно: указ чётко говорил, что мыто обязательно для всех субъектов хозяйственной деятельности. Скорее первое — некому было собирать.

Второй: поступили ли деньги Дрена в казну? Ответа в архиве барона быть не могло. Здесь только одна сторона транзакции. Барон отдавал — это задокументировано. Что Дрен делал дальше — неизвестно.

Третий: правильные ли суммы платил барон? И вот тут стало интересно.

В приложении к указу — мелким шрифтом, на оборотной стороне свитка — была таблица ставок. Мыто исчислялось как доля от торгового оборота субъекта. Точный расчёт без полных данных о погодовых оборотах я сделать не мог — для этого нужны детальные торговые книги, а не общие записи из хозяйственных тетрадей. Но даже грубая прикидка показывала: за двенадцать лет набегала сумма в сотни золотых. Серьёзная.

Барон платил от пятидесяти до восьмидесяти в год. Должен был — больше. Насколько больше — покажет точный расчёт. Но это не главная проблема.

Главная проблема — казначейская печать. Её не было. На расписках стояла личная печать Дрена — маленькая, с инициалами «Д.К.». Настоящий агент казначейства использует казённую печать. Это базовая процедура. Её отсутствие означает одно из двух: либо процедура здесь другая и личная печать допустима, либо Дрен — не агент казначейства.

Если второе — то деньги в казну не поступали вообще. Ни одного медного. Дрен приезжал, забирал, оставлял расписку с личной печатью — и уезжал. Куда уезжал — с деньгами барона в кармане.

Классическая схема. Я видел такое десятки раз в России. Посредник встаёт между плательщиком и казной. Представляется агентом. Собирает деньги. В бюджет не передаёт — ничего. Плательщик спокоен: у него расписки, он «заплатил». Казна не знает: её никто не уведомил. Посредник богатеет. Тишина.

Суммы Дрен держал скромными намеренно — не из доброты, а из расчёта. Чем меньше просишь — тем меньше вопросов. Пятьдесят золотых в год барон отдавал не глядя. Двести — задумался бы. Начал бы проверять. А проверять Дрену было не нужно.

Я закрыл тетрадь. Потёр переносицу.

Итого: двенадцать лет неуплаты мытного сбора в казну. Платежи через посредника, казначейская печать отсутствует, поступление в казну не подтверждено.

Сумма — значительная. Точную цифру я пока не мог определить. Нужны данные о реальных торговых оборотах за каждый год, а к ним доступа не было. Нужна действующая ставка — не та, что в указе восьмидесятилетней давности, а текущая, если она менялась.

Но направление ясное. Барон Эрдвин Тальс, весёлый человек с обтрёпанным воротником, который вчера смеялся над словом «Мытарь» — должник казны. Крупный должник. Не потому что злодей. Потому что не проверял, кому платит и сколько.

Незнание закона не освобождает от ответственности. Это не я придумал. Это общий принцип.

Записал.

Обед мне принесли в архив — миску каши и кружку воды. Каша была жидкая, без масла. Вода тёплая. Я оценил обед в полтора медных. Скилл работал даже на еде. Полезно, но странно — как если бы внутренний калькулятор включался на каждый предмет в поле зрения.

Соглядатай тоже ел. Свою кашу — гуще. С куском хлеба. Иерархия кормления: стражнику — лучше, чем гостю при конюшне. Логично. Я не возражал.

После обеда вернулся к документам. Теперь искал конкретное — всё, что касалось агента Дрена. Любые упоминания: расписки, письма, записки, ссылки в хозяйственных документах.

Нашёл немного. Дрен появлялся раз в год, осенью. Приезжал на лошади — есть запись о расходах на овёс для «лошади казначейского агента». Забирал деньги. Оставлял расписку. Уезжал в тот же день. Никогда не оставался на ночь.

Расписки стандартные. «Получено от барона Тальса мытных сборов в размере...» — сумма, дата, подпись. Печать личная, без герба казначейства. Бумага обычная — не казённая. Формулировки одинаковые из года в год, как под копирку.

Я разложил все двенадцать расписок на столе. Хронологически, слева направо. Посмотрел.

Суммы: 52, 55, 58, 60, 63, 65, 68, 70, 72, 75, 78, 80. Арифметическая прогрессия. Рост — примерно три золотых в год. Ровно, красиво, как по графику.

Проблема: реальный торговый оборот не растёт так. Он колеблется — урожайный год, неурожайный, цены на зерно скачут. А суммы мыта у Дрена росли линейно. Это значит, что суммы определялись не от оборота, а произвольно. Дрен просто брал столько, сколько считал нужным, и прибавлял каждый год чуть-чуть, чтобы выглядело правдоподобно.

Профессиональная работа. Не гениальная, но аккуратная. Он не жадничал. Не просил слишком много. Не привлекал внимания. Двенадцать лет подряд — без единого вопроса.

Потому что вопросы задавать было некому. Мытарей нет. Казначейство далеко. Барону удобно — платит, забывает до следующего года. Всем хорошо. Кроме казны.

Последняя деталь. Расписки подписывал не только Дрен. На каждой стояла вторая подпись — управляющего имением. Не барона, а именно управляющего. Это означало, что деньги передавал управляющий, не барон лично. Барон, вероятно, даже не видел Дрена — просто подписывал тетрадь, когда управляющий говорил «заплатили».

Управляющий. Тот самый, которого я вчера видел в зале — седой, с тяжёлым взглядом, стоял рядом с бароном. Знал ли он о схеме? Был ли в доле? Или просто выполнял распоряжения?

Деталь. Возможно, ничего не значит. Возможно — след.

Я аккуратно собрал расписки. Положил обратно. Точный порядок запомнил.

К концу дня соглядатай начал нервничать. Я видел это по мелочам: переступал с ноги на ногу, дважды выходил и возвращался, один раз посмотрел на мои записи через плечо. Записи были на языке, который он понимал, но почерк я намеренно делал мелким. Привычка из ФНС — рабочие заметки пишутся так, чтобы читать мог только автор.

Я работал. Выписывал суммы, даты, имена. Сопоставлял доходы имения из хозяйственных тетрадей с суммами, которые забирал Дрен. Строил таблицу — грубую, без электронных таблиц и калькулятора, на бумаге, столбиками.

Соглядатай не выдержал.

— Вы что-то ищете, — сказал он. Не вопрос.

— Я изучаю документацию, — ответил я, не поднимая головы. — Мне разрешили.

— Барон разрешил читать. Не выписывать.

Я поднял голову. Посмотрел на него. Спокойно, без вызова. Ровный тон — чем тяжелее ситуация, тем ровнее голос. Привычка.

— Я Мытарь. Согласно Королевскому указу сто сорок второго года, статья вторая, я имею право доступа к финансовой документации любого субъекта, осуществляющего хозяйственную деятельность. Это включает право делать выписки, копии и расчёты на основании предоставленных документов. Если у вас есть возражения — передайте их барону в письменной форме. Я подожду ответа.

Долгая пауза. Соглядатай не знал, что такое Королевский указ сто сорок второго года. Я тоже не знал о нём до сегодняшнего утра. Разница в том, что я его прочитал, а он — нет.

— Ладно, — сказал он наконец.

— Благодарю, — сказал я. И продолжил писать.

В ФНС этот приём называется «задавить нормативкой». Работает везде. Человек, который цитирует конкретный закон с номером статьи, автоматически воспринимается как тот, кто знает больше. Даже если цитирует по памяти и слегка неточно. Главное — уверенность и конкретика. «Закон говорит» — слабо. «Статья вторая указа сто сорок второго года» — убедительно.

Соглядатай сел обратно. Больше не мешал.

Через час он вышел. Вернулся через десять минут — не один. За ним стоял управляющий. Тот самый — седой, тяжёлый взгляд, руки за спиной.

Управляющий вошёл в архив. Посмотрел на стол, где лежали раскрытые тетради. На мои записи. На меня.

— Мне сказали, вы делаете выписки из документов имения, — произнёс он. Голос спокойный, но в спокойствии было давление. Привык, что люди под этим давлением прогибаются.

— Верно, — ответил я. — Изучаю финансовую документацию. Имею право по Королевскому указу сто сорок второго года.

— Я не знаком с этим указом.

— Он в архиве. Верхняя полка, третий свиток слева. Могу показать.

Пауза. Управляющий смотрел на меня. Я смотрел на управляющего. Никто не мигнул. В ФНС на предприятиях бывали моменты, когда главный бухгалтер заходил в комнату, где работает инспектор, и пытался понять, что именно инспектор нашёл. Лицо управляющего выражало то же самое. Не страх — пока. Настороженность.

— Барон разрешил вам читать, — сказал он наконец. — Но я хотел бы знать, что именно вас интересует.

— Мытные сборы, — сказал я прямо. Не было смысла скрывать. — Я Мытарь. Это моя область.

Что-то в его лице изменилось. Мелочь — чуть сузились глаза, чуть напряглись скулы. Микровыражение. На допросах налоговых уклонистов я видел такие десятки раз. Это не страх. Это расчёт: что именно он знает, и чем это мне грозит.

— Мытные сборы в порядке, — сказал управляющий. — Агент казначейства забирает их ежегодно.

— Благодарю за информацию, — ответил я.

Он постоял ещё секунду. Повернулся. Вышел. Соглядатай остался.

Интересно. Управляющий знает про Дрена. Назвал его «агентом казначейства» — та же формулировка, что в расписках. Сказал «в порядке» — значит, считает тему закрытой. Или хочет, чтобы я так считал.

Но его лицо при слове «мытные» говорило другое. Там была не уверенность. Там был контроль.

Отметим. Управляющий — в поле внимания. Не объект проверки пока. Но — в поле.

К вечеру у меня было достаточно. Не для Акта — для этого нужны точные расчёты, нотариальная заверка и понимание местной процедуры взыскания. Но для первичной оценки ситуации — хватало.

Я сел на табурет, разложил свои записи. Три листа, исписанные с обеих сторон. Систематизировал.

Факты. Барон Тальс не платил мыто в казну — ни одного подтверждённого платежа за двенадцать лет. Платил через посредника Дрена, но суммы подозрительно ровные — растут линейно, а не в корреляции с оборотом. Казначейская печать на расписках Дрена отсутствует. Подписи управляющего на всех расписках.

Предварительная оценка недоимки — сотни золотых. Точная сумма — после расчёта. Плюс пеня, если она здесь начисляется.

Это при ликвидных средствах барона, которые я оценивал — очень грубо, по состоянию хозяйства — в пятьдесят-семьдесят золотых. Несоответствие активов и обязательств. Классика.

Чего я не знал. Поступили ли деньги Дрена в казну — нужна встречная проверка, доступа к казначейским записям у меня нет. Какова реальная действующая ставка мыта — указ мог быть изменён позднейшими нормативными актами. Есть ли срок давности по налоговым недоимкам в местном праве — если есть, часть суммы может быть списана. Действует ли указ до сих пор или отменён — ключевой вопрос. Если отменён, у меня нет полномочий. Если действует — есть.

Последний вопрос можно проверить только в более крупном архиве. Или спросить у кого-то, кто разбирается в местных законах. Нотариус — если он есть в деревне. Или юрист. Или — тот самый писарь.

Я вспомнил его. Тощий, светловолосый, в очках. Сидел рядом с бароном вчера вечером. Все смеялись — он записывал. Не участвовал в общем веселье. Работал.

Люди, которые записывают вместо того чтобы смеяться, бывают двух типов. Первый — бездумные исполнители, пишут потому что велено. Второй — те, кто понимает, что запись важнее смеха. Второй тип встречается реже. Но именно он мне нужен.

Кроме того, он — писарь имения. Он ведёт эти тетради. Он видит цифры каждый день. Если в хозяйстве есть аномалии — он их видел. Вопрос: заметил ли? И если заметил — промолчал или нет?

Завтра найду его. Поговорю.

Я убрал свои записи в карман. Единственный ценный актив за два дня в Эрдане — три листа с цифрами и ссылками. В ФНС с этого начинались дела, от которых потом трясло целые холдинги. Три листа рабочих заметок инспектора — страшнее повестки в суд. Потому что повестка — это процедура. А три листа — это когда инспектор уже посчитал и знает сумму.

Здесь масштаб поменьше. Деревня, не холдинг. Барон, не генеральный директор. Но принцип тот же. Документ первичен. Всё остальное — следствие.

Вышел из архива. Соглядатай закрыл дверь на ключ. Посмотрел на меня. Я кивнул — спасибо, мол, за компанию. Он не ответил. Ушёл в сторону главного дома. Докладывать — я был уверен.

Пусть докладывает. Я читал документы. Имел право. И завтра приду снова.

Во дворе я столкнулся с писарем. Буквально — он шёл навстречу с охапкой тетрадей, не смотрел перед собой, и мы едва не столкнулись лбами. Тетради посыпались. Я наклонился, поднял две. Он — остальные.

— Простите, — сказал он. Голос тихий, немного нервный.

— Ничего. — Я протянул ему тетради. Он взял. Пальцы в чернилах — хронически, как у человека, который пишет весь день.

Мы посмотрели друг на друга. Вблизи он выглядел ещё моложе, чем мне показалось вчера. Лет двадцать два, не больше. Очки с толстыми стёклами. Лицо с выражением лёгкой тревоги — не ситуативной, а постоянной. Знаю такой тип. В бухгалтериях их много. Люди, которые переживают за каждую цифру.

— Вы тот Мытарь? — спросил он.

— Да.

— Я Ворн. Писарь.

— Алексей.

Пауза. Он прижал тетради к груди, как будто защищал их. Потом кивнул и пошёл дальше. Я посмотрел ему вслед. Торопливая походка, чуть сутулая спина. Тетради он нёс как нечто ценное — не как макулатуру, а как материал.

Ворн. Запомнил.

В каморке я лёг на тюфяк. Посмотрел в потолок. Темнело быстро — свечей мне не выдали, а просить не хотелось. Ладно. Думать можно и в темноте.

Два дня назад я лежал на рыночной площади без имени, без денег, без понимания, где я и что происходит. Сегодня у меня есть: зарегистрированный класс Мытарь, права по королевскому указу, три листа предварительных расчётов по налоговому нарушению местного барона и понимание, что происходит. Понимание — самый ценный актив в списке.

Прогресс.

Вспомнил о примечании Системы. «Объект: Эрдан. Статус задолженности: активен». Оно висело в памяти, как незакрытая задача в таск-менеджере. Раздражало. Но приоритеты расставлены. Сначала — то, что перед носом. Барон, его мыто, его Дрен. Большие задачи решаются после маленьких. Не наоборот.

Завтра: найти писаря, поговорить. Узнать про процедуру составления Акта. Выяснить, есть ли в деревне нотариус. Начать расчёт точной суммы недоимки.

Потом — к барону. С документами.

Уснул быстро. Сено пахло пылью и лошадью. На предприятиях в промзоне Подольска бывало хуже.