На арене со львами

РАССКАЗЧИК IV

Несколько автомобилей уже стояли на подъездной аллее перед домом Андерсона — в этом году его покрасили заново, отметил про себя Морган, и, романтически одинокий на вершине холма, он сверкал свежей краской среди осененных деревьями зеленых лужаек. Моргану он был по-прежнему неприятен, неприятно было все, что он знаменовал, но для Ханта Андерсона едва ли нашлось бы жилище более подходящее: это Морган вынужден был признать. Дом из легенды, величавый памятник мечте, схожей с той, что завладела Андерсоном, повела его вперед и, наконец, повергла во прах, не столько сломленного, сколько безнадежно обманутого, и как чарующее видение господского дома на зеленом холме старого Юга не выдержало испытание историей, так и мечта Андерсона, соприкоснувшись с человеческой жизнью, рассеялась, как мираж.

Полиция штата была на месте и направляла подъезжающие машины на тот самый луг, по которому Андерсон и Морган шли когда-то, смеясь, под звездным небом. Дайн педантично выполнил все указания полисменов и затормозил. Морган с опаской вылез из кондиционированной прохлады автомобиля под палящее солнце, яростно и беспощадно сверкавшее на желтоватом, словно глина, небе. После долгого, иссушающего лета на деревьях и кустах почти не осталось листвы, и даже луговые травы высохли, поникли, стали жухлыми и грубыми, как лица накрашенных старух; и это тоже, подумал Морган, очень подходит для дня, когда хоронят Андерсона. Он шел между Данном и Глассом неохотно, словно на собственные похороны. Со стороны дороги медленно наползало пыльное облако, белесое и густое в безветренном воздухе, Морган тщетно попытался отогнать мошкару, которая роилась вокруг его головы, слетевшись с плодородных окрестных полей.

— Великолепное место,— сказал Данн.

Они шли к дому, иногда попадая в тень деревьев, терпеливо млевших под жгучим солнцем. Какой-то человек вышел из дверей, поглядел на них и спустился с крыльца.

— Привет, Ральф,— сказал Морган.— Гласс, вот тот, кто вам нужен.

Они обменялись коротким рукопожатием. Рольф Джеймс поздоровался с Данном с некоторым подобострастием, и Морган вдруг понял: Ральф остался без работы. Возможно, некоторое время он еще продержится у преемника Андерсона, но обычно сенаторы предпочитали сами подбирать себе помощников.

— Ваши операторы уже здесь,— сказал Джеймс, обращаясь к Глассу,— Они разместились во внутреннем дворе.— Он неопределенно махнул рукой в сторону дома.— Еще одна группа приехала из столицы штата, они тоже там, так что когда прибудут сенаторы, и губернатор, и все прочие, я постараюсь провести их, а уж дальше ваше дело.

— Угу,— сказал Гласс.— Да, конечно. Но я, собственно, хотел осмотреться — ну там, местный колорит и все прочее. Ну, скажем, кладбище, где, говорят, Старый Зубр покоится.

Джеймс смущенно кашлянул.

— Э… ну да, понятно… только вот кладбище… дело в том, что минуту назад миссис Андерсон решительно запретила мне кого-либо туда возить. Никаких телевизионщиков на погребении.

Гласс даже растерялся.

— Но ведь это для программы. Разве она не хочет, чтобы погребение передали по телевидению?

— Я делаю все, что в моих силах,— сказал Джеймс.— Убеждал ее, как мог. Но, быть может, нескольких кадров до начала отпевания вам хватит.

Данн засмеялся.

— Мистер Гласс, раз она сказала, чтобы телевизионщиков не было, значит, их не будет, смею вас заверить.

— Похороны мистера Сэма транслировались по телевидению,— сказал Гласс.— Я сам там был. Даже похороны президентов транслируются, верно? Чем же он такой необыкновенный?

— Хотя бы тем, что его похороны транслироваться не будут,— сказал Морган.

Он вдруг почувствовал нетерпеливое желание поскорей увидеть Кэти.

Словно угадав его мысли, Данн спросил:

— Скажите, мистер Джеймс, где сейчас миссис Андерсон? Можно лам зайти к ней?

— Да, конечно. Знаете, она прекрасно держится. Вчера вечером вернулся из школы Бобби, ее сын, он сейчас тоже где-то здесь, и еще кто-то из похоронного бюро. Заходите же в дом, скоро там будет полно народу.

С крыльца спускался чернокожий слуга. Он заметно состарился, брел медленно, но Морган сразу его узнал. Он поспешил навстречу и обеими ладонями крепко сжал широкую, черную руку.

— Джоди, что ж нам теперь делать, черт побери!

Печальное, суровое лицо Джоди слегка сморщилось, и он ответил на рукопожатие Моргана: во всяком случае, Моргану так показалось.

— Как-то надо жить дальше,—сказал Джоди,—Но нынче мне неохота об этом думать.

Долгие годы Джоди заботился о Ханте Андерсоне, как нянька, и здесь, на Юге, и в Вашингтоне: опекал его в самые тяжкие времена, а в лучшие становился незаметным, по был всегда под рукой.

— Вас, Джоди, он любил, как никого другого, и полагался на вас,— сказал Морган.

Это была истинная правда, по Морган сразу почувствовал фальшь и пошлость своих слов; подобно многим другим людям, которые выросли на Юге, он боялся, что негры видят его насквозь и прекрасно различают за тщательно выработанным доброжелательством несокрушимую белую сердцевину. Морган всеми силами старался не быть расистом, что уже доказывало, как тщетны его старания. Это чувство всегда будет жить в нем, отвратительное и неотвязное, привитое ему с детства; и лишь в самые счастливые минуты своей жизни он предавался самообману, убеждая себя, что, подобно тому, как робкий человек преодолевает робость, вернее всего можно победить расизм, признав и подавив его в своем сознании. Джоди, конечно, знал, что Морган именно так и поступает; все они знают это, подумал Морган.

Джоди отнял руку и покачал головой.

— С мистером Хантом я всегда чувствовал себя человеком,— сказал он,— Миссис Андерсон видела из окна, как вы подъехали, и просила вас, мистер Морган, подняться к ней.

Ну, теперь, подумал Морган, Данн со своими проклятыми зелеными очками будут знать свое место; но Данн расспрашивал Джеймса о расписании самолетов так непринужденно, будто ничего не слышал, хотя Морган, поднимаясь на крыльцо вслед за Джоди, был уверен, что он прекрасно слышал каждое слово.

А потом Морган забыл про Данна. Еще прежде, чем он подошел к двери — прежде, чем он почувствовал дурманящий аромат совсем рядом,— он намеренно отвел глаза, чтоб не видеть белые цветы у двери. До этого мгновения смерть Андерсона представлялась реальным, свершившимся фактом лишь в краткие минуты странного озарения — не бывать уж больше тихим воскресным прогулкам по Главер-парку, или по берегу канала, или в Сент-Годенс, на кладбище Рок-Крик; не бывать случайным, мимолетным встречам, когда они спасали друг друга на каком-нибудь дурацком приеме в дымном зале посольства и удалялись в самый тихий уголок, пьяными глазами наблюдая, как вокруг кипят страсти и сталкиваются корыстные, противоречивые интересы; не будет и долгих, бессвязных монологов по телефону, которыми Хант Андерсон в последние годы то очаровывал, то донимал своих старых друзей, и теперь наконец Кэти может перестать притворяться, будто ее интересует Клуб сенаторских жен. Вид этих цветов породил совсем иное ощущение; он не вызвал ни подсознательных щемящих воспоминаний, ни даже простой скорби; цветы были грозными, как сама правда. Они открыто накладывали на дом Андерсона печать смерти — с тайным торжеством и одновременно со зловещим предостережением, тая в себе недобрую, грозную весть к живым. Проходя мимо благоухающих цветов и по-прежнему глядя в сторону, Морган подумал, что во всей вселенной только человек находит в себе мужество и жестокость, надменность и чуткость, деликатность и злость, чтобы отметить свое недолгое пребывание в мире и приветствовать неотвратимую тьму одним и тем же душистым символом.

В прохладном коридоре, освещенном лишь скуповатым светом, сочившимся через полукруглое оконце над дверью, Джоди обернулся к Моргану. Его лицо смутным пятном чернело над белой курткой.

— Вы не хотите сначала зайти к мистеру Ханту?

— Как зайти?

Морган растерялся: этот вопрос и цветы у двери — одно не вязалось с другим.

— Он совсем как живой лежит. Только помолодел лет на десять.

Джоди отступил назад и указал на дверь гостиной. Сбоку стоял маленький пюпитр, а на нем — лампочка под темным абажуром и раскрытая книга.

— А,— сказал Морган.— Сюда зайти?

— Его привезли нынче утром. И я, как только его увидал, сказал миссис Андерсон, что лицо его снова осенил мир.

Из дверей вышел щуплый человечек в темно-синем костюме.

— Входите, входите,— сказал он.— Прощание с телом до трех часов.

— Гм-м-м…— промямлил Морган.— Может быть, позже… То есть я потом зайду, а сейчас меня ждет миссис Андерсон.

Он никак не предполагал, что гроб будет открыт: не похоже на Кэти.

— Да, конечно.— Щуплый человечек протянул ему авторучку, прикованную тонкой цепочкой к пюпитру.— Родственники усопшего просят вас расписаться здесь в память о том, что вы разделили их скорбь в сей печальный час.

Морган взглянул на авторучку с нескрываемым отвращением. Однако он взял ее и покорно расписался; ибо нет требования, более непререкаемого, чем требование гробовщика при исполнении служебных обязанностей. За распахнутой дверью Морган увидел несметное множество цветов, а там, в глубине, подумал он с глухой болью в душе, установлен открытый гроб.

— Миссис Андерсон держится с поразительным мужеством,— шепнул ему гробовщик. — Она воистину опора для всех близких.

Морган поспешил вслед за Джоди вверх по лестнице. На верхней площадке он увидал сына Андерсона, который сидел на ступеньке и смотрел на него невидящим, застывшим взглядом. Морган протянул ему руку. Внук Старого Зубра пожал ее с явной неохотой.

— Ну что ж, Бобби.— Говоря это, Морган осознал, что сказать ему, в сущности, нечего.— Теперь ты — глава семьи.

— Вы же идете к ней.

Бобби отдернул руку и отвернулся. Он был худощав, высок ростом, но теперь, когда он сидел вот так, на ступеньке, понурый и жалкий, он выглядел совсем малышом, и Моргану вспомнилось, как Бобби некогда карабкался на колени к Андерсону.

— Спасибо, Джоди, дальше я пойду один.

Негр кивнул и пошел по коридору к задней лестнице.

Морган тронул Бобби за плечо.

— А ты не хочешь пойти со мной?

— Она велела мне уйти, хочет с вами наедине поговорить.

— Ну хорошо. Мы с тобой поговорим попозже.

— Не о чем нам говорить.

Конечно, не о чем, ничего тут не возразишь. Морган вспомнил собственного сына, который был на несколько лет моложе Бобби. Надо мне быть повнимательней к Ричи, подумал он, уделять ему больше времени. Морган снова коснулся плеча Бобби и прошел мимо.

— Вы там надолго не застревайте,— сказал Бобби. — Не застревайте, сволочь вы последняя.

Морган остановился и поглядел на мальчика. Значит, он давно уже все понял. Но что ему скажешь? Извини, мне очень жаль, что так получилось?.. Нет, уж лучше промолчать вовсе, подумал он, разглядывая худую, скорбно сгорбленную спину, тонкую, длинную шею, склоненную голову. Голова у него совсем как у Ханта. Как можно объяснить кому-либо, что у жизни свои законы? И даже если б это удалось объяснить, все равно никакие слова ничего не оправдают. Жизнь сама себе служит оправданием или же обходится вовсе без оправданий, и когда она отбрасывает человека прочь или сбивает с ног, надо встать и идти дальше, чтобы все понять самому. Даже рассказчик не может тут ничего другого придумать.

Морган прошел по знакомому коридору и постучал в дверь. Сердце гулко билось в груди, как всегда бывало, когда он должен был встретиться с Кэти после разлуки. Услышав ее голос, он не сразу сумел повернуть дверную ручку — она совсем разболталась от старости. Наконец дверь отворилась, и Морган переступил порог.

Кэти стояла у окна, освещенная ярким утренним солнцем, спиной к двери. В комнате было не жарко, но и не слишком свежо — Кэти любила умеренную прохладу. Эта комната служила ей не только спальней, но и гостиной: на столике возле дивана стояли кофейник, чашки и одна роза в тонкой хрустальной вазочке на серебряном подносе. Кровать была застелена розовым покрывалом, но вообще здесь было мало женского: всюду в беспорядке валялись книги, на стене висели семейные фотографии, а в углу стоял гимнастический велосипед.

Морган вошел, бесшумно ступая по толстому ковру.

— Велела бы ты починить наконец дверную ручку,— сказал он, как уже не раз говорил прежде.

Она обернулась и бросилась в его объятия. На ней был широкий стеганый халат, достававший почти до полу, и ни следа косметики на лице; она даже не надушилась своими духами в это утро. В углах ее пухлых губ залегли морщины, а под глазами, бледно-голубыми в утреннем свете, были круги; никогда уж глаза эти но будут таинственными или манящими, как в минувшие дни, но Моргану это было безразлично. Он знал всю ее широту, всю глубь ее души, знал, какое щедрое у нее тело, какой притягательной силой она обладает,— и все это слагалось для него в образ красоты, которая никогда не померкнет, никогда не утратит обаяния, властно влекущего неуемным жизнелюбием и неисчерпаемым разнообразием. Он стиснул Кэти в объятиях, сердце у него в груди билось все так же гулко; ее лоб крепко прижался к его плечу, и он почувствовал, как её сильные руки сомкнулись вокруг него плотным кольцом.

— Обними меня крепче, Рич!

Морган чуть пригнулся и подхватил её на руки, хотя она была высокой и отнюдь не легкой. Кэти оторвала голову от его плеча, уткнулась ему в шею и зажала в зубах складку кожи чуть пониже уха. Он нежно ее покачивал. Шли минуты. Она сжала зубы не крепко, но ему казалось, что она проникает в самые недра его существа, вторгается в некую сокровенную глубину. Потом она прильнула губами к его уху.

— Но я жива, Рич… я жива…

И Морган шепнул, погрузив лицо в ее волосы:

— Мы оба живы.

— Мне позвонили… какой-то полисмен. Он что-то бормотал, и сначала я ничего не поняла. А потом поняла. И подумала — сразу, прежде всего: я еще жива.

Ее губы скользнули по его щеке, он повернул голову и впился в ее жаждущий рот. Поцелуй был бесконечен, словно они оба отчаянно впивали жизнь. Потом она слегка отстранилась и прошептала, дыша ему в щеку, у влажного уголка рта:

— А потом все было ужасно. Потом я начала думать о Ханте и о всех годах, прожитых с ним. Я позвала Бобби, у меня было столько хлопот, и так ужасно, так горько. Часов в десять я ушла от них всех в луга, бросилась на траву и заплакала.

Морган снова стал ее покачивать, и она съежилась у него на руках, приникнув головой к его груди, так что он слегка касался подбородком ее макушки.

— По за всем этим все время я думала, что я жива, жива! Это было очень гадко с моей стороны, Рич? Нехорошо все время думать о собственной жизни, о том, что она еще не кончена, что я еще могу дышать и видеть, могу что-то делать и у меня еще есть время впереди. Ведь это нехорошо теперь, когда Хант умер?

— Почему? Это же правда.

— А потом, когда я осталась одна у себя в комнате, все с теми же мыслями, мне все время не хватало тебя.

Она приподняла голову и впилась губами в его губы, целуя страстно, неистово.

Морган осторожно разжал руки, она соскользнула на пол, и ее халат задрался до колен. Она обхватила его за шею, и он притянул ее к себе.

Она заговорила снова, едва оторвавшись от его губ.

— Почему ты не приехал? Почему тебя не было здесь, когда ты был мне необходим?

— Я же не знал.

Но эта отговорка прозвучала слишком легковесно, и Морган солгал — без всяких усилий, используя долгую жизненную практику:

— Мэтт мне намекнул, что я буду лишним; да и вообще я опасался, как бы ты не сочла меня нахалом, если бы я заявился сюда среди ночи.

— Нахалом? Все ты врешь.— Она теснее прижалась к нему,—Я лежала тут и мучилась без тебя, а ты и не думал мучиться.

Он снова поцеловал ее, не смея больше оправдываться. Кэти просунула руку и расстегнула верх халата и тонкую пижаму под ним, и Морган, наклонив голову, с жадностью приник губами к ее груди.

— Вот что ты любишь,— сказала Кэти, поглаживая его затылок.— Вот что любишь больше всего на свете. И вот что мне было нужно ночью: чтобы ты меня целовал и дал мне уверенность, что я действительно жива.— Она быстро отодвинулась с недоброй усмешкой.— Конечно, я хотела и всего остального, но в этом ты все-таки не так хорош. А теперь вокруг столько народу и у нас нет времени.

— Мэтт, пропади он пропадом, должен был мне сказать, чтобы я поскорее приехал.

Уловив, что ее настроение внезапно переменилось — как хорошо он знал эти молниеносные переходы, источник ее силы,— Морган отошел к столику и налил себе кофе.

— Налить?

— Нет, спасибо, я уже выпила с десяток кофейников.— Она снова отошла к окну.— А Мэтт совсем сломлен горем, правда, Рич? Ему не легче, чем Джоди, хотя он уже прицеливается занять место Ханта.

— Во всяком случае, тяжелее, чем нам с тобой.

Всегда, подумал он, даже в самые лучшие минуты, в них жила плохо скрытая потребность причинять друг другу страдание, бить по больному месту.

Она без промедления ответила на удар.

— Это потому, что они думают не только о себе, как мы.

— Возможно. Но главное другое, они были теснее с ним связаны. Его жизнь стала частью их жизни. Они ему помогали.

Она обернулась и поглядела на него, вдруг прекратив поединок.

— А наша жизнь шла своим путем. Что ж, ты прав. Бедняга Мэтт вечно боялся, что так с ним и будет.

— Вчера вечером он говорил со мной, но совсем не о том.

— Обо мне?

— При чем здесь ты? О том, что хотел бы получить место Ханта. Но больше всего он говорил о Ханте. Он сказал, что предал его.

— Не я одна во всем виновна! — вскричала Кэти с горечью и вызовом.— Как только Хант занялся политикой, она стала центром, вокруг которого вращались все — Мэтт, я, дети, решительно все. Хант виноват но меньше, чем я, да и Мэтт тоже не был таким уж безупречным.

— Знаю. И, по-моему, виноватых тут нет.

— Нет, все-таки я виновата.— Она села возле него с таким детским раскаянием, что он чуть было не улыбнулся,— В те дни Хант и Мэтт были удивительно похожи друг на друга. Оба глядели куда-то сквозь меня, словно и не замечали моего присутствия. Хант решил стать политиком и тогда же решил, что я буду женой политика. И все тут, Я хорошо знала Ханта и понимала, что изменить ничего невозможно. Он тогда устремлялся к чему-то. Ну, а я— он был уверен, что владеет мной безраздельно. И потому смотреть на меня я заставила Мэтта. Мэтт был не такой одержимый, как Хант, и я могла заставить Мэтта делать то, чего хотелось мне.

— И добиться этого было не так уж трудно?

— Еще как трудно.— Она взяла его руку и прижала к своей щеке.— Но вышло как с подарками, которые в детстве так ждешь на рождество. Едва их получишь, и они уже не интересны.

— Ну, об этом я не слишком осведомлен,— сказал Морган.

— Рич, по-моему, я вовсе не такая безнадежная дрянь. Ни с тобой, ни с Мэттом я: не была дрянью. И во всяком случае, ты умеешь о себе позаботиться, даже при этой гадюке, на которой ты женат. Я немного мучилась из-за Мэтта, но это прошло. Странно! Мэтт был нужен мне, а потом оказалось, что нужен-то он Ханту; может, на таких вот несуразицах и держится мир.— Она поглаживала свою щеку рукой Моргана, глядя отсутствующими глазами вдаль, где остались безвозвратно минувшие годы,— Когда-то, очень давно, я сказала Мэтту, что, возможно, Хант будет при нем, а не он при Ханте. Так оно и вышло, ведь правда? Я говорю про последние годы. Мэтту приходилось заменять его всюду и везде, ну разве только за исключением сенаторского кресла.

— Вот именно — за исключением.

— Потому-то он теперь и хочет занять место Ханта. Но я не хочу больше думать о Мэтте и о Ханте, по крайней мере покуда не запоют «Пребудь со мной», вот тогда сердце мое разорвется. Но пока я не хочу об этом думать.

Она была вся напряжена, и Морган не перебивал ее, дал ей выговориться до конца. Она взяла его руку и положила к себе на колено, не выпуская из своей руки, то и дело поглаживая, перебирая его пальцы, а взгляд ее по-прежнему был устремлен в глубь прошлого, где обитали призраки.

— Я не могу спуститься вниз, ведь гроб открыт. Не могу к нему подойти. Я позволила этому паскудному гробовщику поставить его там потому, что этого хотел Бобби. Бобби сказал, что ему безразлично, кто будет или не будет глядеть, все равно эти проклятые шакалы не заколотят гроб его отца прежде времени. Кажется, Бобби меня возненавидел, по чем больше опускался Хант, тем пуще Бобби его боготворил: как будто от того, что Хант не хотел смотреть в глаза жизни, он становился героем. Одинокий орел в поднебесье! С ума сойти можно. Боюсь, что Бобби тоже не захочет жить, смотреть жизни в глаза. Или не сможет.

Она умолкла, легонько подергивая пальцы Моргана.

— Маловероятно,— Морган привлек ее к себе.— И ты напрасно думаешь, будто Бобби тебя ненавидит. Ведь он еще мальчишка, а судьба его не пощадила.

Как и мы с Кэти, подумал Морган; но в этот день он не осмелился спросить ее, знает ли она, что Бобби все о них известно.

— Да, не пощадила. Я знаю. В ту ночь, когда малышку Кейт увезли в больницу, Бобби уже спал, и утром мне пришлось поехать домой и сказать ему, что Кейт больше никогда не вернется. Бобби лег спать, зная, что у него есть сестренка, а когда проснулся, ее уже не было. А вчера вечером я сказала ему, что у него больше нет отца. Тогда-то отец его был в поездке в Нью-Мексико, тоже можно было сойти с ума. Вел переговоры с какими-то делегатами. Только подумай: ты в Нью-Мексико, а дома твоя дочурка умирает в мучительных судорогах. Мне пришлось позвонить ему. Я всегда сообщаю дурные вести, такая уж моя судьба. Хант сказал: «Я, кажется, уломал делегатов, но зачем теперь все это?» Конечно, мы оба скоро вышли из этого состояния. После смерти Кейт мы с Хантом целиком ушли в подготовку кампании, ну да это ты сам знаешь. Бобби вряд ли понял, как все было и почему. Возможно, он даже считает, что в смерти Кейт виновата я: ведь я тогда была при пей. Иной раз все так складывается, что действительно можно сойти с ума. А в решающие минуты интересы Ханта всегда бывали превыше всего… Перестань, Рич, у меня не то настроение.

Но Морган не убрал руки из-под ее халата.

— Послушай, может, лучше будет, если я уложу тебя в кровать, укрою одеялом, задерну занавески и посижу рядом, а ты немного вздремнешь? Ведь ты в любую секунду можешь сломаться.

— Как бы но так. Хант сломался, а я нет! И не собираюсь. К тому же ты хочешь совсем другого, а на это нет времени.

В дверь постучали, и Морган отдернул руку. Ему было мучительно нехорошо от неутоленного желания и стыдно своей неуклюжей уловки. Кэти подошла к двери, а он смотрел, как под халатом движется ее тело. Внезапно он осознал, что теперь все переменится: не только больше нет Андерсона, по изменится и все то, что прежде определялось его присутствием. Бобби и вправду станет главой семьи. А Кэти не обладает вечной молодостью — не больше, чем он сам. Впереди маячили долгие годы, пустые и унылые. Кондиционер словно нашептывал какие-то мерзости.

За дверью стоял Джоди.

— Миссис Андерсон, звонит губернатор.

В голосе Джоди вовсе не было почтительного трепета, он многие годы жил среди губернаторов, сенаторов, членов кабинета, смиренно им прислуживал, иногда укладывал их в постель, терпел их безразличие.

— Я поговорю с ним отсюда.

Кэти отвернулась, и Джоди, бесстрастно взглянув на Моргана старыми глазами, притворил дверь.

И он тоже знает, тотчас подумал Морган. Но, быть может, после разговора с Бобби ему только кажется, будто об этом знают все? Кэти отошла в дальний конец комнаты, к телефону.

— Пускай только сукин сын попробует увильнуть, все равно я его заставлю приехать.— Она взяла трубку.— Алло.— Ее голос вдруг стал тихим, надломленным, скорбным. Морган услышал отдаленное курлыканье — словно журавли пролетели лад крышей.

— Как любезно с вашей стороны. Я так тронута, что вы опять мне позвонили… Хант был бы вам глубоко признателен… Да, я держусь, устала, конечно, но все так заботливы, и я взяла себя в руки.— Снова курлыканье.— Боюсь, это значит злоупотребить вашей любезностью, губернатор, я не хотела бы, чтобы вы чувствовали себя обязанным… Да, конечно, Бобби это будет приятно, я прекрасно понимаю, как вы заняты, но тем приятней было бы Ханту знать, что вы почтили его память.

Этот звонок помог Моргану справиться с взрывом чувственности. Слушая этот разговор, он ощутил приятное облегчение, словно избежал мучительной боли.

Кэти положила трубку и вернулась к дивану — ее взгляд уже не был отсутствующим.

— Ты что-нибудь о нем знаешь?

Морган покачал головой и слегка отодвинулся, когда она села рядом.

— Довольно бесцветная фигура, но ведь я давно не слежу за политической жизнью штата.

— По-моему, Ханту он не нравился, но не помню почему. Ну, да это ради Бобби, не ради меня. А теперь ты уйди ненадолго, у меня еще уйма хлопот, и сейчас я не хочу больше ни думать, ни разговаривать. Теперь у меня для этого времени будет в избытке.

Морган чмокнул ее в щеку, точно старую тетушку. Настроение у нее снова переменилось — так же легко несутся но снежной горке детские санки. Теперь она вся сосредоточилась на том, что ей еще предстояло сделать.

— Рич, пошли сюда гробовщика и, будь добр, помоги, если можешь, бедняге Ральфу Джеймсу, он все перепутает. Ты, кажется, приехал вместе с этим подонком Данном? Пожалуй, мне придется поговорить и с ним тоже. Скажи ему, что я переодеваюсь.

Она выпроводила его за дверь бесцеремонно, словно коммивояжера, предлагающего ненужный товар.

Дальше по коридору хлопнула дверь. Бобби уже но сидел на лестнице. Моргану пришло в голову, что мальчик, быть может, не раз и не два наблюдал, чуть приотворив свою дверь, за дверью материнской спальни. Как часто он сторожил в притихшем доме всю долгую ночь. Морган покачал головой; мальчику нужна любовь, поддержка, но ведь всем мальчикам это необходимо. Так или иначе, мир взрослых, который тяготеет над ними, суров, тосклив, всеподавляющ…

Как тогда с пирогом к моему дню рождения, подумал Морган. Он часто вспоминал это — живо, будто все случилось вчера. Долгий, жаркий летний день, однообразно поскрипывает качалка Эстеллы, изредка по шоссе проносится запыленный автомобиль, где-то вдали стрекочет механическая косилка. Эстелла склоняется над шитьем, и подбородок у нее неподвижен, как угол дома. Когда сестра сердилась, она не кричала и не била младшего брата: она каменела в таком истовом, таком праведном негодовании, что ему хотелось каяться, просить прощения, обещать, что он больше но будет так делать. Но Эстелла но одобрила бы такого поведения. В то утро, упоенный завершенном еще одного года жизни, щеголяя новехоньким бумажником с секретным отделением, он купил в кондитерской коробку конфет и преподнес соседке, замужней даме, у которой тоже был день рождения, а она, но заведенному обычаю, подарила ему пару носков.

— Целый доллар! — сказала Эстелла, когда он поведал ей о своем взрослом подарке.— За конфеты? Лучше бы купил носовой платок за двадцать пять центов.

С этого все и началось. Целый день она молчала, а к вечеру, терзаемый раскаяньем, он насчитал тысячу вещей, которые он мог бы купить и облегчить невыносимое бремя, лежащее на плечах сестры. Он был совершенно раздавлен; он презирал себя за легкомыслие и бессердечие. Но было еще кое-что, о чем ему, подлецу разнесчастному, не полагалось бы думать, но в конце концов он но выдержал.

— Эстелла,— сказал он и умолк, ожидая, что она обратит на него внимание. Но она даже не пошевельнулась, и он продолжал, отчаявшись и презирая самого себя: — А как же мой именинный пирог?

— Пирог на кухне. Можешь отрезать ломоть, мне все равно.

Он встал с крыльца. Неподалеку, в кустах, сонно жужжал майский жук.

— А ты не съешь со мной хоть кусочек?

Эстелла ответила, не поднимая головы:

— Я занята. Постарайся не сорить на кухне.

Морган до сих пор ощущал во рту вкус того пирога, сухим комом застрявшего в горле; он сидел тогда в пустой кухне, где было жарко и стояла враждебная тишина, а на стенке, прямо у него перед глазами, висел календарь с рекламой кока-колы. Много лет спустя при воспоминании об этом пироге с красными свечами, которые никто так и не зажег, об единственном треугольном куске, который он себе отрезал, жгучие слезы навертывались ему на глаза; и слезы эти вновь навернулись теперь, когда он в задумчивости спустился с лестницы и торопливо прошел мимо распахнутой двери, за которой благоухали цветы.

Морган разыскал Джоди в задних комнатах и сказал, что миссис Андерсон велела позвать к ней гробовщика; потом, преодолев свое обычное отвращение к телефону, подошел к настенному аппарату в буфетной и позвонил в редакцию своей газеты. Джейни что-то промямлила о беспрерывных звонках и соединила его с Нат.

— Ничего важного,— сказала Нат.— Биллингс хочет вас увидеть, как только вы вернетесь. Ваш агент звонил по поводу ксерокопий. Хобарт — чтобы похвалить статью о Хинмене. Вас приглашают прочесть лекцию в Канзас-Сити. Сенатор Барстоу хотел бы пригласить вас позавтракать.

— Выбери для него время на будущей неделе. Он, конечно, хочет поговорить о своей истории с этим пентагонцем. А какой гонорар предлагает Канзас-Сити?

— Я сказала, две тысячи и дорожные расходы. Они даже не пикнули.

— Тогда ладно, но половина беседы будет состоять из вопросов и ответов, если они согласны, назначь подходящий день, но чтобы никаких коктейлей с молодящимися старухами.

— Только с юными девушками. Рич, там ужасно?

— Сама знаешь, как бывает на похоронах, развеселое дело. Но Кэти держится очень хорошо.

Они помолчали.

— У миссис Андерсон,— сказала наконец Нат,— на редкость сильная воля.

Морган всегда умел вовремя переменить разговор.

— Скорее всего я буду в редакции завтра, но могу и задержаться. Если я не вернусь сегодня, то утром позвоню, но вряд ли в этом будет необходимость.

Он положил трубку, потом снова взял ее и позвонил Энн. Она сказала, что он застал ее уже у дверей, она идет в парикмахерскую.

— Я тебя не задержу. Видишь ли, я улетел в такой спешке, а когда звонил ты была совсем сонная, и я не успел сказать, что вернусь сегодня вечером.— Тут ему вдруг вспомнилась рыжая стюардесса, которая ждет его в самолете, и он чуть было не передумал.— По крайней мере я рассчитываю вернуться сегодня.

— Прекрасно,— сказала Энн,— По к обеду ты ведь все равно не успеешь?

— Конечно. В лучшем случае приеду поздно вечером. Ты своих планов не меняй и вообще располагай собой. Я просто хотел сказать тебе, когда рассчитываю вернуться.

— Нет у меня никаких планов, я буду дома.

— Ну, я просто хотел, чтобы ты знала.

— Очень мило. Предупреждение принято.

— А, черт, да я вовсе не думал…

— Я не говорю, будто ты что-то думал. Просто я получила предупреждение, что ты вернешься домой поздно вечером. Только и всего.

Морган молчал в нерешимости.

— Кэти держится очень хорошо,— сказал он.— Пожалуй, она даже испытывает некоторое облегчение.

— Еще бы. Передай ей мои соболезнования, хорошо?

Но голос Энн был отнюдь не соболезнующим.

— Непременно. А ты не забудь, что у нас джин кончился. Я не купил, совсем из головы вон.

— Ладно, тут уж я постараюсь.— Она засмеялась почти весело.— Ну, как твоя рукопись?

— Какая рукопись?

— Ну, роман, над которым ты столько работаешь.

Я мог бы просто повесить трубку, подумал Морган. Ведь она прекрасно знает, что никакой рукописи нет и в помине, все это были одни разговоры. Но он так часто бросал трубку раньше, столько раз уходил, хлопнув дверью. Получался шумный спектакль, и даже наступало временное облегчение, но это ничему не помогало, только портило.

— Энн, ничего более жестокого ты мне сказать не могла.

— Я просто подумала, что эта поездка помешала тебе творить, у тебя ведь и без того мало времени.

— А, черт,— сказал Морган.— Значит, вечером я буду дома.

— Превосходно. Рич, надеюсь, ты не… ну, словом, я ведь знаю, как много значил для тебя Хант… Но не надо так мрачно.

Это было одно из ее излюбленных словечек, которому она умела придавать бесконечное множество значений, всегда неприятного свойства.

Морган воспринял это слово и внезапно изменившийся тон как напоминание, что в разговорах и в жизни они равны, и как просьбу, чтобы он выдержал, по впал — такое уже бывало с ним, и оба они это знали — в длительную подавленность, которую она, по-видимому, считала не столько душевным состоянием, сколько детской обидой на неудачи и разочарования. Обычно это раздражало Моргана, потому что он и вправду склонен был считать себя натурой чуткой, впечатлительной, не способной выдержать натиск демонического мира. Но на сей раз, избегая схватки, которая грозила стать слишком жаркой, он решил истолковать ее фразу в мирном смысле: ведь иногда Энн действительно принимала близко к сердцу его настроение. Энн испытывала к нему настоящее, глубокое чувство,— пусть даже лишь потому, что они были давно женаты и у них все-таки было некое подобие совместной жизни.

— Все в порядке, я вовсе не мрачен.

Он сказал это чуть резче, чем ему хотелось бы, по, против обыкновения, Энн постаралась сдержаться, избежать ссоры и не обратила на это внимания,— а может, и обратила, по, так или иначе, она пропустила его слова мимо ушей.

— Если Кэти понадобится твоя помощь, Рич, не торопись возвращаться. У нас все благополучно.

Впервые за многие годы они кончили разговор почти дружелюбно.

Несколько секунд Морган продолжал сидеть на высоком табурете, созерцая бокалы и рюмки всевозможных размеров и форм, аккуратно расставленные в сервантах. Начиная разговор с Энн, он хотел спросить, как там Рич-младший, но, конечно же, позабыл. В бесконечной супружеской междоусобице жертвами чаще всего становятся дети. Хватит мне шляться да цапаться с Энн, подумал Морган, но он понимал, что все равно никому не подчинит свою жизнь и свои интересы — даже собственному сыну.

Дверь распахнулась, и в буфетную решительным шагом вошла Мертл Белл, выпятив пышную грудь.

— Какого черта вы висите на телефоне, когда другим тоже надо звонить?

— А вы, значит, подслушивали,— сказал Морган.— И все, что я говорил, появится завтра в вашей колонке.

— Появилось бы, если бы представляло хоть какой-то интерес.

Она притиснула Моргана к могучей груди. Его обдало резким запахом духов и пудры.

— Вот уж не ожидал увидеть вас тут, Мерт.

Да и каким ветром вас сюда занесло, хотелось ему спросить, но она была слишком хитра, чтоб выдать свои истинные намерения.

— Вы ведь не единственный на свете, кто любил Ханта Андерсона. Когда Кэти мне позвонила, я была потрясена, как никогда в жизни. Успела на утренний самолет — и вот я здесь.

Морган мысленно перебрал тех сенаторов, которые могли приехать на похороны; не исключено, что Мертл охотится за кем-то из них. Или смерть Андерсона сулит какую-то сенсацию, хотя он ничего подобного не ожидал. Что-то, чего он не знал про Ханта, какая-нибудь старая любовь. Или сюда приедет хозяйка дома на Лонг-Айленде? В подобных делах нюх у Мертл безошибочный. Морган не допускал и мысли, что она просто приехала на похороны Андерсона: слишком хорошо он ее знал.

— Знаете, Мерт, вы меня прямо-таки растрогали.

— Да ведь я ради Ханта Андерсона пошла бы хоть на край света. А о Кэти я уж не говорю. Но где же она?

Морган указал вверх.

— Ей много всего приходится делать. Она знает, что вы здесь?

— Нет еще. Но пустите же меня к телефону, мне надо позвонить в редакцию своим никудышним сотрудницам.

Морган уступил ей табурет. Когда он выходил, Мертл сказала ему вслед:

— А Хант прекрасно выглядит, правда? Куда лучше, чем живой!

Морган вышел из дома. На лужайке, под деревьями, Джоди отдавал распоряжения помощникам, которые накрывали белоснежными скатертями длинные столы. Подъехало уже много автомобилей, и вереница прощающихся торжественно и скорбно шествовала через гостиную. Приехал и Мэтт Грант. Они с Ральфом Джеймсом расхаживали по лужайке, взяв на себя роль хозяев. Данн о чем-то серьезно беседовал с краснолицым толстяком в слишком жарком для такой погоды и слишком тесном костюме; Морган, приглядевшись, узнал председателя партийной организации штата.

Интересно, думал Морган, что обстановка здесь чуть ли не праздничная; но ведь в конце концов похороны не только скорбь по умершему, но и торжество жизни. И в траурном собрании всегда атмосфера какой-то близости; старые друзья вновь обретут друг друга на лужайке перед домом Андерсона, старые раны зарубцуются, старые истины вновь ненадолго станут очевидными. Когда эти люди простятся с усопшим, распишутся в книге для посетителей, а самые близкие скажут Кэти и Бобби несколько подобающих случаю слов утешения, они смогут непринужденно болтать друг с другом, смеяться, вкушать от плодов жизни, расставленных на столах под деревьями, предаваться воспоминаниям, негромко сетовать о прошлом, которое ушло безвозвратно, и некоторое время испытывать и источать самую искреннюю любовь. Ну а что до мертвых, что до Ханта Андерсона, думал Морган, спускаясь с крыльца и глядя на скорбную вереницу,— проходите, ребята, не задерживайтесь.

Он пересек лужайку, обогнул компанию мужчин, рассуждавших о бейсболе, прошел мимо двух дородных дам в шляпах, которые ахали по поводу засухи, и кучки длинноволосых юнцов в небрежно завязанных галстуках — вероятно, делегация от школы Бобби. Они сразу умолкли, едва заметили Моргана. А неподалеку продолжали разговор Данн и партийный председатель.

— У меня к вам поручение от Кэти,— сказал Морган Данну.— Она совсем захлопоталась, но очень хочет вас видеть, вот только выберет минуту.

— М-м-м…— Данн поправил зеленые очки.— И конечно, очень короткую минуту. Вы ведь знакомы с Гилом Броком?

— С давних пор.

— Со времен Зеба Ванса,— сказал Брок, взглянув на Моргана без всякого удовольствия.

— Да, это были времена,— сказал Морган.— Дивные времена.

Зеленые очки повернулись от одного к другому, и, словно судья на ринге, разводящий боксеров, Данн умело начал пустой разговор.

— Гил рассказывал мне, что президент не пользуется особой популярностью в штате.

У Данна есть то, подумал Морган, без чего ни один политик далеко не пойдет, он умеет улавливать вибрации и верно их истолковывать. Морган успел в этом убедиться, хотя лишь теоретически, за то годы, когда ему приходилось иметь дело с Данном, но только теперь у него мелькнула мысль, не тут ли ключ к загадке, которая давно его интересовала,— что же произошло между Данном и Андерсоном, когда они разговаривали в ванной номера 1201. Странно, что даже эта цифра ему запомнилась: он как сейчас видел псевдоантикварные кресла, кровать, заваленную бумагами, портфели, пиджаки, изображения саквояжа, которыми были обклеены все зеркала, большой плакат, возвещавший: АНДЕРСОН ПОБЕДИТ! — и увядшие хризантемы, печально торчавшие на комоде. Но главное, что тогда произошло, единственно важное, до сих пор оставалось невыясненным; теперь один из двоих разговаривавших за дверью ванной комнаты умер, а другой невозмутим, уклончив и неприступен, хотя и стоит совсем рядом.

— …но избиратели из пригородов,— продолжал Данн,— я говорю о пригородах, где живут люди среднего достатка, а не миллиардеры,— они, на мой взгляд, консервативны не столько в отношении экономики, сколько в вопросах, касающихся социальных перемен.

Кэти назвала Данна подонком, по Морган хорошо знал се голос, ее интонации. Это слово было не определением, а сигналом, намеком, что Данн ничего для нее но значит, однако, будь это так, она не стала бы утруждать себя намеками, и, значит, у нее есть какая-то причина желать, чтобы Морган думал, будто это так. Вибрации, подумал Морган, везде и всюду вибрации. Люди живут и умирают в зависимости от вибраций, побеждают на президентских выборах или терпят поражение согласно с пульсом данной минуты, с тем, ощущают его или нет другие люди. В этом заключалась тайна Андерсона и Данна, узнать которую Морган уже отчаялся, потому что история, в отличие от жизни, слагается из слов, а не из вибраций.

Морган, слушая вполуха разговор о политике, увидел, что к ним через лужайку идет Джоди. Кэти послала за Данном, подумал он, но ошибся.

— Мистер Брок, миссис Андерсон велела спросить, не могли ли бы вы зайти к ней на минутку?

— Что ж… э-э…— Брок поддернул брюки, которые тесно облегали его тучное тело.— Раз наша милая дама пожелала, так я с величайшим удовольствием.

Он с важным видом последовал за Джоди.

— Милая дама,— сказал Данн,— с очень острыми зубками.

Морган смущенно провел рукой по шее.

— Вы, конечно, понимаете, в каком она сейчас состоянии. Старается не думать о Ханте, по думает непрестанно. И об их покойной дочурке. Я уже много лет не слышал, чтобы она хоть словом обмолвилась о Кейт. И ее тревожит Бобби: он мрачен и замкнулся в себе. Тем не менее Кэти почти все необходимое делает сама.

— И доказательство тому — приглашение наверх председателя Брока.

Из-за спины Данна неожиданно вынырнул Гласс.

— Вот сучьи дети,— сказал он.— Знаете, что они устроили?

— Я их не виню. Я и сам не позволил бы вам снимать покойного.— Морган почувствовал некоторую неловкость, по тут же убедил себя, что Андерсон такую фразу мог бы сказать сам и был бы очень доволен собой.

— Да я не про них. Это мамаша моего продюсера, так ее растак, подложила мне свинью.

Несколько пожилых дам с громким аханьем поспешили отойти поодаль, а их собеседник, сухопарый старик, тряся головой, воинственно шагнул к Глассу.

Гласс не обратил на него никакого внимания.

— Заслали меня в эту дыру со съемочной группой, а теперь им, оказывается, вообще никакого фильма но требуется.

— Ерунда какая-то!

Морган смотрел, как сухопарый старик, постояв в нерешительности, поспешил вслед за ахающими старушками.

— Чистый сволочизм. Из Парижа доставили фильм с показом мод на шесть минут, и продюсеру взбрело в башку показать его сегодня вечером, и, значит, Андерсон вылетит, а с ним еще кое-кто, это же ясно.

— Меня это не удивляет,— сказал Данн с обычным бесстрастием.— Просто поразительно, с какой быстротой в наши дни человек исчезает из памяти широкой публики. Андерсон взлетел стремительно, но вниз скатился еще стремительней, с ускорением тридцать два фута в секунду, да еще все его личные неприятности, так что, откровенно говоря, вряд ли среди зрителей, которые будут вечером смотреть вашу программу, найдется много таких, кто когда-либо о нем слышал.

— По я же мог подготовить передачу о Хинмене,— сказал Гласс.— Она-то пойдет, это уж как дважды два.

— Вы еще может успеть на дневной самолет.— Данн всегда носил расписание в кармане, а в душе — повестку дня.— Всего одна пересадка, и вы на месте.

— Так я, пожалуй, и сделаю.— Гласс с комическим видом развел руками.— Старина Морган на прошлую ночь заполучил себе одну кошечку. А я остался с носом.

Сначала Бобби, потом Джоди — пусть лишь взглядом, а теперь Гласс; Морган подумал, что какими бы тяжкими ни были его грехи, все же кара уж слишком сурова. Подобно тому как он но видел смысла в умерщвлении плоти, он не видел смысла и в том, чтобы выставлять эту плоть напоказ. Грех, если он вообще существует, требует лишь искупления, а это дело совести каждого.

— Гласс,— сказал oн.— Но улетайте. Останьтесь на похороны.

Гласс пожал плечами.

— Меня это не интересует. Мои сотрудники уже складывают оборудование.

— Но вы останьтесь.

— Думаете, мне удастся что-нибудь разузнать?

Гласс улыбался, но пластырь у него на лбу ползал то вверх, то вниз, словно кожа морщилась от волнения, словно он, всегда занятый только собой, вдруг понял, что взял неверный тон. Гласс, конечно, тотчас сообразил, что Морган, обидевшись, может сильно повредить его карьере, а откуда ему знать, обидчив ли Морган или не обидчив.

— Нет. Ничего вы тут не разузнаете, и вряд ли для вас найдется какая-нибудь кошечка. Но все равно вы останетесь. Это ваш долг перед Андерсоном.

— Ладно, останусь, если вам хочется. На студии меня ждут не раньше завтрашнего утра. Но какой у меня долг перед Андерсоном?

— Долг уважения.

Морган отвернулся к неподвижному, пронизывающему взгляду зеленых очков, к узкому подбородку и плотно сжатым губам. За спиной Данна помощники Джоди начали выносить из дома блюда с картофелем, капустным салатом, нарезанными помидорами, лепешками и початками кукурузы, несколько больших окороков и огромные противни с цыплятами. Но концам каждого стола они поставили запотевшие кувшины с охлажденным чаем, и опечаленные люди медленно начали сходиться к обильному угощению. Мэтт Грант и Чарли Френч подошли к Моргану с Данном.

— Я как раз сказал Френчу,— Мэтт многозначительно подмигнул,— что редко я видел людей, которым так бы требовалось выпить перед закуской.

— Ведите же,— сказал Френч.

Мэтт кивнул в сторону дома и пошел впереди. Данн и Морган пошли рядом, а Гласс обогнал их и о чем-то заговорил с Френчем.

— Долг уважения? — Данн сказал это, не глядя на Моргана.— Почему вы считаете, что Гласс обязан думать, будто Андерсон заслуживает уважения?

— А разве его не заслуживает всякий живущий? И всякий умерший, потому что он тоже жил?

— И даже сам Гласс?

— Конечно, Гласс тоже. Ведь и он борется.

— Что ж, если вы уважаете все, что борется,— сказал Данн,— на мой взгляд, такое уважение немногого стоит.

— Нет, очень многого. Ведь его так трудно найти в себе.

Они поднялись на крыльцо вслед за Мэттом, который повел их мимо открытых дверей приемной, где благоухали цветы, мимо вереницы людей, входящих проститься с покойным. Они вошли в большую сумрачную комнату, которая служила и «конторой», по выражению Ханта. Здесь он работал, когда приезжал домой. Обстановка была скудной: большой письменный стол, двуспальная кровать, мягкое кожаное кресло и рядом торшер, вдоль стен шкафы, забитые старыми журналами, газетами и сенатскими отчетами, несколько кофейных чашек, какие-то дощечки с надписями, преподнесенные Андерсону за его речи, стойка с обкуренными им трубками, заброшенными, как и книги, которые, впрочем, он читал мало.

«У меня терпения не хватает читать ради самого чтения,— признался он однажды Моргану,— Я хочу узнавать то, что требуется знать именно сейчас, и притом прямо и просто, например величину военного бюджета, или процент учеников, оставивших школу, или какую долю цены на сталь составляет заработная плата. А книги, которые переносят меня из реального мира в дом мадам Бовари, или черт знает куда еще, мне читать скучно,— ну, разве что-нибудь пикантное».

Вот пример ограниченности политического мышления, думал Морган. Оно путает цену на сталь и военный бюджет с днями жизни одиноких, мятущихся людей, которые ищут свой путь. Но разве не таковы и сами политики? Главная фальшь их жизни в том и заключена, что они, будучи обычными людьми из плоти и крови, занимаются социальными проблемами и экономикой, законами и государственными институтами, которые способны привести в действие лишь те, кто мыслит статистическими категориями, кто исходит в своих решениях из блага максимального большинства и руководит при помощи надлежащих процедур. А стало быть, если считать дом Бовари чем-то отвлеченным, несуществующим, пожалуй, можно уверовать, что политика превыше личности, индивидуальности,— можно уверовать, и к этому неизбежно приходит политический деятель, что политика значит не многим больше, чем перестановка мебели в изысканной гостиной.

Мэтт посторонился, пропуская их в комнату Андерсона. Морган вошел последним, и, когда он проходил мимо Мэтта, тот шепнул ему на ухо:

— У Брока есть свой кандидат, но он сказал, что против меня возражать не будет.

Морган кивнул и переступил порог. Он со щемящей тоской оглядывал комнату, а Мэтт принялся хозяйничать у бара, в углу, где была целая батарея бутылок и множество бокалов, а сверху стояло ведерко со льдом. В последние годы Морган сиживал здесь не один вечер, разговаривал и пил с Андерсоном, а потом приходил Джоди; тогда он поднимался наверх, в комнату Кэти. И если Бобби знал, и Джоди знал, то, вероятно, и Андерсон знал тоже. Теперь, когда Андерсон умер, Моргану очень хотелось верить, что так оно и было: ведь если Андерсон действительно знал, то молчание его было как знак одобрения. Иначе это невозможно истолковать, сказал себе Морган, хотя, разумеется, поспешно добавил он, это ничего бы не изменило.

Данн, словно по естественному праву, сел к заваленному бумагами столу Андерсона. Гласс, решив, видимо, в порядке исключения быть любезным, разносил бокалы, налитые Мэттом. За стеклянными дверями, выходившими на заднюю лужайку, мелькали помощники Джоди в белых куртках по дороге от кухни к столам и обратно. Морган подошел к стене, увешанной фотографиями всяких политических деятелей с дарственными надписями.

— Я тоже глядел на них нынче утром,— сказал Мэтт.— Да, Рич, они напоминают прошлое.

— А вот этот болван Ланди. Тихоня Ланди, сенатор у сетки. С утра непременно сыграет партии две. Как это он попал в Андерсонову портретную галерею?

— Не троньте старину Ланди. Он во время предвыборной кампании помогал Ханту, как мог.

— Да неужто? И спикер здесь. Ведь он люто ненавидел Ханта, а смотрите, что тут написано: «Глубокоуважаемому коллеге».

Мэтт указал на вставленную в рамку фотографию большего формата, чем остальные.

— Это Хант едет из аэропорта в день открытия съезда. Глядите, какая толпа! Да, друзья мои, в тот день я уже думал, что дело сделано. А что вышло!

Гласс подал Моргану водку и остановился рядом, разглядывая фотографии и вставленные в рамки золотые перья, которыми президенты начертали свои подписи под законопроектами, внесенными Хантом, и оригиналы карикатур на Андерсона, подаренные ему по его просьбе художниками.

— Я как-то позабыл, что его рисовали таким высоким,— сказал Морган.— Карикатуристы, если у них есть талант, умеют схватить главное. На всех рисунках он возвышается над остальными… Поглядите-ка, каким его изобразил Херблок.

Морган покачал головой: ужо много лет никто не рисовал карикатур на Андерсона.

— Почти все рожи тут знакомые, но кто вот этот?

Гласс указал на фотографию улыбающегося пухлощекого молодого человека; надпись была такая кудрявая, что прочесть ее было невозможно.

— Таким был Дэнни О’Коннор, когда еще не растолстел и не прославился,— сказал Мэтт.— Теперь Дэнни крупная величина, но в гору он пошел после предвыборной кампании Ханта. И это справедливо: ведь без Дэнни никакой кампании не получилось бы. Хотя по вашим газетным версиям об этом и не догадаешься…