На арене со львами

ГАЗЕТЧИК I

Морган опаздывал. Это было досадно, тем более что полчаса, попусту потерянные у Кокрофта в Белом доме, фактически означали, что потерян был целый час. С высокомерным равнодушием, на какое не дает права даже пост специального помощника президента, Кокрофт полчаса продержал его в приемной, а потом не сказал ровно ничего. Морган предвидел это и все же досадовал, злился, поскольку Кокрофт внушал ему неприязнь, острую и безотчетную, какую люди самоуверенные вызывают у тех, кто склонен сомневаться в себе.

Морган помедлил у края тротуара на Кей-стрит, с опаской глядя, как металлической лавиной ползут на запад, к Джорджтауну, автобусы, такси, грузовики, частные автомобили. Мимо проехал дряхлый автобус, фырча, изрыгая густую, вонючую струю и кренясь под бременем человеческого груза; из грязных окон на Моргана невидящими глазами смотрели бессмысленные лица. На колченогом металлическом лотке беспорядочной кипой лежал вечерний выпуск «Ивнинг стар». ПРЕЗИДЕНТ НАЗНАЧАЕТ НОВОГО ДИРЕКТОРА ЦРУ! — кричали заголовки. Досада Моргана росла, глумливо питаемая, в придачу к чванному молчанию Кокрофта, еще и назойливым беспокойством за гранью сознания, недоступной для памяти; словно шаришь в бесчисленных папках, стараясь отыскать бумагу, которая никак не попадается в руки.

По мостовой, почти впритирку к тротуару, где стоял Морган, робко пробирался пыльный автофургон; впереди сидели двое, мужчина и женщина, за ними — девочка и малыш в конфедератских шапочках, а позади громоздился багаж. Мужчина в пестрой летней рубашке, вытянув шею, вглядывался в уличные указатели, женщина рассматривала большой план Вашингтона; несмотря на гнетущую жару, она повязала голову платком, прикрывая бигуди. По всем приметам можно было точно сказать, что это туристы. Когда машина поравнялась с ним, дали красный свет; табун автомобилей на Кей-стрит остановился; другой такой же с грохотом и лязгом двинулся по Коннектикут-авеню в сторону Кливлендского парка и Чеви-Чейс. Морган обошел фургон сзади, ноги ему обдало смрадным выхлопным дыханием, и он, отметив про себя, что, если судить по номерным знакам, туристы приехали из Миссури, быстро перешел на другую сторону.

В душе Морган питал слабость к туристским семьям; есть что-то трогательное, думал он, когда родители, с трудом выкраивая время и деньги, везут своих большеглазых, доверчивых ребятишек в столицу, где в зыбкой действительности сегодняшнего дня ищут успокоения среди памятников старины. Во время такой вот традиционной поездки он сам впервые увидел в детстве огромный белый купол Капитолия на фоне чистого вечернего неба и богоподобный, задумчивый лик Линкольна, навеки сомкнувшего уста пред людской скверной и людским милосердием.

Морган давно уже был не турист в Вашингтоне. Он был — по крайней мере больше, чем где-нибудь еще, — дома в этом избранном им для себя городе памятников и живых людей. Осененный значительностью, как представитель солидной газеты, он уверенно, хотя и с оглядкой, расхаживал по Вашингтону, по этим мраморным джунглям непримиримых интересов, среди смешения минувшей истории и новых надежд. Он знал цену ненасытным честолюбцам, без устали рыщущим по столичным лабиринтам, и уж тем более не обманывался относительно себя самого. Годами он не бывал у памятников Линкольну или Джефферсону, зато знал, как быстрей и удобней пройти от одного крыла Капитолия до другого, минуя величественную Ротонду, куда тянулись за экскурсоводами толпы посетителей. Даже туристам лучше, чем ему, знаком был вид, который открывается с памятника Вашингтону; Морган же лучше знал, как выглядит Овальный кабинет, как туда лучше попасть, и уверенно находил путь в здании госдепартамента и таких закоулках Пентагона, где туристов не бывало в помине.

Морган знал, кто вершит судьбы и ворочает делами за бесстрастными фасадами «Федерального треугольника» и обманчиво прозрачными стеклами Коммерческого Центра; он не один год изучал приливы и отливы власти, неотвратимые, как и те приливы, которым в зависимости от времени года подчиняется поток транспорта на Пенсильвания-авеню. Он мог отменить деловую встречу, чтобы позавтракать с одним сенатором; другое он избегал на приеме, и если правда — хотя Морган склонен был в этом сомневаться,— что можно уследить за истинным положением дел в палате представителей, зная десятерых ее членов, Морган убедился на горьком опыте, что главное здесь — правильно выбрать этих десятерых, и он тратил немало времени постоянно пересматривая свой список. Он водил знакомство с секретарями помощников сенаторов и мелкими служащими, которые могли ускорить или задержать ход событий и объяснить ему что к чему скорей, нежели члены правительства и советники президента. Сенаторы, конгрессмены, президенты, члены кабинета приходили и уходили, как приходят и уходят туристы, но памятники и чиновники оставались, и с ними оставался Морган. В некотором смысле Морган был и то и другое, потому что, подобно памятнику, был непреходяще зрим и, подобно чиновнику, непреходяще неприкосновенен.

А все же черт бы побрал этого Кокрофта, подумал Морган. Вокруг бурлила жизнь, преследуя его до дверей здания, где он служил, залпами выхлопных труб и запахом бензина; он взмок под беспощадным солнцем, которое изливало жгучие косые лучи на асфальт, и бетон, и металл, и стекло, и на согбенных, торопливо снующих мимо людей. Из домов выходили все новые люди и, как ныряльщики, осторожно ступающие по трамплину, опасливо мешкали, прежде чем окунуться в зной, и шум, и смрад летнего вечера, густыми потоками затопивший город. В Моргане просыпалось привычное беспокойство газетчика при виде явственных признаков того, что день на исходе, что времени в обрез, — беспокойство, которое за столько лет стало чем-то неотъемлемым в его жизни, как тысяча привычных забот, обязанностей, взаимоотношений; ему было даже приятно — в нем жило сознание своей исключительности, он знал, что день у него построен в порядке, обратном обычному: напряженность, неотложность медленно нарастают к вечеру, когда благоразумные люди спешат посидеть в своем садике с бокалом мартини или сыграть в Сент-Олбансе вечернюю партию в теннис.

Надо было плюнуть да уйти от Кокрофта думал Морган проходя через вестибюль, обдуваемый струей кондиционированного воздуха, где трещали, как сороки, две косматые девицы с толстыми голыми ляжками. Но он не позволял себе быть грубым даже с такими, как этот скот Кокрофт, хотя они иного не заслуживали, эти отпрыски безупречных семейств обладатели внушительных послужных списков.

— Полжизни угробил, дожидаясь этого чертова лифта,— сказал Морган уборщику, который небрежно водил грязной шваброй по линолеуму, раскрашенному под мрамор.

— Уж это точно, приятель,— не взглянув на него, отозвался уборщик.

А еще полжизни — дожидаясь Кокрофта, подумал Морган. Он думал это и знал, что все равно не мог бы проучить Кокрофта, да и никого другого из этих надутых индюков в Белом доме, привыкших воротить нос от простых смертных.

С восьмого этажа спустились на лифте два репортера из тех, которые добывают материал в кулуарах конгресса. «Бюджетная комиссия»,— сказал один, выходя из лифта, а другой, с сигарой во рту, промычал: «Да, в этом году она особенно активна», — и оба удалились в облаке табачного дыма, унося с собой свои заботы. Морган вошел в лифт, нажал кнопку с цифрой пять, и створки дверей начали смыкаться, суживая поле его зрения, словно это был режиссерский прием в новом фильме, пока створки эти не скрыли из вида и вестибюль, и нерадивого уборщика.

Разумеется, у Моргана — дух крепких гаванских сигар, оставленный репортерами, вновь подхлестнул его досаду — было довольно власти, чтобы принудить даже Кокрофта относиться к себе почтительно, но не в том было дело. Надо сказать, Кокрофт, как бы по праву, ниспосланному свыше, заставлял ждать всех, кроме самого президента, это — во-первых, а во-вторых, за редким исключением, он вообще не принимал журналистов, будь то сотрудники или конкуренты Моргана. И не столь уж был Морган честен и высоконравствен — слова эти вызывали в нем смутную тревогу, как отголоски старых методистских гимнов из времен его юности,— чтобы не использовать свою власть в личных целях; впрочем, дело было опять-таки не в том. Конечно же, как он не раз говорил на семинарских занятиях, он никогда намеренно не искажал факты в своих статьях; но он знал, как это было бы легко, с каким успехом полуправду можно было выдать за правду, поскольку правда в мире Моргана была понятием по меньшей мере растяжимым и, вероятно, неоднозначным; а если так, мог ли он быть вполне уверен в собственных ее истолкованиях? Но даже и не в этом заключалось дело; просто для Моргана главное было не придавать чрезмерного значения пронырам вроде Кокрофта и не слишком вникать в их махинации.

Кто-то — Годар или, быть может, Уэллес — медленно раздвинул вертикальные створки, и в проеме вместо вестибюля с уборщиком появилась Джейни у редакционного коммутатора. Морган вышел из лифта, встал в позу и произнес:

— Знают ли эти несчастные, с кем говорят?

Руки Джейни, как умирающие птицы, вспархивали и опускались на кнопки и переключатели.

— Сейчас их будем убивать или после? — сказала она, обращаясь к аппарату.

— Сейчас.

Морган и Джейни были страстные поклонники Лотты Ленья, что обнаружилось несколько лет назад ночью, когда они, пьяные, лежали вдвоем у нее дома, куда он, измученный частыми семейными неурядицами, бездумно забрел и застал Джейпи уже хмельной от джина и вожделения.

— Девочка, ты не соединишь меня с этим гадом из Белого дома?

— С Реем Биллингсом? Сию минуту.

Ей не требовалось объяснять, что он имеет в виду пресс-секретаря президента.

Джейни протянула ему узкий желтый листок.

— Просили передать.

Морган, наморща нос, взял листок. За долгие годы он не сумел преодолеть в себе неприязнь к телефону, вечно приносившему ему известия, без которых было куда спокойнее, и тянувшего из него по мелочам драгоценные силы души, хотя это было ни к чему и никогда не оправдывалось. Впрочем, жизнь редко считается с особенностями душевного склада. Позвоните Кэти Андерсон. В листке услужливо значился код округа и телефонный номер.

— Когда звонили?

Джейни беспомощно покачала головой. Она была никудышняя телефонистка, но Морган знал, что лишь работа дает ей возможность платить за уроки пения, из которых все равно никогда ничего не выйдет, судя по режущим слух руладам, которые так часто слышались из дамской уборной. Кроме того, он не без стыда сознавал, что может когда угодно вновь прийти к ней домой, хотя с тех пор не приходил ни разу.

Отдел новостей был почти безлюден, и Морган, взглянув на электрические часы, убедился, что опоздал даже больше, чем полагал, а в памяти неким призрачным желтым листком по-прежнему маячило то неуловимое, что рождало в нем беспокойны зуд. Он сунул листок с телефонным номером в карман рубашки и по длинному проходу между захламленными столами под стрекот пишущих машинок, направился к столу Холперина, размышляя, кто же именно хочет с ним поговорить, Кэти или же сам Хант Андерсон. В последнее время почти всеми делами мужа в сенате ведала Кэти. Вероятно, все-таки это Хант, решил Морган, но он не был сейчас расположен сострадать на расстоянии, по телефонным проводам, да и вообще с некоторых пор ему невыносимо стало следить, как Хант Андерсон катится вниз.

Холперин взглянул на него и пожал плечами.

— Дохлый номер,— сказал он.

— А тут еще Кокрофт, чтоб его, тоже как воды в рот набрал.— Морган снял с себя легкий пиджак, рубашка липла к спине.— Да и когда он что говорил?

— Даже в комиссии по вооруженным силам не знают, кого нам прочат, и там это, кстати, никого не радует.

Холперин, опытный репортер, писал о конгрессе; он писал о том, что происходит в конгрессе, так давно, что был не только внешне похож на конгрессмена от штата Айовы, но даже думал, как конгрессмен от Айовы, а потому в принципе недолюбливал президентов и госдепартамент и свой отпуск всякий раз намеренно приурочивал ко дню рождения Линкольна.

Морган сел на свободный стул у соседнего стола.

— Слушай, Джо, должен я хоть что-нибудь да написать!

Человек, который остервенело стучал на пишущей машинке нодле дверей, оглянулся.

— Лучше помоги сообразить, что мне писать.

В конце концов наверняка они это дело и раздуют, и шумиху поднимут, как всегда поднимают шумиху вокруг Кокрофта и Биллингса, комиссии по вооруженным силам и прочих колес государственной машины. В конце концов они с Холперином и Джо состряпают нечто мнимо серьезное, внушат людям, будто это новое назначение имеет глубокий смысл; не они ли точно так же удовлетворяли потребность людей видеть смысл в тысяче случайных имен и событий? Не к этому ли сводилась вся их работа, и они делали ее исправно — на то они и были профессионалы.

Подошел худой и угрюмый Джо, оперся о стол Холперина. Он провел не один год в Советском Союзе, а теперь писал о госдепартаменте и держал у себя на столе целые кипы «Правды» и «Известий». Недавно Морган исхлопотал для него разрешение изучать по системе Берлица китайский язык в рабочее время, за счет компании, хотя в городе острили, что Джо и по-английски пишет так, будто это перевод с русского.

— В жизни не видал такой скрытности,— сказал Морган.— Холперин говорит, что в комиссии не знают ровно ничего, а я прочесал весь Белый дом, и тоже ничего. Как там по твоей части?

— Ни черта. Сами у меня спрашивают. Только что из Пенагона звонил Шелли. Говорит, ни из кого не выжать ни звука, даже из тех, кто всегда хоть что-то да скажет.

— Никак не пойму, зачем Белый дом объявил, что назначение огласят завтра. — Холперин взял курительную трубку и прикусил ее боковыми зубами, щербатыми от привычки вечно грызть мундштук; он давно наловчился разговаривать так, что трубка во рту оставалась совершенно неподвижной. — Зачем разжигать нетерпение, если решено разводить такую таинственность?

— Потому и разжигают,— сказал Морган. — Тем более что этот паразит,— Морган по обыкновению имел в виду президента,— этот паразит наверняка втихомолку радуется, глядя, как газетчики попусту расшибают себе лбы. Все они там рады-радешеньки.

— Возможно, что-то в последнюю минуту застопорилось,— сказал Джо. — Такая должность — не подарочек. Возможно, не сумели столковаться.

За годы, проведенные в Москве, он стал мнителен, ему всюду мерещились заговоры, тайны, незримые силы, готовые нанести ответный удар.

Морган покачал головой.

— Такое мы унюхали бы сразу. Кое-кому из пачкунов в Белом доме известно, кого назначат: я это чуял по разговорам. Лонгли говорил, президент всех запугал до полусмерти, боится утечки информации. Попытаю еще счастье с Биллингсом, только проку все равно не будет.

— Эх, старая история! — Холперин вынул трубку изо рта и заглянул в ее черное нутро.— Но ведь не каждый день назначают директора ЦРУ! Кто-нибудь уж точно поднимет волну,— если не консерваторы, то, стало быть, либералы. Президент, вероятно, не хочет, чтоб страсти на Капитолийском холме разгорелись еще до того, как он огласит имя кандидата.

Холперину страсти на Капитолийском холме представлялись неодолимой силой, противиться которой способен лишь безумец.

Морган встал.

— Ладно, в крайнем случае всегда есть возможность тиснуть какую-нибудь муть: ОЖИДАЕТСЯ ВАЖНОЕ НАЗНАЧЕНИЕ, КОТ В МЕШКЕ, ВАШИНГТОН БЕЗУМСТВУЕТ. Если уж вы, ребята, не можете выручить, что еще остается мне?

Он хлопнул Холперина по плечу и подмигнул Джо, презирая себя за то, что корчит свойского малого, но он не умел вести себя иначе с тем, кто был ему безразличен.

— Биллингс на проводе. — Голос Джейни ворвался в двери с такою силой, что задребезжали оконные стекла.— От себя будете разговаривать или отсюда?

Морган указал на дверь своего кабинета и двинулся туда. Мимоходом он тронул за плечо Билла Уоттса и бросил ворчливо:

— Кончать пора, ты засиделся.

Уоттс страдал сердечными приступами.

Потом он снова остановился, тронул за плечо девушку в больших уродливых очках, которая сосредоточенно разглядывала лист бумаги, заправленный в машинку.

— Если это такой же блеск, как то, что ты выдала утром, с меня причитается выпивка.

Она взглянула на него с привычной улыбкой, но глаза, огромные за толстыми стеклами очков, оставались серьезны.

— Жаль, не читали вы вторую половину,— сказала она.— Все краски стерли к чертям собачьим.

— Ух, бандюги,— беззлобно сказал Морган, уже обмякнув в успокаивающей обстановке, среди обыденных вечерних дел.

Он перекинул пиджак через плечо и вдоль столов пошел дальше, к дверям своего кабинета. В знак приветствия он наставил палец на Келлера, который, как обычно, говорил по телефону. У кого вся жизнь проходит на телефоне, тот на телефоне и умрет, любил повторять Морган. Не отнимая от уха трубки, Келлер прикрыл ее рукой.

— Джон О. Бакли из Окленда. Утверждает, что ему и не заикались насчет этой должности, да он и не согласился бы никогда.

— И то слава богу,— сказал Морган.

В кабинете у большого письменного стола, который он, по собственному нечистосердечному признанию, не способен был содержать в порядке, стояла Натали в своей любимой позе— прижимая щекой к плечу трубку его телефона, полуобняв себя левой рукой, так что ладонь покоилась на правом бедре, а по лицу ее скользила тонкая, насмешливая улыбка, которую, как полагал Морган, она репетировала перед зеркалом каждый день,— улыбка эта означала, что она-то видит его насквозь, как никто другой, и просто удивительно, отчего все остальные так слепы.

— Соединили вас наконец с Биллингсом, — сказала она.

Морган брезгливо покосился на телефон и нарочито долго возился, вешая пиджак.

— Уже два раза имел удовольствие говорить с этим сукиным сыном,— сказал он.— Махнем с тобой лучше на Ямайку.

— Может — на Барбадос, тогда подумаю.

Морган взял трубку, которую она не отнимала от плеча. Пальцы скользнули по ее блузке; горячая дрожь пронизала его изнутри, глубоко вторглась в какую-то давнюю пустоту. Втайне польщенная, по-женски пытаясь это скрыть и по-женски выдавая это каждым движением, Нат уступила ему место.

— Алло, это вы, Рей?

— Секундочку, мистер Морган. Сейчас он возьмет трубку.

Морган довольно усмехнулся; он привык утверждать свое превосходство вопреки правилам общепринятой в Вашингтоне игры, по которым полагается заставить другого взять трубку первым и ждать. Рей Биллингс был один из признанных мастеров в этом виде спорта; и Морган успел не торопясь распустить галстук, отстегнуть пуговку воротника и, удобно устроясь в просторном вращающемся кресле, закинуть ноги на подоконник и еще полюбоваться парком по другую сторону улицы, где сгущались вечерние сумерки. На парковой скамейке о чем-то спорили два кубинца, оживленно дирижируя беззвучной симфонией беседы. Под старческое брюзжанье кондиционера глухо, словно пушечная канонада за горизонтом, погромыхивали по улице автобусы.

Меж столиком с пишущей машинкой и стеной валялась на полу пачка газет. Газеты скопились за те три недели, что Морган пробыл за границей, месяцев девять назад, после выборов; Нат порывалась их убрать, но он не давал, уверяя, что как-нибудь непременно все прочтет, чтоб быть в курсе новостей, которые произошли в его отсутствие. Морган знал, что никогда этого не сделает, но намерения были для него равносильны поступкам, а главное, с фотографии на верхнем газетном листе Моргана, когда он сидел за письменным столом буравил злобный прищуренный, и, как полагал Морган, удивленный взгляд Поля Д. Хинмена; это помогало ему писать. Много лет назад, когда Поль Д. Хинмен был губернатором и кандидатом в президенты, он добивался, чтоб Моргана вышвырнули с работы.

У самых дверей кабинета на столе у Нат зазвонил второй телефон, резко и настойчиво, как, по мнению Моргана, не полагается в приличном обществе. И тут в трубке раздался голос Биллипгса, нетерпеливый, казенный, как всегда,— голос человека, который по горло занят, а его отрывают от дел.

— Я знаю лишь то, что знал два часа назад.

— Два часа назад вы уже знали все, что мне нужно.— Несмотря на всю выдержку, несмотря на годы, прожитые в этом городе, и положение, которое он занимал, Морган невольно оторопел от манеры Биллингса вести разговор; он органически не переносил, когда ему давали понять, в особенности по этому чертову телефону, что он ведет себя навязчиво или глупо.— Ну, а теперь и нам от ответственного редактора стала известна фамилия, потому что один из наших лучших корреспондентов выведал ее на Западе.

Он слышал, как Нат тихонько болтает с кем-то по другому аппарату.

— Мы не даем никаких сведений до завтра.

Меньше года сидит Биллингс на этом месте, а уже усвоил, подлец, скучающий тон, каким чиновник из Белого дома отвечает на вопросы мало осведомленных лиц. Новый Кокрофт выискался, подумал Морган; а впрочем, сегодня на Биллингса, конечно, наседают со всех сторон, притом, когда звонит Морган, ему, бедолаге, хочешь — не хочешь приходится брать трубку. Всем приходится брать трубку, когда звонит Морган.

— Ну, эта фамилия, пожалуй, вам что-то скажет,— произнес он и сразу понял, что поторопился.— Джон О. Бакли.

— Кто-о-о? — От неожиданности Биллингс, кажется, забыл о напускном безразличии.— Это кто же такое выведал?

— А что? Во-первых, он уже раньше служил в Пентагоне и к тому же прошлой осенью выступал за вашего хозяина.

— Слушайте, Рич…— Биллингс ненадолго перешел на обычный человеческий тон, словно откупаясь от него.— Слушайте, Рич, я вам скажу прямо и откровенно, только ни в коем случае не ссылайтесь потом на меня. Этакого олуха президент на пушечный выстрел не подпустит к подобной работе. Послом в Африку или другое что-нибудь в этом роде — еще туда-сюда. Нелестного же мнения вы о нынешнем руководстве.

— На сей счет я никаких сведений до завтра не даю.

Биллингс самодоволь по хохотнул.

— Отступились бы вы, ребята, а? Тут радар не нащупает правды, дело мертвое.

Морган терпеть не мог, когда его огульно относили к разряду пресс-мальчиков или газетной братии. При всем том он явно дал маху, назвать в начале разговора фамилию Бакли было ошибкой: Биллингс сразу получил значительный перевес.

— Рей, мне бы нужно хоть прояснить обстановку. Если из вас, чертей, не выудить фамилию кандидата, скажите хотя бы, честно и не виляя, зачем президенту играть в кошки-мышки. Бьемся по его милости головой о стенку, ну и пусть, дьявол с ним, но какой смысл было предупреждать, что он назовет кандидата завтра? Мог бы назвать, и точка.

Биллингс снова перешел на казенный топ, как бы желая подчеркнуть сугубую важность вопроса.

— Президент сам сторонник гласности — в разумных пределах. А тут он лишь подготовил прессу и публику к событию, не более того.

Чтоб тебе подавиться своими разумными пределами, подумал Морган.

— Послушайте, Рей,— сказал он.— Я ж не добиваюсь, чтоб вы сделали официальное заявление. Я не собираюсь на вас давить.— Морган терпеть не мог торговаться. Он брезговал оказывать нажим. Он лишь напоминал, какими располагает возможностями, не называя их прямо.— Я просто хочу толково разъяснить читателям, чего ради этому делу придали столь необычный оборот. И, разумеется, если такой возможности у меня не будет…

Он умолк, и намек повис на телефонных проводах, где-то близ Эйч-стрит; заходить дальше не имело смысла, этим от Биллингса добьешься не больше, чем от Кокрофта. Нет уж, пошли они куда подальше, решил он, встретив наглый, немигающий взгляд Хинмена.

Биллингс сразу почуял, куда дует ветер; он давно научился понимать намеки с полуслова.

— Рич, вам я всегда готов сказать все, что могу, но, черт побери, хозяин так туго закрутил все гайки, что капля не просочится. Слушайте…— Биллингс перешел на доверительный шепот, каким будто бы выдавал служебные тайны,— впрочем, Моргана не так-то легко было ввести в заблуждение.— …слушайте, так уж и быть, только для вас, может, вам это пригодится — притом учтите, если вы проговоритесь, что это исходит от меня, мне сразу же можно брать билет на самолет в Омаху,— и держитесь за стул, услышите — свалитесь. Из всех назначений, какие подписал хозяин, предстоит самое неожиданное, по той причине, что на такую-то должность он прочит такого человека. Так вот, завтра утром хозяин собирает всех в Аквариумном зале и лично огласит кандидатуру, а сам кандидат будет тут же. И все, и точка, дальше молчу.

— А предварительное заявление понадобилось, чтоб накалить обстановку?

— Этого я не говорил.

Биллингс вновь заскучал и сделался отчужденно любезен.

— Тут и говорить нечего. Ну ладно, Рей, спасибо хоть сказали, что это не женщина.

Морган подмешал в голос чуточку яда.

— Женщину в ЦРУ назначать нельзя,— серьезно произнес Биллингс.— А того, что я вам сказал, не знает ни один газетчик в городе.

Биллингс всерьез намекал, что нужно ценить друзей, хотя пе сказал ничего, о чем Морган не знал бы сам или по крайней мере не догадывался.

— Душа вы человек, Рей. Увидимся в Аквариумном зале.

Морган положил трубку с чувством облегчения; он провел еще один разговор и не слишком себя выдал. Но почти сразу же то забытое, настойчивое нечто беспокойно зашевелилось в глубине его памяти и ускользнуло вновь. Едва он повернулся к столу, как в дверях показалась Нат.

— Это я с Энн сейчас говорила. Просит вас позвонить.— Когда речь шла об Энн, Нат не позволяла себе обычной насмешливо-интимной улыбки. У нее были трезвые понятия о том, что уместно, а что нет.— И еще вам надо позвонить супруге сенатора Андерсона.

Морган вынул из кармана рубашки желтый листок и перечел код, пет, только не сегодня, сегодня у него просто не хватит духу.

— На той неделе я завтракал с Хантом Андерсоном, и он не сказал, что они с Кэти собираются на лето в родные края. Там сейчас сущее пекло.

— Как ему, не лучше?

— Нет, и, судя по всему, похоже, что лучше уже не станет.

— Ну так как же, соединять вас?

Морган бросил листок на стол.

— Сейчас некогда. К тому же Хант, вероятно, попросту хочет еще малость поплакаться. Келлер!

У него был звонок для вызова рассыльного, был внутренний телефон, параллельный аппарату на столе у Нат, и такой же для связи с библиотечкой при отделе новостей, но вызывать работников бюро ксерокопирования и собственных подчиненных он предпочитал более непринужденным, более дружеским способом — просто окликал того, кто был ему нужен. Пусть сотрудников будет впечатление, что все они работают на равных.

Келлер привалился к дверному косяку, и Нат, уходя, протиснулась мимо него. Если судить по первому впечатлению, трудно было найти человека беспечней Келлера. Морган второго такого и не знал, а меж тем Келлера мучила язва желудка, он даже не ел почти ничего, кроме талого мороженого. По утрам, перед завтраком, Келлер писал книги о диких животных, которые никто не читал, а по выходным брал напрокат лошадей и уезжал с женой за город. Зато сын их угонял автомобили.

— Стало быть, это не женщина,— сказал Морган.— Это кто-то весьма известный. Когда услышим, кто именно, остолбенеем. Пускай Холперин перетряхнет все гостиницы по эту сторону от Ричмонда и выяснит, не остановился ли где деятель такого рода. Линдберг, к примеру. Во всяком случае, завтра утром он лично явится в Аквариумный зал. Нелишне прощупать и пресс-центр гражданской авиации, вдруг они да знают что-нибудь хоть раз в жизни.

— У-гум.— Из-за вечных болей в желудке взгляд у Келлера был отсутствующий; он никогда не смотрел в глаза собеседнику.— Несколько минут назад Берт Беннет кое-что сообщил по телевидению. Сказал, что предполагаемый кандидат в прошлом году выступал против президента.

— Что ж, Берт не другим чета, к нему надо прислушаться,— сказал Морган.— А он не сообщил, откуда у него эти сведения?

— Из политических кругов.

— Тогда их тоже подсуньте Холперину. Если б они достались Берту из Белого дома, я не дал бы за них и ломаного гроша. Там нагнали такого страху, что все языки прикусили.

— Рич, там, наверху, крепко меня прижали, вздохнуть не дают.

«Там, наверху», в соответствии с общепринятым с легкой Руки Моргана жаргоном, называлась главная редакция, чье грозно-многоликое, хоть и незримое присутствие постоянно ощущалось на концах телефонных и телеграфных проводов.

— Говорите всем и каждому, что я строчу очередную муть для утреннего выпуска.

Келлер кивнул, собираясь с силами перед долгим шествием обратно на свое место.

— И еще скажите им,— Морган откровенно ухмыльнулся: лукавить с Келлером было незачем,— еще скажите, что муть эта, по всей видимости, так мутью и останется.

Келлер никогда не улыбался; если ему бывало смешно, он склонял голову и трясся всем телом.

— В ответ на это они лишь изумленно поднимут брови,— сказал он и поплелся прочь от двери.

Морган взял трубку.

— Нат! Для всех прочих, которые еще будут звонить, меня здесь нет.

Он набрал девятку, потом свой домашний номер.

Там, за милю от него, Энн сидела у телефона; она ответила после первого же звонка.

— С кем это ты так долго беседовал?

— С самим президентом. Внушал ему, хватит, мол, валять дурака, пора страной править.

— И что же он ответил на это?

Энн всегда понимала собеседника буквально; к тому же она давно перестала удивляться, что ее муж беседует с президентами, но по какой-то не совсем ясной причине это будоражило в ней желчь.

— Я пошутил,— сказал он.— У меня был разговор с Биллингсом, все про тот же бред с ЦРУ.

— Какой такой бред с ЦРУ?

Он шумно вздохнул, по он и хотел, чтоб получилось шумно.

— Президент заявил, что завтра назовет нового директора ЦРУ.

— Я ведь только спрашиваю. Не обязательно сразу выходить из себя.

— А я и не выхожу. Просто мы все мыкаемся тут попусту целый день и до сих пор не вынюхали, о ком речь.

— Дома не скоро будешь?

Он представил себе, как она держит в одной руке бокал мартини, а в другой сигарету; интересно, каким образом она ухитряется держать еще и трубку. За двадцать без малого лет Энн так и не нашла в себе сил примириться с тем простым обстоятельством, что ее мужу, в отличие от большинства людей, приходится работать, не считаясь со временем, и оттого трудно в точности определить, когда он вырвется пообедать; впрочем, разве сам он по забывал, что у нее свои трудности; надо вести хозяйство, кормить маленького Ричи, и к концу дня от всего этого голова идет кругом. Удивительно, как из такой малости возник между ними этот злоупорный разлад, неистребимый, словно какая-то страшная болезнь, грозящая в любую минуту унести одного из них.

— Черт знает. Поздно. Как раз собирался тебе звонить.

— Как бы не так!

— Представь себе.

И ведь действительно я позвонил бы на этот раз, подумал он

— Что ж, пообедаем с Ричи.

— Ага, давайте.— Все те же затверженные слова, думал оп.— Насчет меня не волнуйся.

— Я вряд ли буду дома, когда ты явишься. Съезжу к Марте поиграть в бридж.

— Желаю весело провести время. Не торопись обратно.

— Слушай, я ведь просто хочу сыграть в бридж.

— Уже слышал.

— Но это правда. Позвони, спроси Марту, если…

— Тьфу ты, ей-богу,— сказал Морган.— Да верю я тебе, верю.

— Цыпленок будет в духовке, джин весь кончился, ты уж извини.

Он терял терпение, в нем закипала злость. Его ждала работа, да и время поджимало; так много всякого накопилось меж ними, что он уж не мог отличить, где ложь, а где правда, не знал, у кого больше оснований сердиться.

— Я куплю джину,— сказал он.

Слышно было, как она дышит в телефон. Потом:

— Рич… ты слишком надолго оставляешь меня одну. Ему захотелось стукнуть кулаком по столу.

— Слушай, Энн…— Он был уже разъярен; он слышал, каким разъяренным голосом он говорит.— …слушай, Энн, я сюда не развлекаться хожу. Если человек работает, как вол, это еще не значит, что ему так нравится, пойми.

— Прости меня. Прости. Я все понимаю. Морган закрыл глаза, сам готовый просить прощения, ярость схлынула, а если нет джина, стало быть, она пьет виски, подумал он, но что же тут можно сделать, что оба они могут сделать?

— Ладно, желаю, чтоб тебе повезло в картах, как говорится,— сказал Морган.

Они вежливо распростились. Непонятно, почему такого рода разговоры всегда приходятся на самое неудобное и напряженное время дня, подумал Морган. Хотя теперь он вообще уже мало что понимает и про Энн, и про самого себя, и про то, чем обернулись для них обоих эти совместно прожитые годы,— чертовски многого он не мог понять.

Вошла Нат и молча подсунула какие-то письма на подпись.

— Звонили из отдела внутренней жизни, — сказала она.— Хобарт просит немедленно ответить.

Хобарт всякий раз просил ответить немедленно, и всякий раз Морган отвечал ему в последнюю очередь. Хобарт был человек слабохарактерный, и не удивительно, что к нему больше других придирались и ответственный редактор и всякое другое начальство. Морган знал, что Хобарта меньше всего волнует, узнали они или нет фамилию нового директора ЦРУ: главное, чтоб ее не узнали другие, ведь это навлекло бы на отдел Хобарта начальственный гнев.

— А пошел этот Хобарт…— сказал он, бегло просматривая письма.

— Я иду за кофе. Вам принести?

— Самого черного, и чтоб пенка в прозелень. Да в грязной чашке.

— А здесь только так и подают.— Он понимал, что она понимает, что разговор с Энн был не из приятных.— А раз она понимает, что он понимает, что она все понимает,— сказал Морган, наклонясь к ненавистному лицу Хинмена,— стало быть, ей ясно, что ему без нее просто не обойтись.

— Вот еще глупости,— сказала Нат.— Ей ясно, что он запросто обойдется своими силами даже в львином логове. И, пожалуй, предпочтет именно своими силами и обойтись.

— Тогда ни черта ей не ясно.

Он выпрямился и взглянул на нее с улыбкой. Он никогда не слышал от Нат ни слова упрека. Пускай она находила в нем главным образом достоинства не истинные, а воображаемые, но все-таки она их находила, и он не очень-то корил себя за это. Всякий волен предаваться самообману, а ведь он никогда и не пытался сознательно ввести ее в заблуждение: верней, пытался не больше, чем других, и уж, во всяком случае, не затем, чтоб с ней переспать.

Негр-рассыльный, стриженный под ежик, принес телеграмму: МОРГАНУ, БЮРО НОВ.,— значилось там.— ВАШ НЕИЗВЕСТНЫЙ ИДЕТ ПЕРВОЙ ПОЛОСЕ. СРОЧНО ШЛИТЕ МАТЕРИАЛ. ПРИВЕТ, УАЙНСТАЙН.

Морган передал телеграмму Нат.

— Срочно иду к чертям собачьим,— сказал он.— Уайнстайн еще и статейки моей не видал, а уже ставит ее на первую полосу.

За стеной все еще корпели над завтрашним утренним выпуском репортеры, приученные вместе с Морганом выкладываться до последней секунды. Ружейная трескотня пишущих машинок, пулеметный стрекот телеграфных аппаратов, расставленных вдоль стен, врывались в открытую дверь кабинета, вторя далекому пушечному громыханию автобусов на улице; телефонные звонки сверлили воздух, кто-то крикнул: «Размножить», и негр, стриженный под ежик, пулей метнулся на зов. Здесь было одно из крупнейших в Вашингтоне бюро новостей принадлежавшее одной из самых влиятельных газет Америки и Морган как глава этого бюро — по крайней мере если верит напыщенным утверждениям справочника под названием «Пресса и власть в политической практике» — обладал не меньшим возможностями, чем председатель какой-нибудь влиятельно сенатской комиссии или даже советник самого президента. Но власть эта определялась не столько масштабами, сколько особенностями ее воздействия: тут не в том было главное, что Морган мог чему-то дать ход, а что-то приостановить, хотя до известной степени он при желании мог сделать и то, и другой всякий раз презирая себя или, хуже того, внушая себе, будто он себя презирает. Информация, как он часто говорил на публичных лекциях, за которые получал такие непомерные гонорары, что втайне считал это бесстыдством, создает атмосфер событий (он цитировал Вудро Вильсона, в чем всегда признавался, придавая некую видимость учености сомнительным наставлениям, каковые за несообразную мзду преподносил с кафедры жадным до нового жителям какой-нибудь провинциальной дыры). Ричмонд П. Морган, как угодливо сообщал справочник «Пресса и власть», чье имя так много значит в одно из влиятельнейших газет мира, первым сгущает политическую атмосферу или по крайней мере придает ей те или иные оттенки. То, что он писал о людях и событиях в Вашингтоне и в всем мире, оказывало огромное воздействие на образ мыслей других людей, а стало быть, и на ход других событий; с годами Морган понял, что влияет он не на судьбы мира, а на людские мысли о том, как вершатся и должны вершиться эти судьбы. Понял и вздохнул облегченно. Честная игра. Впрочем он говорил себе это не слишком уверенно.

— Эх, стать бы мне страховым агентом, продавать бы полисы — милое дело.— Морган знал, что играет сейчас роль Моргана в дуэте, где Нат в роли чуткой наперсницы-секретаря.— Тогда я хотя бы честно зарабатывал свой хлеб.

— Не вышел бы из вас коммерсант. Вы и продать-то ничего не сумели бы, только хаяли бы свой товар.

— Если товар стараются продать, стало быть, покупать его нету прока.

Морган любил поразглагольствовать в таком духе и отнюдь не зря, а теперь его особенно порадовало, что нету он сказал в кои-то веки без умысла; обычно, когда он говорил нету, или негоже, или выдавал доморощенную премудрость, якобы доставшуюся ему от «папаши» («Выходец из южной глуши, репортер Морган все так же растягивает слова,— писал журнал «Тайм», вознося ему свою по обыкновению ядовитую хвалу,— свободно цитирует Конрада, Камю, Фолкнера. Но когда под конец дня он опрокидывает третий бокал мартини — по преимуществу там налита содовая, да еще со льдом,— в уединенном саду своего осененного тенью дерев много раз перезаложенного дома по соседству с Кливлендским парком, в не слишком роскошном, а впрочем, чертовски фешенебельном квартале, он часто изъясняется на диалекте Южных штатов, словно дядюшка Римус или шериф из Миссисипи».),— обычно, когда Морган прибегал к просторечию, он работал под южанина. Он давно понял, что иной раз невредно бывает рядиться простолюдином южного происхождения, тогда его недооценивали, он вызывал лишь насмешку или вежливое недоброжелательство, а иной раз и то, и другое. Порой он вдруг спохватывался, что он и вправду южанин — и речь у него, как у южанина, и душа, как у южанина, и тогда ему было не так стыдно.

— Что ж вы не работаете?

У Нат было овальное личико, прозрачные голубые глаза, манящие губы; к концу дня она всегда бывала в некотором беспорядке, как и обстоятельства ее жизни, впрочем, мало известные Моргану за пределами их служебных отношений,— он сознательно не хотел в это впутываться.

— Работаю, ты не беспокойся, готовлю материал для первой полосы, а какой материал, и сам не знаю. Угробил день, а чего ради?

— Ради славы и почестей, — сказала Нат. — Ради гонораров за лекции.

— Допустим, мне удастся выпытать у сукина сына в Белом доме, кто же этот пресловутый кандидат. У нас-то наверху в восторг придут, еще бы, Уайнстайн скажет, мол, чтоб Моргана обскакать, надо и спать не ложиться. Но вот в девять пятнадцать вечера газета поступает в продажу. Через четыре минуты новость подхватывает агентство Ассошиейтед Пресс. Ричмонд П. Mорган сообщает, что тем-то и тем-то будет назначен Длиннопал Р. Двурушник. А еще минут через десять это сообщение вставляет в номер «Вашингтон пост»», но уже без ссылки на Моргала. И то же самое делают все газеты в западном мире. В одиннадцать об этом вещают в новостях все обозреватели с упоминанием о Моргане или без оного. А наутро эта великая новость будет стоить примерно столько же, сколько уличная девка, каких везде много. А знаешь ли ты, в чем здесь основная, животрепещущая истина?

— Говорить-то Морган говорит,— сказала Нат,— а вот писать Морган не пишет. Почему же Морган не пишет?

— Так вот. Основная, животрепещущая истина здесь в том, что общая сумма полезных человеческих знаний и представлений от всего этого не увеличится ни на волос, каких у тебя много, не будем говорить где. Потому что завтра утром этот сукин сын в Белом доме вкупе с президентом все равно назовут имя мистера Двурушника, растрезвонят о нем по телевидению, как о новом средстве от пота, и лишь того ради мы тут вынюхиваем по всем щелям, названиваем по телефонам и делаем вид, будто что-то знаем,— того лишь ради, чтоб чуть раньше сообщить людям, которым в общем-то начхать на все это, нечто такое, о чем они, когда надо, все равно узнают, и притом без всякого содействия со стороны Ричмонда П. Моргана. А узнают-то они, между прочим, все-навсего фамилию нового чинуши. Это я так, для твоего сведения. К слову пришлось.

— Никаких волос у меня, не будем говорить где, нету.— Уж кому-кому, а вам-то это известно, слышалось в ее голосе.— Может, кончим разговаривать и все-таки начнем писать?

— А что, если я вот прежде всего рассказчик,— сказал Морган.— Я стараюсь тебе втолковать, что, если б я даже знал, кто это, рассказать-то мне все равно нечего. Знаешь, сколько раз за все время, что я тут сижу, мне по-настоящему было что рассказать? Сосчитать — хватит пальцев одной руки.

— Да, но если б вы знали, кто это, вы по крайней мере кончили бы разговаривать и стали писать. На радость Уайнстайну.

— Уж это точно. Потому что я, черт возьми, еще и газетчик. Ступай принеси кофе.

Нат пошла к двери, потом оглянулась.

— А что, это так уж скверно, Рич? Что вы газетчик? Но не рассказчик, не договорила она. Разговор зашел слишком далеко, и Морган — с легкой досадой, что она вдруг решилась заглянуть ему в душу,— мгновенно и без усилий перешел па привычный тон, шутливый и ни к чему не обязывающий.

— Да нет, работать по ночам в прачечной, конечно, хуже,— сказал он и увидел, как она на миг поджала губы, поняв, что ее ставят на место.

Когда она ушла, он задумался — и уже не в первый раз,— что же это за могучий, но скрытый инстинкт столь неизбежно и безотказно побуждает его оберегать свое сокровенное от всего, пускай самого заманчивого, но исходящего извне. В блаженную пору молодости, когда его супружеская жизнь еще только начиналась, Энн сказала как-то, что любовь заставит его раскрыться; и вот — у Моргана хватало честности это признать — любовь, похоже, сгорела дотла, а чуда так и не произошло. Но он никогда не предавался таким мыслям подолгу; и недосуг, да и неохота было копаться в себе, а тем более разрешать это другим,— и потому он, как всегда, обратился к работе.

До сих пор он намеренно оттягивал тот, как любил выражаться Рей Филлипс, «жуткий миг», когда приходится перестать думать, а может быть, и узнавать, и надо садиться писать; все намертво застывает на странице, словно и думать и узнавать впредь не дано уж никогда. Медлил он не случайно. Нетрудно, хоть и бесполезно было бы написать «Вашингтон безумствует»; такой профессиональный прием выручал Моргана достаточно часто и, случалось, задавал тон всей первой полосе. Морган-рассказчик, положим, знал, что подобные штучки яйца выеденного не стоят, их что писать, что не писать — все едино, но Морган-газетчик не имел права так думать; Морган-газетчик знал, что он всего-то навсего тянет время, повинуясь чутью, а чутье ему говорило, что даже в таком ничтожном событии еще не все ясно; не торопись, действуй с оглядкой, взвесь еще раз, твердило Моргану чутье газетчика.

Он заправил в пишущую машинку листы, переложенные копиркой, и напечатал сверху: «О неизвестном кандидате (Морган)». Потом скосил взгляд вниз, на кипу газет, навстречу немигающему оку Хинмена. Зазвонил телефон, бесцеремонно, резко, и Морган с неудовольствием — ведь, кажется, ясно было сказано, не соединять ни с кем,— сразу же взял трубку: еще один предлог оттянуть время.

— Шелли из Пентагона, будете говорить?

— Ладно уж! Но учти, Джейни, больше ни с кем.

Шелли заговорил немедленно.

— Рич, у меня тут одно соображение. Я счел своим долгом поделиться с вами.

— Угу, давайте.

Шелли вечно делился с Морганом ценными соображениями; он истово поверял Моргану все, что ни взбредет в голову.

— Ну так вот, новый президент, как вы знаете, либерал,— сказал Шелли,— и душегубы, с которыми я тут веду полюбовные беседы, не очень его жалуют, верьте слову, а, кстати, те, с кем им приходится вести дела на Капитолийском холме, — то же самое. Вы знаете, о ком речь.

— Ну-ну.

Морган успел вызубрить наизусть заголовок под нахальной рожей Хинмена: БЫВШИЙ ГУБЕРНАТОР ТРЕБУЕТ ОБУЗДАТЬ ПРОФСОЮЗНЫХ АКТИВИСТОВ.

— И так же настроены многие избиратели, хотя вам, Рич, я, естественно, мог бы этого и не говорить…— Гнать тебя пора в шею, думал Морган, только задницу ты и умеешь лизать.— …так вот что мне пришло на ум. Решая, кого назначить директором ЦРУ, президент не может все это не учитывать.— Шелли драматически понизил голос.— Он просто не может позволить себе назначить либерала.

— Да-да.

Морган знал, что не выгнать ему Шелли никогда, и никого ему не выгнать, даже Джейни, даже будь на то согласие профсоюза газетчиков, но порой он тешил себя, воображая, как хватает мучителя одной рукой за шиворот, а другой за штаны и пинком пониже спины вышвыривает на Кей-стрит, совсем как Уорд Бонд в ковбойском фильме Джона Форда. И Шелли у Моргана значился первым среди таких кандидатур.

— Ну, а иначе говоря, Рич, он должен посадить на это место человека, способного применять крутые меры. Человека, с которым могли бы ужиться те душегубы, с какими я тут беседую…

— Спасибо, Шелли. Мысль что надо.

Морган положил трубку. Лижущий задницу ей же наносит оскорбление, это — железный закон, в чем Морган убедился на собственном опыте, а опыт у него был немалый. Даром, что ли, я здесь торчу пятнадцать лет, думал он, чтоб после этого и понятия не иметь, чем будут руководствоваться, назначая директора ЦРУ. Ах вы, северяне разнесчастные, пробормотал он, обращаясь к Хинмену, ах вы, янки поганые, никогда вам меня не раскусить. Морган снова повернулся к машинке, невольно взглянув на желтый листок с просьбой позвонить Кэти Андерсон. Живуч, как кошка, но кто сказал это, где, когда? Он услышал слова явственно и тут же узнал голос. Одним щелчком все стало на место, словно вдруг прыгнула к нулю стрелка спидометра. Морган бросился к двери.

— Нат! — Она уже шла через отдел новостей, неся в руке бумажный стаканчик.— Келлер!

Он вернулся к столу и вызвал библиотеку. Бесплотный голос, сродни тому, который только что прозвучал у него в памяти, отозвался по внутреннему телефону.

— Соберите все биографические данные о Поле Хинмене. Соберите и передайте Джо. Срочно.

Нат поставила на стол кофе. В дверях уже появился Келлер.

— Это даже не снег на голову,— сказал он,— это целое землетрясение.

— Я еще не вполне уверен, но все сходится, решительно все. Президент из либералов, с одной стороны, а с другой— не занятый политикой сторонник жестких мер. Как будто даже сводит воедино оба крыла партии. Берт Беннет говорил, этот некто в прошлогодней кампании выступал против президента, а Хинмен, видит бог, выступал, уж это точно. Во всяком случае, сообщите наверх, пускай оставят в номере место на первой по- лосе, я с минуты на минуту дам туда свой материал. Пусть Джо готовит биографию Хинмена на две-три сотни слов, пристегнем в хвосте к моей статейке, если только я напал на верный след. Подсуньте этого предполагаемого кандидата Холперину, пусть как следует перетряхнет аэропорты и гостиницы,— я подчеркиваю: как следует. Посадить Уоттса на телефон, пускай пробует разыскать Хинмена там, где он по логике вещей должен быть, если его нет в городе. Всех прочих назад, к источникам информации, да скажите, что велено выжать все досуха. Поняли меня?

Келлер словно растворился, исчез.

— Нат…— Морган отхлебнул кофе, горячий и горький донельзя, как раз ему по вкусу,— давай мне снова сукина сына из Белого дома. И чтоб этот гад взял трубку первый — удружи хоть раз, а?

— Да ради бога.

Она торопливо пошла к своему столу.

Хинмен! Эта фамилия стучала ему в голову все время, еще немного, и он упустил бы его. Что ж, Шелли прав. Морган покаянно тянул ядовитый кофе. М-да, Шелли не сообщил ему ничего нового: Шелли всего-навсего дал нужное направление его мыслям. Шелли всего-навсего сделал самое главное. теперь и на улицу-то мерзавца не вышвырнуть, подумал Морган.

В дверях снова возник Келлер. Он никогда не переступал порог, не садился, стоять на пороге было для него блаженством после служебного кресла, окруженного батареей телефонов; Келлер лобил говорить, что дверной косяк кабинета Моргана — единственное место в отделе, откуда не дотянуться до телефонной трубки.

— Потрясающее назначение,— сказал Келлер.— Этот паразит не успел стать президентом, а уж преподносит один подарочек за другим.

— Главная прелесть здесь в том,— сказал Морган,— что Хинмен сожрет Кокрофта с потрохами. Хинмен шутить не любит.

— Не имею счастья знать его лично,— сказал Коллер.— Давненько он отбился от политики.

— Лет десять, если не больше, по я-то, как вчера, помню, какими глазами он глядел на Ханта Андерсона, когда давал показания по делу о сезонных рабочих. В тот день, когда Хант задал ему последний вопрос, стало ясно, что отныне Поль Д. Хинмен — политический труп, Хант это знал, и сам Хинмен знал, и все знали, а всего за месяц до этого, по данным Института общественного мнения, Хинмен был первым кандидатом в президенты. Легко ли снести такой удар прямо в переносицу — ррраз! — и привет. Хинмен глядел на Ханта, как на жабу глядят, как на крысу, но ушел он с поднятой головой, словно он, черт подери, владыка мира. Уж что было, то было. И, помнится, Андерсон мне сказал в тот вечер: «Ты насчет Хинмена не тревожься. Такая сволочь, такой подонок живуч, как кошка».

— И похоже, он не ошибся.

— Полной уверенности покуда нет,— сказал Морган.— Но чую, это так. Все сходится.

За спиной у Келлера показалась Нат.

— Биллингс у телефона.

— Пускай обождет, сукин сын,— сказал Морган.— Мне он взбаламученный нужен. Холперин на месте?

— Он чуть дух не испустил,— сказал Келлер.

— Эх, хорошо бы Хипмеп оказался в городе. Хорошо бы Холперин поднял его с постельки эдак часика в три ночи.

— Ваш информатор что, не знал, где он?

— Да не было у меня никакого информатора. Я разговаривал с Шелли и вдруг ни с того ни с сего, в первый раз после стольких лет, вспомнил то, что сказал Хант, причем помнил-то я это, в общем, весь день, а стукнуло только теперь. Ведь в первый ж, месяц, как этот паразит водворился в Белом доме, туда заявился к кому-то Хинмен, и все уверяли, что, конечно же, не к президенту, просто хотел устроить какого-то своего в комиссию по безопасности. Во всяком случае, он был тут как тут, вот, меня и осенило, ведь все точно, все совпадает. Правда, полной уверенности еще нету. Нат, ты как думаешь, Биллингс у аппарата?

— Как же, я сама с ним только что говорила.

Морган взял трубку.

— Хинмен, — сказал он с ходу, очень раздельно произнося звуки.— Поль Д. Хинмен.

В ответ слышно было только, как дышит в телефон Биллингс. Дышал он долго, вздох за вздохом, а Моргану ничего другого и не нужно было, он скалил зубы, оглядывая Нат и Келлера.

— Вы сами понимаете, — сказал наконец Биллингс, — что я не намерен подтверждать какие бы то ни было домыслы.

— И все же вы намеренно уводили людей с ложного следа, как увели меня от Бакли.

— Пожалуй…— Несчастный голос Биллингса зазвучал чуть громче.— Пожалуй, это так.

— Вы вот что, позвоните-ка жене,— сказал Морган сочувственно; спасибо, Биллингс хоть не стал ему лгать.— Скажите что вернетесь домой не скоро. Через час или около того вас ведь на части разрывать будут по телефону.

— Пусть это окажется моей самой большой заботой…— Голос Биллингса замер, предоставив воображению собеседника, рисовать неясные, но жуткие картины уготованных ему ужасов.

— На той неделе угощаю вас завтраком. Тогда поговорим.— Морган положил трубку.— Если только ты усидишь до тех пор в своем кресле,— добавил он в глухое молчание телефона.— Хинмен, это точно,— сказал он Келлеру.— Пишу черным по белому.

— Биллингс небось сам остолбенеет, — сказал Келлер. — Помнится, Рей Филлипс был мастер откалывать такие номера с телефоном.

— А от кого еще я мог научиться, как вы полагаете? Морган достал из ящика блокнот. ШЕЛЛИ, написал он крупными буквами, ВАШ ЗВОНОК ДАЛ НУЖНЫЙ КЛЮЧ; К РАЗГАДКЕ, ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, КТО НАЗНАЧЕН В ЦРУ. БОЛЬШОЕ СПАСИБО ЗА ПОМОЩЬ. МОРГАН.

Он вырвал листок из блокнота, обошел вокруг стола и протянул листок Келлеру.

— Прочтите и отдайте Шелли, когда он вернется в редакцию. Сообщите наверх, что я сию секунду сажусь писать.

Келлер прочел записку, фыркнул, то ли одобрительно, то ли сокрушенно — Морган не мог определить, да и незачем ему это было,— и отошел от двери. Рассыльный принес срочное сообщение Ассошиейтед Пресс. Морган взял бумажку, в углу старший телеграфист нацарапал его фамилию.

— Если вам нужно еще звонить, я могу задержаться.

Читая, он услышал, как голос Нат вдруг отодвинулся, стал ватным, словно звучал по внутреннему телефону. Разом схлынул требовательный, неодолимый зуд газетчика, который держал его, не отпуская, властно влек все ближе к Хинмену, управляя телом Моргана и его разумом, как автопилот самолетом. Зуд этот улетучился в одно мгновение, так же стремительно и неодолимо, как возник, сломав броню мастерства; покров был сорван, рухнуло привычное прибежище призрачной власти, исчезла целительная сила работы, ибо работа утратила смысл.

— …а если нет, подпишите, пожалуйста, эти письма, пока я здесь… — договорила Нат и вдруг осеклась: — Рич, что случилось?

— Андерсон,— сказал Морган.— Хант Андерсон умер сегодня вечером, а я так и не удосужился позвонить.