На арене со львами

СЫН СТАРОГО ЗУБРА I

Зеб Ванс был первым политическим героем в жизни Моргана. И последним. В Вашингтоне Зеб Ванс-большого шума не наделал, поскольку к тому времени, когда он туда добрался, на пресс-конференциях, на телевидении — ну, словом, везде, где люди становятся знаменитыми,— такие, как он, никого уже не интересовали. Собственно говоря, Морган помнил только один случай, когда Зеб Ванс в бытность свою сенатором попал в заголовки всех крупнейших газет страны — из-за его речи против ку-клукс-клана.

Во всех сообщениях указывалось, что сенатор Макларен «бросил вызов Югу». Сам Морган этой речи не слышал, но, конечно, с легкостью мог себе представить, как все происходило. Репортеры на галерее для прессы лениво позевывали, слушая вполуха рассуждения об очередных тарифных расценках, мелких иммиграционных вопросах и законопроектах местного значения, которым предстояло избавить кого-то там от чего-то там, или же невнятное — исключительно для протокола — бормотание о праздновании «Дня матери» в Вайоминге, о распределении золотых медалей, о порядке чтения молитв для школьников. В те дни некий сенатор с Запада завел привычку произносить речи — все совершенно одинаковые — о цене на серебро, и ходила шутка, что он способен за десять секунд очистить зал заседания: стоит ему встать и сказать «господин председатель», как вокруг не останется ни души.

И Морган прямо-таки видел, как в тот давний день репортеры вдруг очнулись от дремы, почуяв, что наконец-то сбылась извечная мечта всякого журналиста — человек кусает собаку! Как они ожили и взялись за дело всерьез, едва Зеб Ванс Макларен принялся крушить ку-клукс-клан — Зеб Ванс в заношенном костюме из синей саржи, в широких брюках, которые не прикрывали грубых башмаков, Зеб Ванс, чей тягуче-медли- тельный голос южанина рокотал, обтекая комок во рту, в котором сразу можно было угадать табачную жвачку («Рабочий денек»,— подумал Морган). Недаром Зеб Ванс был последним сенатором, который пользовался старинными сенатскими плевательницами,— тоже своего рода бессмертие, и, пожалуй, не хуже, чем любое другое бессмертие.

Зеб Ванс занялся политикой в те времена, когда в ней преуспевал только тот, кто умел любой ценой завладеть вниманием толпы, а потому привык ничего не спускать противнику, не оставлять живого места ни от него, ни от его программы. В своем красноречии Зеб Ванс был последователен до конца. Для него ни один человек не был просто гадом. Если уж обзывать, говаривал он, так прямо «гадом ползучим», а кровопийцу банкира припечатать «мерзопакостным кровососом банкиром»: выступать — так выступать.

А потому, когда Зеб Ванс обрушился на ку-клукс-клан, он даже на сенатской трибуне не стал выбирать пути полегче или оберегать свой тыл. Он сказал без обиняков, что куклуксклановцы — это шайка последних бездельников, которые шляются по бильярдным и в жизни цента не заработали честным трудом, потому что у них на это кишка тонка: стоит такому день проработать, он сразу окочурится или до конца дней будет клянчить пособие. Тот, кто кутается в куклуксклановскую простыню, сопрет у матери последний грош из ящика ее швейной машинки, ну, а что до пресловутой «защиты чести белых женщин» или еще там чьей-нибудь, так он лучше доверит свою сестру попечению гремучей змеи, а то и сексуального маньяка, чем какого ни на есть куклуксклановца, тем более, что, по его твердому убеждению, эти гнилые потомки сук из породы дворняжек все как на подбор психи разнесчастные. Ведь под балахонами-то они прячут не только свои узкие лбы, ну, а тот куклуксклановец, с каким ему лично довелось встретиться за последнее время, к несчастью, оказался с наветренной стороны, так что его присутствие давало себя знать даже через два свинарника и четыре акра табачного поля, а вообще-то он, Зеб Ванс Макларен, с этими вонючими, жрущими падаль стервятниками встречаться не желает ни в этой жизни, ни уж, конечно, за гробом, поскольку там в их близости будет невыносимо жарко.

В то время Морган был вашингтонским корреспондентом газеты, издававшейся в его штате, и, разумеется, такая речь сенатора от его штата сулила статью на первой полосе. А потому, едва дочитав телетайпную ленту, он тут же кинулся в душноватый закоулок старого здания сената, где была приемная Зеба Ванса. Там он узрел сенатора перед почти опустевшей бутылкой «Виргинского джентльмена», а также Бадди Прудепа, помощника сенатора с тех времен, когда оба только-только кончили Сельскохозяйственный и технологический колледж «воего штата, и еще Дж. Миллвуда Барлоу, секретаря подкомиссии по табаку в сенатской сельскохозяйственной комиссии. Дж. Миллвуд имел внушительную внешность преуспевающего банкира, но должностью секретаря, а также всеми другими, какие ему доводилось занимать (никакому подсчету они не поддаются), он был обязан исключительно тому, что в свое время сочетался браком с мисс Перл Макларен, сестрой Зеба Ванса, которая вела его дом. Зеб Ванс был убежденным холостяком («каковой порочащий факт,— говаривал он, когда мисс Перл не могла его слышать,— сохранил мне золото в карманах и железо в штанах»).

— Садись, Следопыт,— сказал Зеб Ванс, едва престарелая секретарша (которую выбрала мисс Перл) ввела Моргана в кабинет.— Налей-ка ему глоточек живительной влаги, Миллвуд.

Он качнул ногой, закинутой на письменный стол, в сторону «Виргинского джентльмена», и Миллвуд нырнул за рюмкой в укромный тайник позади черной ширмы, где он главным образом и исполнял свои обязанности секратаря табачной подкомиссии.

— Нет-нет, спасибо, — сказал Морган, заранее зная, что возражать бессмысленно.— Я ведь на работе.

— В таком случае, Миллвуд, налей ему двойную порцию. Я смекаю, он желает послушать, с чего вдруг я принял политически дерзновенное решение рискнуть своей карьерой и спустил шкуру с вонючего клана. Ну, так надо подкрепить его перед тяжким испытанием.

Зеб Ванс стал первым политическим героем Моргана не потому, что Морган знавал его еще в те времена, когда он был прогрессивным — и честным — губернатором штата, и даже не потому, что Зеб Ванс задолго до того, как всем стало ясно, что на Юге происходят необратимые перемены, никогда не играл на расизме. «Дьявол меня побери, Следопыт,— как-то сказал он Моргану по этому поводу,— они же голосуют на выборах, так? Ну, почти по всему штату. Без ихних голосов я бы ни на одних выборах не победил». Чем, конечно, можно было бы объяснить и тот факт, что именно он ввел первых чернокожих в советы штата по образованию, социальному обеспечению и медицинскому надзору.

Нет, особое место в сердце Моргана Зеб Ванс занимал потому, что свою первую серьезную политическую статью Морган написал о нем. И тут случилась катастрофа, но Зеб Ванс спас его. Морган всегда помнил об этом, хотя и знал, что у Зоба Ванса вряд ли был иной выход. Это произошло в тот год, когда Зеб Ванс, вновь выставив свою кандидатуру на губернаторских выборах, приехал выступить в городке, где Морган работал в еженедельнике «Ситизен», совмещая в своем лице весь репортерский штат газеты вкупе с корректором, помощником наборщика и оператором фальцевальной машины. В те дни политические друзья Зеба Ванса называли его «бывалый фермер-губернатор», и в высокопарной статье, которую Морган накропал по этому случаю, он привычно использовал этот эпитет. И только когда под самое утро дряхлая фальцевальная машина выбросила последний лист, когда до выступления Зеба Ванса, назначенного на полдень, оставались считанные часы, только тогда Морган заметил, что в его статье во всех экземплярах газеты Зеб Ванс черным по белому именуется «Зеб Ванс Макларен, бывший губернатор…».

Выхода не было. Если печатать тираж заново, подписчики не получат газету вовремя, не говоря уж о том, что такой дополнительный расход обрек бы «Ситизен» на неминуемое банкротство; и статья осталась без изменений. В полдень, когда губернатор 3. В. Макларен поднялся на пропеченную солнцем импровизированную трибуну и с платформы грузовика перед Сэндхиллским окружным судом обвел взглядом густую толпу, Морган почувствовал, что орлиный взор старого губернатора без промаха отыскал виновника, хоть он и укрылся на противоположной стороне площади, на жаркой, окутанной чадом веранде кафе «Белизна».

— Друзья, — с места в карьер взревел губернатор, — в этом вашем листке говорится, что старик Зеб Ванс — бывший губернатор, а я-то даже не заметил, что выборы уже состоялись.

По толпе прокатился смех, и Морган нырнул поглубже в густой смрад «Белизны».

— Эту статью явно писал прихвостень Ассоциации банкиров штата, а может быть, и какой-нибудь красноносый курощуп из торговцев спиртным.

Как и следовало ожидать, этот стиль снискал бурное одобрение — округ Сэндхиллс хранил патриархально-библейские традиции. И Морган с горечью подумал, что его карьера журналиста кончилась, не успев даже начаться.

— Но я хочу сказать вам, мои сэндхиллские друзья, только одно! — внезапно рявкнул Зеб Ванс, грозя кулаком зловещим небесам.— Бывший я губернатор, нынешний губернатор или же тем более будущий губернатор, все одно — вы и я и все мы, простые ребята, станем и дальше вместе бороться против кровососов, привилегий и загородных клубов!

В ответ раздались крики, и кое-где в толпе старики в комбинезонах принялись хлопать друг друга по спине.

— Вот почему я — нынешний губернатор, и вот почему кое-кто торопится записать меня в бывшие губернаторы,— объявил Зеб Ванс голосом, который был, наверное, слышен у самого вокзала.— И вот почему, ребята, вы сделаете меня будущим губернатором, о чем сами отлично знаете!

Так продолжалось еще довольно долго, и мало-помалу Морган сообразил, что Зеб Ванс превратил случайную опечатку в мощное оружие. «Макларен, конечно, шарлатан и демагог,— как-то сказал с восхищением Моргану старик редактор, убежденный ретроград.— Но какой профессионализм, черт побери!»

А потом, пережевывая в «Белизне» жесткий бифштекс, Морган вдруг испытал прилив безрассудной надежды, что губернатор, быть может, не потребует его увольнения. Впрочем, как выяснилось, он недооценил положение: после своей речи Зеб Ванс послал за Морганом и долго разговаривал с ним в губернаторских апартаментах в доме Генри У. Грейди, а затем предложил ему место своего пресс-агента.

— Все остальное ты, Следопыт, написал здорово. По-моему, у тебя есть политический нюх. Я тут слышал от своих людей, что у тебя хватает ума убраться из-под дождика туда, где посуше, а кроме двух-трех вишенок, краж за тобой не числится. Мне нужен человек, который знает, где надо ставить запятые, а мои люди говорят, что ты на этом собаку съел. Ну, а уж твой «бывший губернатор» — прямо-таки предзнаменование, Следопыт, прямо-таки милость господня, ниспосланная в разгар кампании. Я теперь до самых выборов буду каждый день выжимать из этого все, что можно.

«Виргинского джентльмена» — им уже и тогда ведал Миллвуд Барлоу — сильно поубавилось, прежде чем Зеб Ванс сообразил, что Морган верит в свою журналистскую звезду и не собирается идти на службу ни к каким политикам. С тех пор, подумал Морган, потягивая водку, он успел спуститься с заоблачных высот, но этому решению остался верен навсегда.

— Даже к политику, который целится в президенты,— сказал он тогда Зебу Вансу, вглядываясь сквозь стекло рюмки в жидкость, темную, словно холодный чай, причем это была не то вторая, пе то третья его рюмка.— Ну, а на Севере, губернатор, вам, к вашему сведению, дадут хорошего пинка в вашу хлопковую задницу.

— Миллвуд,— сказал Зеб Ванс,— слыхал, чего этот Следопыт загибает?

Вот почему в сенаторском кабинете Зеба Ванса почти восемь лет спустя, после того как Зеб Ванс пробыл губернатором еще один срок и уже завершал свой первый срок в сенате, а Морган успел приобрести известность и написал репортажи из Кореи, между ними сразу установились приятельские отношения, которые Миллвуд нисколько не охладил, подливая в рюмки жидкость чайного цвета.

— Ну, во-первых,— сказал Зеб Ванс, опрокидывая рюмку,— я бы самому господу богу не спустил того, что кудахтают про меня эти сукины сыны в балахонах. Покажи-ка ему вырезку, Бадди.

Бадди, который, как утверждал Зеб Ванс, открывал рот, только когда его осматривал домашний врач или допрашивал прокурор, молча протянул Моргану вырезку из местной еженедельной газетки. ВИДНЫЙ КЛАНОВЕЦ РАЗОБЛАЧАЕТ МАКЛАРЕНА,— возвещал заголовок. На Клавернском конклаве — торжественная серьезность явно свидетельствовала о том, что редактор лично там присутствовал в качестве полноправного собрата,— мелкий делец (достопочтенный Фред Брантли, бывший методистский проповедник, который в то время затевал в штате политическую возню) сказал, что Зеб Ванс Макларен «безбожник-коммунист, которому пора проваливать назад в Россию, откуда он явно родом».

— Ну, пусть коммунист, ну, пусть Россия,— сказал Зеб Ванс,— но вот обозвать человека безбожником в нашей глуши — это уж такая подлость, дальше некуда. Верно, Следопыт?

Морган чуть было не брякнул старую шутку «не сотвори непотизма с сестрой своей», но вовремя взглянул на Миллвуда и прикусил язык.

— Заметка-то еще что! — продолжал Зеб Ванс.— Эти задницы в ночных рубашках обливают меня помоями по всему штату. А уж мне посылают такое, что я запретил мисс Перл трогать мою почту. Ну, я и решил пощекотать их маленько.

— Но ведь клан давным-давно точит на вас зубы,— сказал Морган.— Брантли, правда, что-то новенькое, однако житья они вам не давали, еще когда вы были губернатором.

— Миллвуд,— сказал Зеб Ванс,— этот Следопыт всегда ставил нашу неподкупность под сомнение. Добавь ему перчика в питье.

— Миллвуд, отойдите от меня подальше! Значит, все это вы мне рассказываете исключительно для сведения?

— Неужто, Следопыт, у тебя подымется рука тиснуть такое и покрыть позором почтенного старца на закате его карьеры?

— Я не буду на вас ссылаться. Напишу, что информация получена из вашего окружения.

— Все подумают, что это Миллвуд.

— Ну, так из вашего политического окружения.

— Все подумают, что это мисс Перл.

— Ну, так я вообще обойду этот вопрос молчанием.

— Так-то лучше,— удовлетворенно сказал Зеб Ванс.— Тогда некому будет злиться, если я заявлю, что ничего подобного не говорил, а без этого наверняка не обойтись. Вы же не хуже меня знаете, что этим подтирашкам,— он подождал, что-бы Морган вслед за угодливым Миллвудом посмеялся его остроте, — ни единого голоса у меня не отобрать. Они, конечно, тявкают, да только услышать их могут одни бедняки, которые от всяких помыканий совсем осатанели, а они, в своей богом забытой глуши, так привыкли голосовать за меня, что, наверное, не бросят, и когда я давно уже в земле сырой лежать буду. В общем-то, все это не так уж и плохо. Сказать по правде, клановцы мне повредить бессильны.

— Вызов Югу, одно слово,— сказал Морган.

— Дело-то в том, и от этого никуда не денешься, что теперь в глуши живет куда меньше народу, чем раньше.— Зеб Ванс прикончил «Виргинского джентльмена» и, зажав рюмку в огромном кулаке, протянул ее Миллвуду, который вскочил как ужаленный.— А вы, городские, никогда меня особо не жаловали, как мне это ни огорчительно. А потому, ежели я в следующем году снова выставлю свою кандидатуру, то могу и споткнуться.

— Если и найдется отпетый дурак, который попробует с вами соперничать,— сказал Морган,— так, когда вы прикончите своего древнего, изначального врага — ку-клукс-клан, вы уже добавите к своим друзьям из захолустья такое множество грамотных городских избирателей, что обеспечите себе еще шесть лет у общественной кормушки.

— Миллвуд,— сказал Зеб Ванс,— будь другом, присягни на Библии, что я сам не знаю, выставлю я свою кандидатуру еще раз или нет.

В Вашингтоне Зеб Ванс каждое утро ходил пешком в сенат из дома, где он снимал квартиру, в которой мисс Перл отвела ему в подвале спальню и рабочий кабинет, захламленный всякими бумагами; дом стоял неподалеку от того места, где Массачусетс-авеню пересекает Висконсин-авеню, то есть на северо-западной окраине Вашингтона, так что прогулка была длиной не в одну милю и неопытный ходок стер бы себе ноги в кровь еще на полдороге. Вскоре после речи против ку-клукс-клана редактор поручил Моргану прогуляться с сенатором и написать очерк.

— Вот хожу я так, Следопыт, и вспоминаю молодые годы. Миллвуд и до Рок-Крик-парка не дотягивает, а ведь туда вся дорога под гору.

— Не знаю, дотяну ли я,— сказал Морган.— Но прежде чем я рухну бездыханный, отдали бы вы мне последний долг, сказали бы, почему вы на днях проголосовали против поправки.

— Против какой же это поправки я голосовал?

— Как будто вы не знаете! Поправка к дорожному законопроекту, запрещающему ставить рекламные щиты вдоль шоссе.

— А! Рекламная поправка!

Зеб Ванс шел размашистым ровным шагом, впечатывая огромные башмаки в растрескавшийся бетон, руки его были засунуты в карманы, крупная голова с седеющей гривой неторопливо поворачивалась из стороны в сторону, когда он переводил взгляд с могучих деревьев за широким потоком машин на зеленеющие впереди газоны английского посольства. До Капитолийского холма еще далековато, уныло подумал Морган.

— По правде сказать, Следопыт, я в восторг не приду, если на моем могильном памятнике выбьют, что я проголосовал против. Ну и движение, черт бы его побрал, чистое убийство.— Он пустил в телеграфный столб коричневую пулю «Рабочего денька».

Морган уже давно убедился, что получать сведения от Зеба Ванса немногим легче, чем выуживать их из перехваченной шифровки противника: попробуй пойми, о чем речь, да и трудней установить, не фальшивка ли это.

— Мне эти паршивые щиты нравятся не больше, чем тебе,— свирепо сказал Зеб Ванс.— Вместо того, чтобы любоваться природой, смотри на такое дерьмо.

Он остановился и взглядом опытного земледельца оцепил худосочный уголок газона ее величества королевы английской по ту сторону посольской решетки.

— Уж, казалось бы, англичанишки-то должны знать, что весной траву удобрять не надо. Она же чахнет, — сказал он.

Пологий склон убегал вниз к Рок-Крик-парку, и зеленые полосы деревьев, меж которыми бесконечная круговерть автомобилей пронизывала утренний воздух шумом и выхлопными газами, смыкались вдали под клочком серовато-стального неба. Зеб Ванс продолжал шагать с неутомимым упорством лошади, впряженной в плуг. Вокруг дрожало жаркое марево — вашингтонский весенний день, который в любом другом месте считался бы летним; Морган перекинул легкий пиджак через плечо, но на выдубленном лице Зеба Ванса не выступило ни единой бусинки пота, хотя одет он был в неизменный костюм из синей саржи. Он смотрел вниз, на тротуар, и Морган вдруг заметил дряблую кожу на дряблых мышцах под подбородком — куда более верный признак старости, чем сенаторская седина. На мосту, под которым на набережной далеко внизу неумолимо ревели и отравляли воздух вездесущие машины, Зеб Ванс вдруг остановился и перегнулся через парапет. Солнечные зайчики плясали на черной ленте речки, могучие деревья тянули зеленые ветви к мосту, и в воздухе висел запах горячей резины.

— Ну, а что же мне оставалось делать? — сказал Зеб Ванс.— Судья не знает жалости.— Он сплюнул за парапет и пошел дальше.

Судья Уорд — в те дни просто «судьей» в Вашингтоне называли только одного человека — был членом сенатской комиссии по общественным работам и председателем подкомиссии, предложившей дорожный законопроект. Он ожесточенно противился так называемой рекламной поправке; если верить радикалам и циникам, горячность его объяснялась главным образом тем, что нефтяная компания, чьи интересы он ревниво оберегал, вложила в эти щиты огромные суммы. А если бы в то время судья Уорд воспротивился существованию Книги Бытия, сенат проголосовал бы против нее. Судья Уорд не был так уж всемогущ сам по себе, но он принадлежал к тем несокрушимым старейшинам в сфере политики, которые, точно стадо мулов, сбившихся в круг головами наружу, стояли друг за друга, преступая партийную принадлежность, границы штатов, возносясь чад сутью вопросов и над всеми правилами, упрямо отстаивая не принципы, а свое железное, свое божественное право на власть.

Зеб Ванс указал на мусульманскую мечеть за мостом, по ту сторону магистрали.

— Знаешь, они снимают обувь, когда входят туда. Ей-богу, Следопыт, нам, христианам, следовало бы кое-что перенять у чужеземцев. Только смотри не цитируй меня.

— Итак, на следующей неделе,— сказал Морган,— когда подкомиссия по ассигнованиям на общественные работы начнет платить по счетам за поставку свинины, она выделит средства на постройку в верховьях Кротана дамбы, за которую вы ратуете. Судья Уорд, конечно, позаботится, чтобы они не обошли ни одного из тех его друзей, которые помогли ему провалить рекламную поправку.

— Я бы вот поостерегся утверждать, что у судьи Уорда есть друзья,— сказал Зеб Ванс.— А в остальном суждение вполне здравое, разве что вместо «свинины» я бы подобрал другое словечко. Но я ведь неустанно твержу Миллвуду, что из тебя, Следопыт, вышел бы еще тот государственный муж.

Тротуар за мостом тонул в густой тени. Над безупречным газоном венесуэльского посольства играли прохладные струйки фонтанчиков, а перед мощеным въездом во двор японского посольства им пришлось остановиться и переждать, пока внушительный лимузин неторопливо втискивался в поток машин. Зеб Ванс чуть было не угодил в удаляющийся бампер смачным бурым плевком.

— Ну и махина! Словно они войну и не проигрывали,— сказал он.— А уж с их демпинговыми ценами вообще хлопот не оберешься.

Он умолк и заговорил снова, только когда они вышли на Шеридан-серкл.

— С одной стороны мне в глотку вгрызаются текстильщики,— сказал он,— а с другой — городская публика. И с табаком тоже что-то надо делать. Право слово, Следопыт, не одна пакость, так другая. А ты знаком с Мзттом Грантом? Он прежде был в составе сельскохозяйственной комиссии.

— В первый раз слышу.

— Ну, если до Дюпон-серкл нас ни одна машина не собьет, так ты с ним познакомишься в сквере, где я перевожу дух. Пиявка, а не человек.

Но когда они пересекли два концентрических круга мчащихся машин и добрались до сквера в центре, перевести дух надо было Моргану. С Коннектикут-авеню выехала бетономешалка без глушителя, и у Моргана зазвенело в ушах. На траве валялся пьяный оборванец и бормотал что-то непотребное, уставившись в равнодушное небо. Со скамьи поднялся высокий худой человек в тяжелых башмаках — таких же, как у Зеба Ванса,— и протянул сенатору костлявую руку. Его невозмутимое, как у Линкольна, лицо было сосредоточенно-серьезным, в глубоко посаженных глазах таилось непоколебимое упорство.

— Рич Морган… Мэтт Грант,— сказал Зеб Ванс.— Думаю ребята, если вы на минутку отвяжетесь от меня, так сможете друг другу подсобить.

— Мистер Морган, с тех пор как вы приехали сюда, я все время хотел встретиться с вами, но не знал, как вас найти,— сказал Грант, и по его интонациям Морган сразу узнал уроженца своего штата.— Я работаю в министерстве сельского хозяйства, в табачном управлении, и регулярно читаю вашу газету.

— Звоните на сенатскую галерею для прессы. Мне передадут.

Зеб Ванс неторопливо опустился на скамью и вытянул ноги.

— Получше любого кабинета. Какой это богатый еврей все деловые сделки заключает на скамейке в парке?

— Барух,— ответил Морган.— Мистер Грант, вам когда нибудь доводилось разминать по утрам ноги вместе с сенатором?

— Был случай. Я тогда чуть в больницу не угодил.

— Посмотрите-ка на эту штучку,— сказал Зеб Ванс, провожая взглядом молоденькую брюнетку, которая вела на поводке огромного пса.— А вернее сказать, на эти штучки. Думаю, я вас обоих и по этой части далеко обойду. Только знаете, Мэтт, подумал я, подумал и боюсь — внести такой законопроект я не смогу.

— Спасибо, что хоть ознакомились с ним.

— Мне покуда нельзя перегибать палку. Если еще и табачники на меня озлятся, то у меня во всем мире ни единого друга не останется, разве что Миллвуд. Но я не скажу, что ваша затея такая уж пустая.

— Все равно им придется согласиться,— сказал Грант.— Другого выхода ведь нет.

— Ну, а возьмите самого что ни на есть простого работягу фермера да пошлите к нему чиновника указывать, сколько ему положено выращивать табаку, и чтобы больше ни-ни… Ну-ка скажите, Мэтт, захотите вы быть на месте этого чиновника, а? Ведь не захотите? Подумайте о своей супруге и детишках.

— Я не женат. И они согласятся.— Грант говорил серьезно с неколебимой убежденностью.

— Я вот что думал,— сказал Зеб Ванс.— Может, обиняком!

— Извините мое невежество,— сказал Морган,— но о чем собственно, речь?

Они с Грантом сидели по бокам от Зеба Ванса. Грант перегнулся через сенатора, и Морган понял, что перед ним человек, влюбленный в какую-то идею.

— Вам ведь известно, как обстоит дело с перепроизводством,— сказал Грант.— Вы же об этом писали. Семь миллионов фунтов листового табака, скопившиеся на государственных складах, нависают над рынком, словно грозовая туча.

Морган исписал об этих табачных излишках немало страниц. Ученые-растениеводы, устремляясь, как свойственно людям, все вперед и все выше, взяли четыре сорта табака и вывели из них новый сорт «Чэндлер-159», который, казалось, обещал стать в сельском хозяйстве тем же, чем был бы вечный двигатель в промышленности. «Чэндлер-159» не поддавался табачной мозаике и другим заболеваниям, которые нередко вконец разоряют фермеров-табаководов, и даже без орошения и особы. удобрений давал с акра по меньшей мере 150 фунтов, оставляя все другие сорта далеко позади. Когда же его поливали и удобряли, урожай можно было собирать круглый год. Не прошло и пяти лет с тех пор, как его вывели, а он уже захватил около шестидесяти процентов всех площадей, занятых под сигаретными табаками. Казалось, табаководы наконец ухватили за хвост сказочную жар-птицу,но только по злокозненной прихоти судьбы как раз тогда началась паника из-за рака и в ход пошли сигареты с фильтром, что сильно изменило положение. Фильтры требовали более душистых табаков, с более высоким содержанием никотина, а «Чэндлер-159», при всей своей мозаико-устойчивости и урожайности, обладал одним недостатком: он был бледным, довольно безвкусным и неароматным. Фабриканты сигарет с фильтрами от него отказывались наотрез, а иностранные покупатели предпочитали бледные неароматные сорта из Родезии, которые стоили дешевле. Ученые вывели табак, чрезвычайно удобный для выращивания, фермеры выращивали его в огромных количествах, по ни внутри страны, ни за границей его никто не покупал.

— Я даже немного злорадствую, — сказал Морган. — Слишком уж мы привыкли тут у себя во все вмешиваться. Природа нас больше не устраивает.

— Природа? — повторил Зеб Ванс.— Если бы меня только это беспокоило, я мог бы спать спокойно хоть до полудня. Да вот Мэтт считает, что я вконец спятил и начну воевать за то, чтобы у нас в штате этот проклятый сорт больше не сажали. Узнай Миллвуд, что я вообще согласился обсуждать такое, у него бы глаза на лоб полезли.

— Возможно, и у них полезут,— сказал Грант.— Но только вначале. Я убежден, я знаю, это произведет революцию в экономике сельского хозяйства. И будет распространено на все рыночные культуры. Мой проект обязательно примут, сенатор, и нынешний табачный кризис — самое подходящее время для первого его внедрения.

— Весовая пошлина. Ты думаешь, я останусь жив, Следопыт? Это впридачу к рекламным щитам и чертовым японским товарам втридешево?

— Без контроля над производством не обойтись. Без весовой пошлины,— продолжал Грант словно про себя, словно Зеб Бапс его не перебивал. — Ведь развитие агрономии достигло такого уровня, что любой наш фермер способен все больше и больше повышать урожай с акра. Другими словами, нынешняя система контролирования площадей, занятых рыночными культурами, превращается в пустой звук.— На траву слетел голубь, и Грант откинулся на спинку скамьи, словно очнувшись от каких-то видений. — Но конечно, я знаю, что в политическом смысле это не просто.

— Да, уж если я предложу такой законопроект,— Зеб Ванс поднялся со скамьи,— то могу домой не возвращаться. Тут меня никакая рыцарская броня не убережет.

— Я мог бы действовать через палату представителей,— сказал Грант,— но если подкомиссия по табаку не одобрит проект, на том все и кончится.

Зеб Ванс, сенатор от табачного штата, возглавлял эту подкомиссию.

Они пошли по аллее: Зеб Ванс — привычным размашистым шагом, а Морган и Грант — стараясь попадать ему в ногу. По Коннектикут-авеню пролязгал трамвай и скрылся в тоннеле под Дюпон-серкл.

— Я вот что думаю, Мэтт, надо бы погодить,— сказал сенатор.— На тех, кому вскорости предстоит уламывать избирателей перед выборами, ничего такого взваливать не стоит. А уж на меня и подавно. Лучше пусть поваляется пока посеред двора, а мы посмотрим, какие собаки будут задирать на него ножку.

Морган заметил, что эта воображаемая картина не слишком обрадовала Гранта — ведь Зеб Ванс говорил о его любимом детище.

Когда они перешли на тротуар напротив Массачусетс-авеню и прошли мимо чопорного фасада Салгрейвского клуба, Зеб Ванс вдруг захохотал и хлопнул Гранта по плечу.

— Может, нам удастся подсунуть это Оффенбаху. Он ведь некурящий.

Морган пристегнул ремень и отдал пустой стакан рыжей стюардессе. Внутри у него снова все напряглось.

— Ну, опять не курить! — пробурчал кто-то.

«Электра» устремилась вниз сквозь тьму и дождь, как отбившийся от стаи перепуганный гусь. А внизу ничего — только мокрая глина, подумал Морган с хмельной бесшабашностью, только мокрая глина и бесприютная жизнь.

Гласс и Френч вернулись на свои места.

— Пожалуй, времени сбегать и перехватить еще по рюмке у нас не будет,— сказал Гласс.

— Сразу видно, что вы эту авиалинию плохо знаете,— сказал Морган.— Наша колымага проторчит на взлетной полосе добрых полчаса, но в здешнем баре никаких напитков, кроме кофе и кока-колы, не раздобудешь.

Гласс охнул.

— Никак не могу запомнить, что в здешних краях ничего нет — одни баптисты и глушь беспросветная.

Морган почувствовал, что в нем пробуждается неистребимый дух южанина.

— Да еще людишки, которые поют исключительно в нос,— добавил Френч.

Но Морган никогда не бросался защищать Юг. Если ты с Юга, считал он, то Юг живет у тебя в костях, в душе, и там его незачем и не от чего защищать, а если ты не с Юга, то вообще не поймешь, как его надо защищать, потому что ни один южанин этого сам хорошенько не знает. Просто чувствует всеми фибрами — и только.

Морган отвернулся к иссеченному дождевыми каплями окну, к мраку, где по крылу пробегали зловещие красные отблески. Он старался не думать о посадке, но разговаривать с Глассом и Френчем не хотелось, и он заставил себя опять погрузиться в воспоминания, от которых его отвлек сигнал «пристегнуть ремни».

Адольф Хельмут Оффенбах, думал Морган. Сенатор-республиканец от Южной Дакоты. Или от Северной? Но в любом случае Зеба Ванса осенила поистине блестящая мысль: наречь сенатский документ № 1120 «законопроектом Оффенбаха». Грантовские утверждения, что рано или поздно все рыночные культуры будут поставлены под предложенный им контроль, Зе Ванс на время придержал и сосредоточился на табаке, убеди Оффенбаха, который был полным невеждой во всем, что не касалось пшеницы, свиней и стратегического командования военно-воздушными силами, поддержать этот законопроект. Впрочем, Оффенбах, вероятно, разбирался в положении дел все-таки лучше, чем третий член табачной подкомиссии Джозия У. Бингем, еще один южанин, который истово жаждал спасать Соединенные Штаты от чернокожих, а остальной мир — от коммунизма, а потому о табаке, а также об арахисе, плотинах, тек стиле и прочих интересах и нуждах своих избирателей знал ровно столько, сколько успевали вбить ему в голову его помощники перед тем, как ему предстояло голосовать или произносить речь (последнее случалось чаще). Прославился он главным образом тринадцатичасовой обструкционной речью, которую посвятил исключительно конституционным теориям Эдмунда Раффина из Виргинии (позволив себе лишь одно краткое отступление от темы: если, заявил он, какой-нибудь из этих новоявленных советских спутников посмеет осквернить небо над родным штатом оратора, святой долг миролюбивых военно-воздушных сил Соединенных Штатов — немедля его сбить).

С этими двумя сопровождающими Зеб Ванс вскоре после того, как они с Морганом повстречали Гранта в сквере, и отправился в поездку по табачному поясу для публичных обсуждений Оффенбахова законопроекта. Себе и Бингему Зеб Ванс отводил роль присяжных, выслушивающих свидетельские показания. Сначала Грант, как полномочный представитель министерства сельского хозяйства, изложит приписанные Оффенбаху предложения, после чего за них или против них будут высказываться табаководы, владельцы складов, экспортеры, местные политики — ну, словом, все, кто сообщит Миллвуду Барлоу о своем желании выступить перед сенатской подкомиссией. Зеб Ванс доверительно сказал Моргану, что пусть только результаты будут хотя бы отдаленно положительными, а уж он убедит Оффенбаха, который никаких политических ставок на табак не делает,— а заодно и Бингема, который к таким вопросам равнодушен, поскольку его линия состоит не в том, чтобы защищать интересы избирателей, а в том, чтобы играть на их страхах и предрассудках,— уж он убедит их дать положительный отзыв о законопроекте № 1120.

— Вот почему,— объявил Миллвуд, когда все общество уж летело на Юг в самолете воздушных сил национальной гвардии, который затребовал Бингем (полковник запаса ВВС, как и следовало ожидать),— вот почему мы выкурили из кустов всех, кто только мог дать показания. Одни сами скажут то, чего от них хочет Зеб Ванс, а другие, в других штатах,— то, чего хотят его друзья. Когда он у нас занимался шоссейными дорогами, он все эти штаты объездил, да и позже, когда бывал губернатором, туда наведывался, так что друзей у него повсюду хватает. Ну, а сейчас нам понадобятся все, кого мы только можем уговорить, нанять или запугать.

Морган был единственным репортером, сопровождавшим подкомиссию в этой поездке. Слушая Миллвуда, он старательно не думал о том, что летит бесплатно на государственном самолете — иначе ему пришлось бы смириться с мыслью, что он попрал все свои принципы. Он знал, что его редакции не по средствам оплатить такую поездку, и держал наготове довод, что обеспечить читателей сведениями из первых рук в конечном счете куда важнее, чем сохранить незапятнанной свою профессиональную добродетель, — но почему-то он чувствовал, что это всего лишь довод, а не правда. Однако он подавил сомнения и сел в самолет вместе с тремя сенаторами, Бадди Пруденом, который хранил таинственный и обиженный вид, кое-каким обслуживающим персоналом, Мэттом Грантом и двумя очень миловидными стенотипистками. Одна из них, сообщил Миллвуд, довольно-таки податлива, если только он не ошибается.

Вот так Морган впервые почувствовал роковой соблазн пребывания за кулисами, и многие годы спустя он радовался, что испытать себя ему пришлось в деле далеко не первостепенной важности: очень рано и без особых издержек он на опыте убедился, что слишком долгое пребывание за кулисами неизбежно ведет к полной зависимости от кого-то. «Не оставайтесь в стороне, но и не забирайтесь вглубь», — наставлял он молодых репортеров в своем вашингтонском отделе, и каждый из них считал этот традиционный совет нелепым, пока в один прекрасный день не обнаруживал, что его по рукам и ногам связал какой-нибудь государственный муж, которому он доверял.

— У нас в списке вызванных числятся все до единого,— болтал Миллвуд,— от богатейших фермеров, у которых глаза кровью налиты, до самых захудалых, которым ввек не понять, о чем им Грант толкует, но зато они не забудут, как торговцы удобрениями и все прочие предупреждали их, чтобы они были против, о чем бы ни шла речь. У нас тут вписаны такие нелюдимы, что даже не подумали бы пойти посмотреть на трех сенаторов, хоть разгуливай они в чем мать родила, да только один из этих трех не то швед, не то немец, не то еще кто-то по фамилии Оффенбах. Ручаюсь, в этой глухомани таких фамилий пе попадается. У нас в списке значится даже сын Старого Зубра.

— Чтобы давать показания? Да неужели?

Миллвуд хохотнул.

— Скорее, он толкнет речугу. И уж Зеб Ванс будет слушать ее в оба уха.

В те дни, если в штате Зеба Ванса кто-то говорил «сын Старого Зубра», люди сразу понимали, о ком идет речь, хотя, возможно, остались бы в полном недоумении, если бы говоривший назвал его «Хант Андерсон», а уж его полное имя — Дарем Хантер Андерсон — никому ничего не сказало бы наверняка. Жители штата смутно помнили, что у Старого Зубра, когда его убили, был маленький сын и мать — третья жена Старого Зубра — сразу же его куда-то увезла. Всякий, кого это заинтересовало, легко мог бы узнать, что мальчик подрос и в свое время поступил в один из старейших северо-восточных университетов. Но уже не так просто было бы узнать, что, закончив с отличием юридический факультет, он скрылся, во всяком случае от взоров широкой публики, в недрах одной из тех уоллстритовских фирм, которые обладают неимоверным престижем и доходами, вкладывают капиталы во внешнюю торговлю и пользуются большим финансовым влиянием в республиканской партии. Морган раскопал все это потому, что около года назад Хант Андерсон вернулся в родной штат так же незаметно, как его покинул. Он привез с собой жену, уроженку Северных штатов, начал сам распоряжаться внушительным андерсоновским состоянием, принял деятельное участие в ряде важных местных начинаний и взял на себя проведение кое-каких благотворительных мероприятий. В судах и муниципалитетах уже поговаривали, что ему явно не терпится выставить свою кандидатуру — одно слово, сын Старого Зубра.

Сама фамилия «Андерсон», бесспорно, обладала определенным политическим потенциалом, и вскоре после его возвращения по штату внезапно распространились слухи, что сын Старого Зубра решил заняться политикой. Куда важнее были добытые прессой сведения, что слухи эти распространяло так называемое Рекламное агентство в столице штата — фирма, об- служивавшая почти исключительно кандидатов в губернаторы или в правительство штата, которое затем эти кандидаты практически всегда возглавляли.

— Вы действительно думаете, Миллвуд, что он выставит свою кандидатуру?

Миллвуд научился разбираться в политике хотя бы потому, что Зеб Ванс многое ему рассказывал. Он хохотнул уже не так весело.

— На какой пост — вот в чем соль!

В будущем году Зеб Ванс вновь собирался выставить свою кандидатуру в сенат. Кроме того, приближались выборы губернатора. Морган считал, что Зеб Ванс потерпеть поражения не может, несмотря на все маневры, которые как будто бы внушали ему опасения: просто Зеб Ванс предпочитал не рисковать.

«Хороший противник — это несуществующий противник»,— говаривал он.

Тем не менее, как только Моргану удалось ускользнуть от Миллвуда, не обидев его, он направился по проходу в хвостовой отсек, туда, где сидел Зеб Ванс. Оффенбах завладел единственным диванчиком, опустил спинку кресла впереди, закинул на нее свои короткие ножки и сладко похрапывал — его кабаньи щеки вздувались и опадали при каждом вздохе. Бадди Пруден штудировал распределение ассигнований, намеченное комиссией. Бингем ушел в носовую часть, чтобы обратить толику оплаченного времени в воздухе на защиту свободы, а Зеб Ванс без пиджака и башмаков привольно развалился в кресле, придерживая на коленях журнал со стопкой писем, ожидающих подписи.

— Садись, Следопыт. Поболтаем о чем-нибудь, а то эти проклятые япошки вот где у меня сидят.

В те дни Морган еще верил, что добился немалого, если сенатор Соединенных Штатов, пусть даже давний знакомый, приглашает его поболтать в столь непринужденной обстановке. Потом он стал циничнее. Но даже тогда свою радость он сумел ничем не выдать. Истинные чувства он маскировал подчеркнутой непочтительностью, а потому сказал сразу же:

— Япошки — что! А вот если Андерсон выставит свою кандидатуру в сенат, как бы вам правда не пришлось поплясать.

Зеб Ванс взял письма и засунул их в большой старомодный портфель, прислоненный к креслу. Потом достал пакетик и неторопливо развернул целлофан — каждое движение его широких крестьянских пальцев было точным и уверенным.

— Хочешь финик? — сказал он.

— Еще чего!

— Для твоей печени полезно.

— Ну, положим, не полезней, чем Хант Андерсон для вашей.

Зеб Ванс уставился на Моргана: за очками в темной роговой оправе, которые он надевал при чтении, его глаза как будто расширились. Морган почувствовал, что задел старика — редкий случай.

— Прошу прощения, что я заговорил об этом,— сказал Морган.— Но сведения получены из надежного источника, и мое начальство пожелало, чтобы я выяснил ваш взгляд на положение дел непосредственно у вас.

— Если он выставит свою кандидатуру, эти мозгляки руки будут потирать от удовольствия, так ведь?

Газета Моргана выступала против Зеба Ванса на всех этапах его политической карьеры. Сенатор, пристально глядя на Моргана, сунул в рот целый финик и сморщился, точно это была полынь.

— А может, я и ошибаюсь.— Морган слишком поздно понял, что напрасно применил тут обычную репортерскую тактику сваливать ответственность за скользкие вопросы на отсутствующее начальство.— Может, с такой семейной традицией за плечами ему не побить не только вас, но даже Каффи.

Леонидас Каффи, известный в штате политический битюг, уже много лет терпеливо ожидал на «лестнице» (так это именовалось на местном политическом жаргоне), когда настанет его очередь выставлять свою кандидатуру в губернаторы. И настать она должна была в следующем году столь же неизбежно, как зимние холода.

— За Старого Зубра голосовали и после того, как все давно узнали, что он отпетый мошенник,— сказал Зеб Ванс.— Может, это передается по наследству.

В молодые годы Зеб Ванс приобщался к политике в окружении Зубра Дарема Андерсона, и Морган не раз завороженно слушал его рассказы о тех днях, когда тот, кто хотел стать чем-то покрупнее деревенского полисмена, поступал под начало к Старому Зубру, выполнял его распоряжения и выплачивал ему оговоренную часть своего дохода. Вспоминал об этом Зеб Ванс без особой гордости, и у Моргана сложилось впечатление, что он просто предпочел вытащить все это на свет сам, не дожидаясь, чтобы противники использовали его прошлое по-своему и в удобную для них минуту. Несомненно, он позаимствовал у Старого Зубра кое-какие приемы, но и только — еще никто не пытался обвинять Зеба Ванса Макларена в том, что он набивает собственный карман. Когда было вскрыто завещание Старого Зубра, выяснилось, что его личное состояние исчисляется многими миллионами долларов, хотя все его официальные доходы исчерпывались жалованьем, которое ему выплачивал штат. Разбогател он главным образом на взятках, которые получал от торговцев спиртным, от владельцев игорных притонов и от дорожных подрядчиков, но значительная доля его состояния слагалась и из стандартных десятипроцентных «отчислений» от ежемесячного жалованья всех служащих, подчинявшихся властям штата,— вплоть до священника, получавшего во время сессии законодательного собрания штата почасовую оплату, как подтвердили документы во время одного из расследований, которые после смерти Старого Зубра затевались неоднократно.

— Я ведь не утверждаю, что мошенничество передается по наследству,— продолжал Зеб Ванс.— Даже сам Старый Зубр вряд ли так мошенником и родился. Но только он понимал людей: вот они и голосовали за того, кто знал, что им нужно и что они чувствуют, и умел сказать все, о чем хотели бы сказать они. Я знавал людей, вообще-то не дураков, которые готовы были хоть на Библии присягнуть, что за каждый присвоенный доллар Старый Зубр десять отдавал корпорациям. Как-то его уличили, что он принудил одного судью в Юнион-Сити, своего ставленника, прекратить начатое против него расследование. Тогда он сразу произнес об этом целую речь. «Ну и принудил, так что? — сказал он.— А если бы на вас насели и была бы у вас такая власть, вы что, не сделали бы того же?» И он в точку попал: ведь каждый был бы рад плевать на закон, на землевладельцев и промышленников, как, по их мнению, плевал Старый Зубр. Когда его пристрелил этот псих, некоторые до того горевали, что поверить трудно — словно был человек, которого никакие передряги одолеть не могли, и самой системе с ним сладить не удавалось, и вдруг — на тебе: в конце концов его убивает сумасшедший.

— Но за сына-то отпетого мошенника зачем они будут голосовать?

— А затем, что кое-кто, сам, может, того не зная, стосковался без Старого Зубра и надеется, что его сын такой же. Ну, а другим воскресший Старый Зубр вовсе ни к чему, так они обрадуются, что сын не пошел в отца. А по слухам чего нет, того нет, хотя самому мне с ним еще встречаться не доводилось. Он соберет порядком и тех и других голосов, потому что люди всегда верят в то, во что хотят верить, а он, если в нем есть хоть капля крови Старого Зубра, разуверять их не станет. Вот это он унаследовать мог.

По проходу к ним шел Миллвуд, и Морган понял, что пора переменить тему. Однако Зеб Ванс его заинтриговал, и, глядя, как сенатор кладет в рот последний финик, он сказал:

— До сих пор вы про Старого Зубра ни разу ничего хорошего не говорили. Мне всегда казалось, что вы считаете его позором нашего штата.

Миллвуд остановился возле их кресел и ухмыльнулся:

— Где-то в мире есть место, где сейчас шесть часов.

Зеб Ванс спокойно дожевал финик и проглотил его.

— А он и был позором штата. Я ведь просто сказал, что он давал людям то, чего они хотели. А может, и то, в чем они нуждались.

Все это нисколько не подготовило Моргана к встрече с Хантом Андерсоном, который был вызван на третье заседание, назначенное в городке неподалеку от андерсоновского поместья. К тому времени, когда сенаторы добрались туда, Морган уже успел убедиться, что Миллвуд был совершенно прав насчет стенотипистки, а Зеб Ванс не менее правильно предсказал, как отнесется табачный пояс к законопроекту Оффенбаха. Все заседания проходили совершенно одинаково. Зеб Вано открывал заседание, представлял присутствующим остальных двух сенаторов, а также местного конгрессмена и давал слово Мэтту Гранту для изложения подробностей, затем все располагались поудобнее и выслушивали обличения и бешеные вопли. После первого же заседания Морган понял, что Оффенбахов законопроект провалился с таким же треском, как некогда сухой закон.

— Этот пес, — грустно сказал Зеб Ванс Мэтту Гранту, — не натаскан на дичь, и все тут.

Но надо было соблюсти видимость. Третье заседание, на котором среди прочих должен был выступать Андерсон, происходило в нижнем этаже воскресной школы при методистской церкви, в зале достаточно обширном и благодаря бетонному полу и медленным вентиляторам под потолком достаточно прохладном, чтобы в нем могли с удобством разместиться сто с лишним человек, одетых кто во что горазд: от рабочих комбинезонов до добротных выходных костюмов. Морган сидел между двумя местными репортерами за столом прессы, который был оснащен главным образом сборниками духовных песнопений. Сенаторы, все трое, сидели во главе длинного стола, у противоположного конца стояло кресло для дающих показания, а неподалеку Грант развешивал на каких-то треножниках свои диаграммы. Миллвуд Барлоу обретался на заднем плане, а стенотипистки то исчезали в большой кухне, то появлялись вновь со своими таинственными черными машинками.

— Заседание объявляю открытым,— сказал Зеб Ванс, ударяя председательским молотком по столу.— Мы сейчас приступаем к рассмотрению сенатского документа за номером одна тысяча сто двадцать, законопроекта, устанавливающего на листовой табак пошлину в фунтах на акр. Возможно, вы уже слышали о нем как о законопроекте Оффенбаха, и сейчас я представлю вам того, кто его предлагает, но сперва вот что: это все ж таки не настоящая церковь, а нынче не воскресенье, и блюдо для доброхотных даяний мы по рядам пускать не собираемся, так что не бойтесь, подсаживайтесь поближе, вот сюда, на свободные места.

Затем он представил Оффенбаха, Бингема и местного конгрессмена — достопочтенного Билли Дж. Мелвина («…когда меня выбрали в губернаторы и я уехал в столицу штата, мне хотелось, чтоб мой друг Билли работал со мной там, и я пригласил его, а он подумал-подумал и сказал: «3. В.,— говорит,— я бы и рад поработать там с вами, да только нет у меня склонности к политике»).

— Ну, а теперь представляю вам мистера Мэтта Гранта — вот он сидит — из министерства сельского хозяйства в Вашингтоне,и уж он вам объяснит, какой толк будет от законопроекта сенатора Оффенбаха. А потом мы послушаем, что скажете вы — здешние. Только сперва нам хотелось бы объявить о том, что вы, наверное, уже знаете: в полдень все вы приглашаетесь отведать жареной рыбы, которой хотят нас угостить торговая палата и фермерское управление, а потому не будем затягивать дела и в двенадцать часов перекусим рыбкой. Теперь слово имеет мистер Мэтт Грант, и послушаем его внимательно.

Морган и поныне помнил ту апостольскую страсть, которую Мэтт Грант вкладывал в изложение законопроекта, в объяснения, какие блага этот законопроект принесет тем, кто сидит перед ним. Он так беззаветно верил в свой замысел, так убежденно видел в нем «будущее сельского хозяйства», как он однажды выразился, что порой начинало казаться, будто он и в самом деле проповедует новое евангелие.

— После всех этих лет, когда мы ограничивали только площади,— говорил Грант, указывая на диаграммы,— мы, как вы замечаете, собираем почти четыре миллиарда фунтов листового табака, хотя для здоровой экономики было бы достаточно трех.

И вот у нас образовался избыток листового табака, равный примерно половине годового урожая. Как же могло такое случиться, несмотря на строгое органичение площадей, занятых под этой культурой? Все вы знаете, что ответ очень прост: за последние два года резко поднялась урожайность. И ученые предупреждают, что, несмотря на все наши меры, она, скорее всего, будет увеличиваться и впредь. Конечно, высокая урожайность на акр — дело хорошее, но при условии, что достигается это не за счет качества. Однако избыток листового табака — лишь часть проблемы, с которой мы столкнулись. Необходимо еще учитывать коренные изменения в характере спроса. Страх перед раком привел к увеличению производства сигарет с фильтром, а на них идут совсем другие сорта табака.

По нашей оценке, в текущем году промышленности потребуется около трехсот пятидесяти миллионов фунтов более крепких и ароматичных табаков для сигарет с фильтром и около трехсот сорока миллионов фунтов для сигарет без фильтра. К несчастью, увеличение урожайности на акр за счет более тесной посадки, а главное, за счет использования нового сорта и прочее приводит к увеличению производства именно менее крепкого и душистого табака.

Это нанесет вам чувствительный удар и на международном рынке, для которого предназначается примерно каждая третья из проданных вами корзин, И нашей собственной промышленности и нашим потребителям за границей требуются более крепкие и ароматные табаки, а мы в своей практике движемся в прямо противоположном направлении. Причина же, в частности, заключается в том, что при нашей нынешней системе повышение урожайности неизбежно приводит к сокращению площадей, занятых табаком. А потому каждый из вас в отдельности стремится повышать урожайность со всемерной быстротой, что-бы сохранить нынешнее свое положение. И в результате вы производите все больше и больше этого среднего табака, спрос на который падает.

Это подводит нас к законопроекту, который… э… внес сенатор Оффенбах. Законопроект этот предусматривает иные принципы обложения пошлиной, не похожие на нынешнюю систему, допускающую то, что произошло у вас здесь в прошлом году, когда из-за засухи урожайность у вас не увеличилась ни на йоту, а площади вам все-таки урезали на двадцать пять процентов, поскольку где-то в других местах урожайность повысилась.

Для наглядного объяснения предлагаемой новой системы пошлин я изобразил на этой диаграмме, как эта система будет действовать на ферме, где под табаком занято четыре акра. Для примера возьмем средний урожай с акра в полторы тысячи фунтов — просто потому, что круглую цифру удобнее использовать для дальнейших расчетов. Итак, весовая пошлина для фермы с четырьмя акрами составит шесть тысяч фунтов — полторы тысячи, помноженные на четыре. Это постоянная цифра. Далее предположим, что в первый год урожай будет несколько выше среднего и вы соберете шесть тысяч триста фунтов. У вас остается право продать его весь, как и при нынешней системе. Но если при нынешней системе урожай на акр увеличивается, скажем, на пять процентов, что происходит с пошлиной на землю? Она, как вам прекрасно известно, урезывается на пять процентов.

Итак, мы в первую очередь устанавливаем, что этот владелец четырех акров продал триста фунтов сверх положенного. Эти триста фунтов делятся па полторы тысячи фунтов с акра, и мы, таким образом, определяем, что он продал сверх положенного эквивалент двух десятых акра. Другими словами, он превысил свою долю сбыта на эквивалент двух десятых акра.

Ну, а раз мы перешли на систему, при которой доля сбыта для каждого фермера выражается не только в акрах, но и в фунтах, что произойдет с долей площади этой фермы на следующий год? Может быть, кто-нибудь скажет, чему она будет равна?

И несколько человек обязательно выкрикивали:

— Трем целым восьми десятым акра!

— Трем целым восьми десятым акра, совершенно справедливо,— говорил Мэтт.— Согласно с такой системой пошлина сокращается только для того, кто превысил свою долю. Новая его доля, как видно на этой диаграмме, составит три целых восемь десятых акра, а потому его ежегодная весовая доля будет теперь равна пяти тысячам семистам фунтам — три целых восемь десятых акра, умноженные на полторы тысячи, то есть мы получаем цифру, которую получили бы, отняв триста фунтов от шести тысяч.

Опять-таки для примера предположим, что на второй год он продаст пять тысяч восемьсот пятьдесят фунтов при доле в пять тысяч семьсот фунтов, то есть превысит ее на сто пятьдесят фунтов, или на эквивалент одной десятой акра. Какой будет доля этого человека на третий год?

И кто-нибудь, гордясь собой, непременно выкрикивал: — Три целых семь десятых акра!

— Может, кто-нибудь вычислил другую цифру? — спрашивал Мэтт.

После чего раздавался одинокий голос, в редких случаях два голоса:

— Три целых девять десятых.

— Предлагают три целых семь десятых и три целых девять десятых,— провозглашал Мэтт тоном аукциониста.— Какие еще будут предложения?

И слушатели разделялись на сторонников трех целых семи десятых и трех целых девяти десятых.

— Итак,— говорил Мэтт,— в первый год он превысил долю на триста фунтов или на две десятых акра. Но ведь он уже за это расквитался. Скажем, вы превысили свой счет в банке, а затем вернули задолженность. Если в следующем году повторится то же, вам ведь придется вернуть только вторую задолженность. Следовательно, верный ответ тут — три целых девять десятых, так? Потому что всякий раз вы возвращаетесь к исходным цифрам площади и веса. И основа эта остается неизменной навсегда: годовая доля составит на следующий год три целых девять десятых акра, а весовая доля будет равна пяти тысячам восьмистам пятидесяти фунтам, то есть трем целым девяти десятым, умноженным на полторы тысячи.

К этому времени Грант обычно полностью завладевал вниманием собравшихся, однако его спутники после одного-двух заседаний уже знали досконально не только сущность проекта, но и все его частности. И в этот день Морган пропускал речь Гранта мимо ушей, тем более, что писать ему, собственно, предстояло только о впечатлении, которое она произведет на слушателей. Зеб Вано без особого усердия боролся с дремотой, а Оффенбах даже и не пробовал бороться. И только голубые глазки Бингема бдительно шарили по залу, словно высматривая крамольников и пацифистов. Морган все чаще поглядывал на одну из двух женщин, сидевших в зале, и не только из-за красивых загорелых ног, словно выставленных напоказ — она сидела в первом ряду. По правде говоря, вначале она — в отличие от своих ног — вовсе не показалась ему такой уж красивой. А к тому же Морган решил, что она старше его — во всяком случае, она выглядела более взрослой и зрелой, чем он ощущал себя (позже выяснилось, что она действительно старше его на два года). В то время он искренне разделял сугубо американское убеждение, будто настоящих мужчин могут привлекать лишь молоденькие девушки. И сначала он обратил внимание на женщину с красивыми ногами только потому, что она неотрывно смотрела на Мэтта Гранта, ловя взглядом каждое его движение, когда он нетерпеливо переходил от диаграммы к диаграмме или для пущей выразительности бил себя кулаком по ладони. Морган следил за ней довольно долго, и за все это время она ни разу пе отвела глаз от долговязой фигуры Гранта, не переменила позы.

В этом залитом солнцем зале, среди дюжих, пропахших потом фермеров она выглядела очень тоненькой, и от нее словно веяло прохладой. Темные коротко остриженные волосы, нитка жемчуга на шее, а на лице особенное выражение сосредоточенного внимания и в то же время рассеянности, как будто сознание ее существовало само по себе и не вникало в волновавшие ее чувства. Вот такой он впервые увидел Кэти Андерсон: две-три внешние черты и, самое главное, огромное напряжение сил, скрытое за неподвижностью — впечатление это не нарушилось, а только усугубилось, когда по ее пухлой нижней губе вдруг быстро скользнул кончик языка. Морган подумал, что в те дни он еще вглядывался в людей — не то, что теперь. Тогда он еще верил, что когда-нибудь запечатлеет все это— надо только упорнее работать, и мир предстанет перед ним четким и целостным, чтобы благодаря ему обрести жизнь, красоту, бессмертие в неизгладимых печатных строках. Ах, как он тогда всматривался и слушал! Как брал на заметку случайные малые частицы великой истины, которую в недалеком будущем должен был постигнуть целиком,— это он знал твердо. (А теперь, подумал Морган, он не верит даже, что истина эта вообще существует.) Но в тот день он, как завороженный, глядел на длинные загорелые ноги в переднем ряду, а Мэтт Грант тем временем уже произносил заключительные фразы, которые, по его убеждению, должны были особенно действовать на фермеров, так как имели прямое отношение к их кошелькам.

— А теперь нам остается рассмотреть, как действует эта система при обратном положении вещей. Предположим, что на третий год эта ферма пострадает от града или, скажем, от засухи, и урожай будет на триста фунтов ниже предельного. Нынешняя система не оставляет вам возможности оправиться. Но по новому законопроекту какой будет предельная площадь на четвертый год?

Голос с места:

— Четыре целых две десятых.

— Совершенно верно. И. ваш банкир, конечно, учтет, что, потеряв урожай в этом году, вы сможете возместить убытки в следующем. Предположим, наш фермер в первый же год пострадает от града или опустошительного урагана или, скажем, весь собранный табак сгорел, прежде чем он продал хотя бы фунт — в следующем году ему предоставляется восемь акров, потому что в этом году он не получил своей доли из банка.

— Вопросы будут, сенатор?

Тут Зеб Ванс, как правило, смачно сплевывал «Рабочий денек» в поставленную на порядочном от него расстоянии плевательницу, словно показывая собравшимся, что готов перейти к делу. На каждом заседании он для начала предоставлял слово кому-нибудь из своих заведомых сторонников, которые задавали вопросы в дружеском и одобрительном тоне, чтобы Мэтту Гранту, по выражению Зеба Ванса, было «чем подзаправиться перед завтраком». Затем начиналась контратака, спланированная с тщательностью, не уступавшей тщательности Зеба Ванса, и обычно ее открывал кто-нибудь из обработанных «здешних», чтобы возражения приобрели демократический, простецкий отненок.

Начал старик с мозолистыми руками цвета темного камня. Говоря, он упирался широкими ладонями в стол, придавая ему и себе устойчивость, противостоя судьбе.

— Я вот в прошлом году купил ферму, совсем уж истощенную,— сказал он тонким голосом, который не вязался с его громоздкой фигурой.— Полторы тысячи мне государство дало в долг, а своих я вложил в нее две тысячи семьсот — все, что скопил за всю, значит, жизнь. И землю удобрил, да только будь этот закон принят, ничего бы государство мне ссужать не стало, да и я бы свои денежки пожалел. С долей-то в четыре целых тринадцать сотых акра да соберу я тысячу сто фунтов табака — это же выйдет доходу чуть поболе двух тысяч в год. Так как же мне содержать жену и двоих детей да еще семьсот долларов сносить ежегодно в погашение долга при такой-то доле и тысяче ста фунтах? Я ведь ничего даже продать не смогу, чтобы хоть свои-то денежки вернуть. Кто же со мной согласится дело иметь при такой-то малой весовой доле, ежели этот закон пройдет?

И будто тему в симфонии, его мысль развил и дополнил следующий фермер — поотесанней, с масонской булавкой в галстуке. Программу Гранта он изложил так:

— Это проект, который предусматривает, чтоб мы даже не старались улучшить свою жизнь; а если с божьего благословения и с помощью Клемсоновского колледжа и всех тех, кто нас учил, мы и дальше будем получать богатые урожаи, так Вашингтон разгневается, и плакали наши денежки, это уж вернее верного.

И обязательно находился присяжный остряк — председатель какой-нибудь комиссии при фермерском совете или деятель местного самоуправления, у которого были свои политические виды на этих сосредоточенно-серьезных, приглаженных фермеров, волей-неволей вынужденных его слушать.

— Ну, возьмем вот этого самого с четырьмя акрами на этой вот вашингтонской диаграмме, — начинал он. — Ладно, позволят ему большие начальники из министерства продать по тысяче пятьсот фунтов с акра. Ладно. А тут кто-нибудь из ребят вернется из армии, и силенок у него хоть отбавляй, ну и заявит папочке — ты, дескать, передохни и пусти-ка меня поработать. Ну ладно, это по-нашему, по-американски. А тут погода в самый раз да семена хорошие, так что с удобрением да не жалея рук получит он с акра по две тысячи двести пятьдесят фунтов. Мы же с вами знаем, бывали такие случаи. Ну, а на следующий год остается он с двумя акрами, и тут уж папочка, если я его знаю, прямо ему и скажет: «Поезжай-ка ты, Джек, в город, поищи там себе работу, а коли в будущем году случится у нас неурожай и получим мы эти два акра назад, вот тогда ты и вернешься помогать».

Козырной туз всегда приберегался под конец, и на этом заседании он возник в образе темпераментного коротышки в синем костюме, с большими жемчужными запонками и воротничком, накрахмаленным до твердости китового уса. Все на нем сидело в обтяжку, ни единая пылинка не туманила зеркального блеска его ботинок, и даже до стола прессы доносилось благоухание лосьона для бритья.

Зеб Ванс, можно сказать, стащил с головы воображаемую шапку, приветствуя его, как «моего и вашего доброго друга».

Но другом Моргана он не был: Морган виделся с ним постоянно, и уже тогда знакомство их длилось не один год — человечек сколачивал капиталец на Юге, приторговывая подержанными машинами, газом в баллонах, собирая взносы по дешевым страховкам или сдавая внаем ветхие домишки на окраинах. Но времена изменились, и человечек в облегающем костюме сразу учуял новые возможности в дни войны и после нее. Все разочтя и взвесив, он порядочно заработал на бензиновых талонах военного времени и на пивнушке почти у самых ворот военного лагеря. Позднее он сумел стать совладельцем лицензии на производство мороженого, пломбира, и заключил контракт на установку торговых автоматов на новом заводе пластмасс именно там, где к городу подходила построенная после войны автострада. Затем он приобрел акции нового местного банка, открыл первое в городе телевизионное ателье, едва в те края подвели кабель, купил долю в большом, торговавшем по-старинке магазине и реорганизовал его в дешевый универсам. Все эти операции приносили огромную прибыль сразу же, потому по отвечали духу времени — стремительному экономическому развитию Юга, дешевой губительной вакханалии пластмасс, стеклянных стен, кинескопов, шоссейных дорог и кирпичных заводских корпусов без окон, которые расползлись по лугам, где совсем недавно мальчишки вспугивали перепелов и ставили ловушки на кроликов под незабываемо ярким солнцем своего детства. И человечек разбогател, как ему и не грезилось. Теперь ему принадлежит первый торговый центр в этих краях — и участок и здание со стоянкой на две тысячи машин, размещенных под огромной полосатой шапкой, которой он прижал нашу плодородную землю. Теперь он жил в самом новом из новых и больших домов города, в который был вложен и его капитал. Он заседал в правлении банка и сдавал в аренду десяток ферм. Его сын будет учиться на юридическом факультете Каролинского университета, а жена дважды в неделю предоставляет голову рукам парикмахера, а перед завтраком пьет джин в ванной — возможно, в память о давней заре и птичьем щебете в чистом, пахнущем хвоей воздухе, которого больше нет. О да, у него железная деловая хватка, Морган этого не отрицал; прекрасный человек, по его собственным словам, сам всего добившийся. Он давно выучился нанимать ловких юристов и умелых политиков. А как же иначе? Ведь в последнее время ход событий начинал его пугать. Мрачные мысли, смутный страх, неясные намеки, которые он без промаха замечал в газетных заголовках и в передачах последних известий, таили в себе угрозу, но он твердо решил, что «они» своего не добьются, не отберут у него того, что он считает своим по праву. А потому он субсидировал Джо Маккарти, слушал Фултона Льюиса-младшего и продолжал жадно хватать, что мог, хотя бухгалтеры, которые вели дела, вязанные с его движимостью и недвижимостью, изнемогали, поскольку это уже было свыше всяких сил.

В данном случае Морган знал даже его фамилию.

— А. Т. Фаулер, джентльмены,— сказал человечек.— А. Т. Фаулер, житель этого города, и много времени я у вас не отниму. Хочу заявить только, что представитель правительства забыл сказать нам в своей речи, что прежде у нас была система свободного предпринимательства, когда человек по эту сторону забора мог, если хотел, выращивать то, что выращивал его сосед по ту сторону, а теперь законопроект тысяча сто двадцатый поставит нашу жизнь под новый контроль.

Этот контроль, как и все другие, исходит от забирающего силу централизованного правительства, которое сейчас старается прибрать к рукам наши школы и вмешиваться во все наши внутренние дела, и нынче мы собрались тут не для того, чтобы решить, сделают ли они то, чего хотим мы, а для того, чтобы выяснить, удастся ли им создать такое положение, когда мы должны будем спрашивать у Вашингтона, можно нам засевать собственную землю или же нельзя. Вот этот джентльмен из Вашингтона встает и говорит: «В весовом отношении это для вас ничего не изменит». Но позвольте спросить, какой же здесь смысл, если это только не новый способ контроля? У нас хотят отнять право на наш урожай. А потому я утверждаю, что они стремятся ограничить предприимчивость, энергию и способности наших граждан, всех вместе и каждого в отдельности, чтобы сделать из них русских, или коммунистов, или же китайских фанатиков,— вот чем они пытаются подменить систему свободного предпринимательства, которая создала Америку.

Бингем сиял, расправив плечи. Зеб Ванс плюнул точно в край плевательницы с такой лихостью, что она даже зазвенела.

— Ну-ну, А. Т.,— сказал он.— Палку-то зачем перегибать? — Вот что, сенатор,— сказал А. Т.,— как вам известно и как известно мне, было время, когда мы с большой выгодой могли экспортировать продукты своего сельского хозяйства, потому что мы владели монополией на хлопок и табак. И что же? Китайский экспортер табака и египетский экспортер хлопка нажились на ценах, которые установили мы, как сейчас наживается австралийский экспортер, а мы, сокращая производство, вводя ограничения, открываем им зеленую улицу, даем возможность поставлять на мировой рынок свой табак, который вытеснит наш. А этот законопроект, устанавливающий весовую долю, продолжит программу снижения производства и ничем не поможет нам против иностранного засилья. К тому же направление у него самое что ни на есть социалистическое, потому что он удерживает и вас, и меня, и всех, кого угодно, на одном уровне. И еще, друзья, многие из вас слышали, как присутствующий здесь наш уважаемый представитель в конгрессе Билли Мелвин не так давно говорил на заседании фермерского совета, что стоит попытаться продать американский товар за границу, как обязательно вмешается государственный департамент — дескать, мы кому-то там наступаем на ногу. Ну, а хотите знать мое мнение, так пусть государственный департамент забирает наш табак и швыряет его в океан, ежели так надо, или даже преподносит его нашим друзьям за морем, но я абсолютно и безоговорочно против политики, которая открывает зеленую улицу коммунистическому Китаю и русским, позволяет им конкурировать с нами, и я утверждаю, что наше право первородства, наше наследие, которое мы еще хранили лет двадцать-тридцать назад, тоталитаристское, социалистическо-коммунистическое центральное правительство у нас отобрало.

Морган и сейчас почти дословно помнил эти последние жемчужины, сыпавшиеся из уст А. Т. Фаулера. Он снова слышал въедливый голос человечка в синем костюме, видел, как его гибкие пальцы, подергиваясь, перебирают карточки с заметками, и даже ощутил легкий запах лосьона, который ленивые лопасти вентиляторов под потолком волнами гнали над брошюрками духовных песнопений на столе для прессы. Потому что именно в этом месте его захлебывающейся речи в жизнь Моргана вошел Хант Андерсон, сказав два слова:

— Господин председатель!

Он проглатывал «р» на манер старых южан — «п'едседатель»,— но это был единственный намек на южный выговор. Голос у него был звучный, и говорил он неторопливо, но всегда тихо — в этот день Моргану, как много раз впоследствии, приходилось все время напрягать слух. Андерсон заговорил, еще сидя, и продолжил фразу, поднимаясь на ноги:

— …прошу слова… (казалось, он никак не может встать) …чтобы задать вопрос… (потому что был поразительно длинен о словно развертывался кверху) …свидетелю.

В Ханте Андерсоне было шесть футов шесть дюймов роста, и он принадлежал к тем людям, которые едят и пьют, как заправские обжоры, совершенно не следят, как позже убедился Морган, за своим здоровьем и тем не менее не наращивают ни веса, ни брюшка. На протяжение всех лет их знакомства, и в лучшие времена, и в худшие — а и тех и других им выпало полна,— Хант оставался худощавым и казался сильным, даже под конец, когда выглядел лет на десять-пятнадцать старше своего возраста.

— Мистер Андерсон,— сказал Зеб Ванс,— если А. Т. не возражает, так и я не стану. Хочу только напомнить, что в списке вы значитесь следующим.

Однако А. Т. Фаулер не случайно достиг того, чего достиг. Он частенько робел без причины, но был борцом, в свое время он вышел на ковер, руководствуясь знанием жизни, и не его вина, если ему помогли не столько упорство и ум, сколько удача и дух эпохи.

— Ничего, сенатор,— сказал он.— Я еще ни разу в жизни от вопросов не уклонялся. Так и теперь не стану.

— Это мне известно, А. Т.,— сказал Андерсон.— Вот оттого-то я вас и перебил.

По наступившей тишине Морган догадался бы, что это сын Старого Зубра, если бы даже Зеб Ванс его не назвал. Не упустил Морган и следующего примечательного политического факта: старому газетчику не потребовалось посторонней помощи, чтобы узнать своего будущего соперника. Обладательница длинных загорелых ног сидела рядом с Андерсоном, не глядя на него и не шевелясь,— несомненно, жена, которую он привез в родной штат из Нью-Джерси.

— Я вот что подумал,— продолжал Андерсон, казалось, чуть ли не виноватым голосом.— Может быть, А. Т., вам следовало бы указать поточнее, чему равна ваша доля.

— А-а. Ну… Пожалуй… не для одной фермы, конечно… но если взять в целом, Хант, то выходит чуть больше сотни, как в любую минуту может убедиться всякий желающий, если захочет проверить по бумагам.

— Сто акров? — Андерсон держал в руке несколько листков и неуверенно поглядывал по сторонам, как будто вдруг наткнулся на что-то непонятное.

— Да ведь у многих куда больше.

— Вероятно. — Андерсон взглянул в сторону стола для прессы, и Морган увидел кроткие близорукие глаза за стеклами очков в роговой оправе, которые сползли к кончику довольно крупного носа. — А теперь скажите, А. Т., сколько примерно вы собирали за последние годы?

А. Т. напыжился.

— Да побольше тонны с акра, ежели, конечно, не считать той в конец истощенной каменной россыпи, которую я получил от покойника отца, еще когда только начинал.

— Понятно,— сказал Хант.— Вот это, А. Т., я называю истинным выращиванием табака, особенно если учесть ваши прочие занятия.

Андерсон весь был какой-то встрепанный: прядь волос упала через пробор, на затылке топорщился вихор, пиджак казался перекошенным, словно одно плечо было выше другого. Своеобразное лицо, которое нельзя было назвать красивым, словно вышло из-под пальцев честолюбивого скульптора — скулы, виски, подбородок и шея вылеплены четко, огранены, а не закруглены и сглажены, переходы тщательно отделаны и все части литы воедино, однако же с целью выразить нечто, скрытое от постороннего взгляда.

— Ведь в конце-то концов вы же не просто фермер, А. Т. Скажем, если бы комиссии понадобилось для протокола, как вы перечислили бы свои занятия?

— Они всем известны,— А. Т. говорил с досадой.— Всем, кто тут сидит. Сенатору Макларену. Да и вам тоже.

— Я только подумал, что это не помешало бы занести в протокол.— Андерсон чуть повысил голос.— Ну, директорство банке. Ну…— Он как будто не мог подыскать слова.

— Ну, земельная собственность, — с неохотой сказал А. Т.— Разные капиталовложения…

— Удобрения! — крикнул кто-то из глубины зала.— Самые дорогие!

Напряженную тишину прорвали смешки.

— Свиные мослы! — рявкнул еще кто-то, и смешки перешли в хриплый хохот. Даже А. Т., несмотря на все свои бойцовские качества, кривовато усмехнулся и торопливо махнул рукой Андерсону, словно сдаваясь.

— Ну да, и еще розничная торговля,— сказал он, когда наконец его могли расслышать.

— Господин председатель! — Хант Андерсон сложил свои листки и повернул голову, словно проверяя, не исчез ли куда-нибудь его стул.— Прошу извинения, что я позволил себе перебить свидетеля, но, по-моему, в протоколе следует отразить, что, хотя на нас вот-вот обрушатся коммунизм и социализм, а всякие там вашингтонские способы контроля прямо-таки нас душат, протокол обязательно должен отразить, что мой добрый друг А. Т. Фаулер являет собой живой пример того, что в нашей стране, где все люди рождаются равноправными, тем не менее кое-кому удается стать чуть равноправнее остальных.

К концу этой фразы, которая вызвала новую волну смешков в зале, он успел весь сложиться и сесть, но тут же с поразительной быстротой снова оказался на ногах.

— У меня был еще один вопрос, господин председатель. Мне хотелось бы знать, отвергает ли А. Т. всякий контроль над производством, как таковой, или нет?

— Не знаю,— сказал Зеб Ванс,— надо ли ставить мистера Фаулера в положение, которое…

— Сенатор Макларен, — перебил А. Т., — мне задан вопрос, и я готов на него немедленно ответить. Я вот что думаю: в нынешнем мире, учитывая нажим коммунистических стран, где существует абсолютный контроль над личностью, я готов выступить за некоторые виды контроля над производством, возможно без них обойтись нельзя. Но я считаю, что осуществляться они должны так, чтобы обеспечивать всемерное поощрение, поддержку и привилегии индивидуальным усилиям, а не сильному централизованному правительству, которое режет каждого гражданина по живому.

— Значит, речь идет не о контроле вообще, а о том, каков этот контроль? Один вид контроля, например, необходим, но не тот, который может повредить, скажем, торговле удобрениями?

— Ну, я, собственно, не это имел в виду…

А. Т. слишком поздно понял, куда его завели.

Однако Андерсон уже успел сесть, еще раз негромко отпустив: «Благодарю вас, господин председатель», в сторону несколько ошарашенного (как показалось Моргану) Зеба Ванса, который тоже слишком поздно понял, что его ловко лишили выигрышной сцены.

А. Т. поспешно покинул свидетельское кресло — так, словно оно вдруг превратилось в электрический стул, а затем был вызван Андерсон, и Миллвуд Барлоу с торжественностью, вряд ли подобавшей случаю, указал ему на стол комиссии. Андерсон направился к дальнему концу стола,— ходил он, как и вставал, словно по частям — и жена поглядела ему вслед, впервые нарушив ту вовсе не безмятежную, но напряженную неподвижность, которая занимала Моргана гораздо больше, чем он готов был признать. Когда ее муж начал опускатся в кресло для свидетелей, словно один из тех кранов, которые склоняются над стальными позвонками новых зданий, она равнодушно взглянула на стол для прессы, и даже на таком расстоянии Морган различил в ее глазах ту туманную синеву, которая на Юге окутывает неясные очертания дальних гор. Внезапно эти глаза взглянули на него пристально и властно, словно говоря: «А почему мне нельзя измерить тебя, как ты измерял меня?» Морган не попытался уклониться от этой неподвижной напряженности: его убежище за ворохом песнопений было обнаружено, и он улыбнулся широко и смущенно, а она отвела глаза и вновь застыла.

— …рады услышать ваше весомое мнение об этом важном вопросе, — договорил Зеб Ванс.

— Мне это очень приятно, господин председатель.

— Но прежде…— Зеб Ванс подался вперед, и его очки сползли даже ниже, чем у Андерсона, придав ему сонный и простодушный вид. Волосы у него словно немного растрепались, чего еще несколько минут назад сказать было нельзя, корявые руки рылись в бумагах, как будто он что-то потерял.— Но прежде, мне кажется, нам следовало бы узнать — тоже только для занесения в протокол, — какова ваша доля на той превосходной ферме, которую вы получили от своего покойного отца.

Вот она, статья, решил Морган. «Здесь сегодня началась политическая кампания будущего года» и т. д.

Андерсон был наготове.

— Ну что ж, сенатор, как мой, а также ваш добрый друг А. Т. Фаулер, и я пользуюсь случаем еще раз подтвердить, что он мой добрый друг… я выращиваю много табака, хотя и гораздо меньше, чем в свое время губернатор Андерсон. Вот наши книги показывают,— он извлек откуда-то большой лист, нагнулся над ним и провел длинным пальцем по столбцам цифр,— когда вступила в действие табачная программа, под табаком у нас было чуть больше ста шестидесяти пяти акров, а теперь, после всех урезок на протяжении ряда лет, моя доля составляет семьдесят восемь акров, что, конечно, не ставит меняв один ряд с А. Т., но все-таки это немало, а получаем мы с акра примерно столько же, сколько и он, с божьего соизволения, около тонны. Должен прибавить, что в нынешнем году эти семьдесят восемь акров под табаком приходятся на одиннадцать семей — мою собственную и арендаторов — и в какой-то мере определяют их благосостояние. Ну, а что до других занятий, я опять-таки похож на А. Т. и могу сослаться на различные капиталовложения, однако ни в городе, ни в его окрестностях у меня никаких активных деловых интересов нет, кроме одной только фермы.

Морган решил, что первый раунд закончился вничью. Зеб Ванс нанес еще один пробный удар:

— А помнится, губернатор владел всем, чем стоило владеть, по обе стороны Лайв-Оук-стрит.

— Мы сохранили, — сказ Андерсон, слегка повернувшись, словно включая в это «мы» и Длинные Загорелые Ноги в первом ряду за его спиной,— только то, чем он дорожил больше всего: землю и родовую усадьбу.

А Джесс Джеймс дорожил только своей лошадью, и Пирпонт Морган — только своим особняком. Это настолько превосходило всякое вероятие, что позади Андерсона раздался смех, какой можно услышать среди любителей рыбной ловли или игроков в гольф, если кто-нибудь соврет слишком уж лихо. А когда Андерсон и сам весело улыбнулся явной несуразности такого ответа, смех стал всеобщим.

Второй раунд выиграл Андерсон. Зеб Ванс порылся в бумагах и откинулся, чтобы внимательнее рассмотреть своего противника. Оффенбах, отдуваясь и пыхтя, подвинулся поближе к столу, точно дремлющий боров, который подергивает жирным брюхом, отгоняя мух.

— Еще одно для занесения в протокол,— хрюкнул Оффенбах.— Не будет ли свидетель… уф… мистер Андерсон… уф… так любезен… не ответит ли он на вопрос, который сам задал мистеру… уф… А. Т….считает ли…

— Фаулеру,— сказал Андерсон.— А. Т. Фаулеру.

— Ну да, Фаулеру. Но вы, сэр… уф… вы верите в эти виды контроля, которые, как сказал мистер… уфф… Фаулер… как на них ни посмотреть, сковывают вашу… уфф… инициативу.

— Что касается инициативы, сенатор Оффенбах, тут возможны две точки зрения. Одна инициатива ведет к увеличению урожая, так что ваша доля в общем рыночном продукте увеличивается и вы вступаете в конкуренцию с другими производителями, не считаясь с тем, как это сказывается на состоянии рынка или на качестве вашего продукта. Если под «инициативой» вы подразумеваете это, то способ, предлагаемый вашим законопроектом, ее ограничивает. Если же вы намерены сосредоточить усилия на повышении качества и снижении себестоимости фунта табака, вместо того чтобы всеми силами увеличивать количество этих фунтов, то законопроект, бесспорно, обеспечит вам значительно большую свободу для использования ваших знаний, опыта и прав.

— Уфф,— сказал Оффенбах и с удовольствием погрузился в забытье, сделав все, что от него требовалось.

— Вы поддерживаете этот законопроект?

Зеб Ванс даже выпрямился.

Позади него Миллвуд Барлоу поднял просиявшее лицо над ладонями, которыми сжимал щеки, упираясь локтями в колени, Мэтт Грант подвинулся вместе со стулом вперед, и уголком глаза Морган заметил, что Длинные Загорелые Ноги еле заметно шевельнулись — она повернула голову и снова взглянула на Гранта.

— В отличие от вашего и моего доброго друга А. Т. Фаулера я поддерживаю этот законопроект,— сказал Андерсон, пытаясь выиграть хоть одно-два очка в безнадежно проигранном третьем раунде. Сзади зашаркали подошвы, заскрипели стулья и раздались хриплые приглушенные восклицания.

Зеб Банс, явно считая, что эта роковая ошибка его противника кладет конец схватке, откинулся на спинку кресла.

— Не торопитесь, мистер Андерсон, говорите, сколько сочтете нужным.

— Слава тебе господи, кажется, мы наконец взлетаем,— казал Гласс.

«Электра» ринулась вперед по взлетной дорожке, Моргана вдавило в кресло, и привычное напряжение стиснуло внутренности, но он невольно проводил взглядом подрагивающие груди рыжей стюардессы, которая торопливо шла по проходу, и буркнул в сторону Гласса:

— Это еще ничего. Иногда они торчат тут вдвое дольше.

— Эй, Рыжулечка! — крикнул Гласс. — Как насчет еще рюмки за стойкой? А Морган все уладит с кем надо.

Он ухмыльнулся Моргану с дурашливой наглостью.

— Это дело,— сказал Френч, но рыжая стюардесса уже пристегивалась в переднем кресле, а самолет ревел и трясся, словно под ураганным ветром. «К черту!» — подумал Морган, стараясь забыть про взлет, отчаянно заталкивая себя назад в воспоминания.

Андерсон начал медленно и даже как будто нерешительно.

— Сенатор Макларен, вопрос этот затрагивает жизненные интересы каждого фермера в здешних местах прямо и непосредственно, потому что мы все тут выращиваем табак. Ограничение площадей было введено много лет назад, и плоды этой политики мы все видели, причем я лично не стал бы утверждать, что она оказалась бесполезной. Но даже когда что-то приносит пользу в течение многих лет… Это как с верой: человек исповедует веру, но то в одном отступает от нее, то в другом, и настает час для ее обновления. Может быть, и этой табачной политике требуется такое обновление. Еще не так давно можно было взять участок по пятидесяти долларов за акр и засеять его табаком, и если ты получал сто долларов с акра, то оставался с прибылью. Но теперь получай восемьсот-девятьсот, не меньше, не то будешь в убытке, а это далеко не всякому по карману. Меня вовсе не радует, что я оказываюсь ради тех, кто утверждает, что нам необходимы перемены, но я видел письмена на стене. Сенатор Оффенбах, я считаю, что в основе, в самой сути своей ваш законопроект об ограничении площадей и веса вполне целесообразен.

Все это на Моргана особого впечатления не произвело. Звучный, но приглушенный голос был таким же нерешительным, а речь — такой же путаной и несвязной, как у фермеров, выступавших раньше. И Андерсон пока не выдвинул ни одного весомого довода. Неужели это все, на что способен сын Старого Зубра?

— Нам всем известно,— продолжал Андерсон,— что за последние четыре года сокращение площадей составило сорок семь процентов, а недавно в «Кэпитал таймс» — насколько я понимаю, вон там сидит мистер Морган, корреспондент этой замечтательный газеты, которую мы все читаем…— ну вот, там, в статьях указывалось, что Земельный банк готов принять от фермеров нашего штата еще восемь процентов, что доведет общее сокращение всех площадей под табаком до пятидесяти четырех процентов. Но неизбежно наступает предел, за которым человек уже не способен что-либо сделать. Наверно, я-то еще могу выдержать, сенатор Макларен, и ваш добрый друг, А. Т. Фаулер, тоже может выдержать новое значительное сокращение своих акров, но я ведь говорю о фермерах, у которых стольких акров просто нет. За последние пять лет сорок тысяч фермеров в нашем штате вынуждены были отказаться от своих ферм, потому что они экономически себя не оправдывали. Вот вам цифры. Они отражают серьезную, трагическую проблему.

Кивок в сторону Моргана подтвердил (хотя подтверждений и не требовалось), что Андерсон видит далеко вперед и потому проверил, как это заседание предполагалось отразить в прессе, а также, наступая на ногу Зебу Вансу, заранее рассчитал, какое это произведет впечатление. Морган присудил ему еще одно очко за лестное упоминание о «Кэпитал таймс» — на самом деле в этой части штата его газета никакой популярностью не пользовалась. Однако подписчики у нее были по всему штату, и благоволение издателей оказывалось немалым подспорьем тому, кто выставлял свою кандидатуру на выборах внутри штата. Да и Морган после этого упоминания сразу приобрел вес — немало голов повернулось к столу для прессы. Однако Морган заметил, что Длинные Загорелые Ноги не шевельнулись.

— Я убежден,— говорил Андерсон,— что мы должны сознательно пойти на отступление и производить лишь то, что можем продать. Я считаю, что предлагаемый проект разумен. Мы засеваем акры, но продаем-то фунты табака, который идет на изготовление сигарет, а потому в конечном счете «фунты» и есть слово, которым следует пользоваться. Проект предусматривает шаг именно в таком направлении, и, по-моему, время для этого давно назрело.

Морган проследил за взглядом Длинных Загорелых Ног и увидел Мэтта Гранта — Грант сидел на краешке стула, положив локти на колени, переплетя пальцы больших опущенных рук, высоко подняв голову. Его обычно сумрачное лицо почти светилось, и он слушал, как проповедуется его собственная доктрина (в первый раз на всех этих заседаниях), словно долговязый деревенский парень, которого бродячий проповедник уже почти обратил в свою веру. Морган вдруг подумал, что Мэтт Грант смотрит на Андерсона так же завороженно, как Длинные Загорелые Ноги — на него самого.

— И нам всем следует принять во внимание еще одно,— говорил Андерсон.— Мы, табаководы, закоснели в уверенности, что из года в год мы засеваем только вот это количество акров, и мы работали до седьмого пота, чтобы собрать как можно больше, а вот качество, как нам всем хорошо известно, мы нередко пускали из виду. Если бы удалось осуществить предлагаемую законодательную меру, это, я убежден, заставило бы нас вновь обратиться к высокосортным табакам, что было бы во всех отношениях прекрасно. Американскому образу жизни свойствено слишком уж много процессов и всяких видов деятельности, которые подменяют дешевизну дешевкой и губят качество. Будет серьезной трагедией, если и в сельском хозяйстве произойдет то же. Быть может, кому-то из вас кажется, будто мне с моими семьюдесятью восемью акрами легко говорить о введении дополнительного контроля. Однако подумайте хорошенько, и вы поймете, что стоит нам еще ограничить площади, занятые под табаком, и мелкому фермеру, которому нужно кормить семью, придет конец. А если мы будем выращивать больше табака, то неизбежно сократим площади. Если же мы их сократим, то тем самым окажем содействие крупным табаководам вроде меня и вашего друга А. Т. Фаулера, сенатор Макларен… Крупный табаковод с его оросительной системой и дорогостоящими удобрениями заполнит рынок и разорит мелких фермеров — это так же верно, как то, что завтра утром взойдет солнце. А чтобы ничего подобного не допустить, необходимо ввести весовую долю.

Он говорил все торопливей. Мэтт Грант все еще пребывал в упоении, а зал слушал гораздо внимательнее, чем раньше. Слова Андерсона обрели остроту и едкость, фразы — стройность и ритм. А ведь в нем сидит неплохой оратор, вдруг решил Морган. Но в любом случае Морган уже знал, что ему с избытком хватит материала для первой полосы. А в те дни (подумал он, глядя в тьму за окном самолета) он переспал бы со своей прабабушкой, лишь бы выбиться на первую полосу.

— Ну, а теперь, господин председатель, разрешите мне коснуться еще одного вопроса, и я кончу, потому что нам всем не терпится поскорее откушать рыбы, которую жарят для нас любезные дамы. На мой взгляд, вопрос не ограничивается только прибылями, которые может получать наш штат. Я считаю, что контроль над урожаем должен быть распространен и на другие культуры, причем не только по экономическим причинам. (Оффенбах захлопал глазами.) Плановое производство, на мой взгляд, цель вполне достижимая, если подходить к проблеме шире, а не на традиционной основе сезонности. И это важно для всего мира…

Оффенбах выпрямился и запыхтел, что было у него признаком сильнейшего волнения. Рядом с ним Мэтт Грант улыбался прямо-таки блаженной улыбкой: он нашел человека, который не только понял его доктрину, но и разделял его заветные мечты.

— …мы не должны себя обманывать, господин председатель. Не исключена возможность, что в ближайшем будущем, еще при жизни многих из нас — из тех, кто сидит сейчас тут,— кое-кто будет смотреть по телевизору, как люди умирают от голода в Индии или в Латинской Америке, как прежде ходили смотреть на бегунов-марафонцев. Господин председатель, если наша страна хоть чего-то стоит, она должна приложить все усилия, чтобы мир не стал таким. Она должна активно бороться за лучший мир. Господин председатель, я убежден, что мы должны организоваться сами и организовать другие государства-производители, дабы кормить мир — и не просто из чувства долга, но ради того, чтобы все мы могли выжить.

Теперь его слушал и Бингем. Бингем умел распознавать доброхотов и сплотителей мира с первого слова, и его настороженные сверкающие глазки, перестав шарить по залу, принялись жечь Андерсона, точно стремясь растопить, испепелить эту мягкость. Морган понял, что Андерсон восстановил против себя двух членов сенатской подкомиссии потому, что не сумел остановиться вовремя и наговорил лишнего.

Годы спустя Морган убедился, что Хант Андерсон заглядывал далеко в будущее, но предвидение его отнюдь не было чудом. В тот день Андерсон всего лишь прогнозировал, опираясь на заведомо неоспоримые факты. В этом зале южной воскресной школы, перед аудиторией мелких фермеров и торговцев, включавшей, быть может, всего двух-трех человек, которые имели хоть какое-то представление о мире за пределами своей округи, много раньше, чем кто-либо из более известных политиков впервые упомянул про это, Андерсон с редкой уверенностью и доскональным знанием дела рассуждал о том, что вскоре стало известно всем под названием кризиса перенаселения.

В те дни Морган считал, что знает о Юге все, и уж, во всяком случае, одно он знал твердо: никакими жалкими разговорами о голодающих готтентотах, которые небось чернее пикового туза, на Юге голосов не завоюешь.

Но глядя поверх неподвижной головы Длинных Загорелых Ног на ряды морщинистых, обожженных солнцем, застывших лиц, на глаза, которыми на него смотрели земля, и непогода, и вереницы однообразных лет, и бедность, на глаза, которые умели взирать бесчувственно, безнадежно на погибший урожай, на умершего ребенка, на сгоревший дом,— глядя на них, Морган осознал, что никогда еще не видел прежде, чтобы южанину удавалось воздействовать на других южан так, как воздействовал на них Хант Андерсон, его неторопливый, ровный голос, его рассуждения, которые вряд ли кто-нибудь из них был способен понять до конца, а поняв, не одобрил бы ни в коем случае. Многие южные политики вроде Зубра Дарема Андерсона точно знали, как зажечь эти глаза лютой ненавистью, которая, как им хорошо было известно, прячется в душе и в нутре каждого нищего сукина сына из Южных штатов. И никогда прежде Морган не видел, чтобы бесконечно знакомые ему лица вот так озарялись — и не отблесками ненависти, хотя, конечно, и не надеждой (ведь Андерсон говорил с ними даже не о них и не об их жизни), и не любовью, ибо они давно уже вложили ее всю до конца в то, что лишило их надежды. Но чем бы ни был зажжен этот свет, Морган в тот день увидел, что Андерсон обладает даром внушать людям веру в себя, возможно потому, что сам он столь явно верил и в себя и в то, о чем он говорил.

Когда Андерсон кончил, рукоплесканий не было, а просто в зале поднялся обычный шум — кашель, гул голосов, шарканье ног, скрип стульев, стук захлопнувшейся двери,— и Морган понял, что мертвая тишина, ни разу не нарушенная, пока Андерсон говорил, была важней самых бурных рукоплесканий, о каких только может мечтать человек.

Андерсон направился к своему месту, но прежде пожал руки трем сенаторам. Бингем скривился. Позднее, в разговоре с Морганом, он заклеймил Андерсона одним едким словом: «Идеалист!» Зеб Вано приступил к заключительному ритуалу, а Морган обежал стол для прессы и настиг Андерсона в ту секунду, когда тот опускался на стул. Морган пригнулся между ним и небрежно скрещенными длинными загорелыми ногами.

— Я Морган из «Капитал таймс»,— шепнул он.— Спасибо на добром слове. Не могли бы вы сказать что-либо по поводу слухов, что вы собираетесь выставить свою кандидатуру на губернаторских выборах?

Андерсон снял очки и обратил свое лицо к Моргану. Да, голубые глаза подслеповато мигали, но они внушали расположение. В них чувствуется доброта, подумал Морган.

— Черт меня подери, право, я ничего толком не знаю,— сказал Андерсон. — Я хочу выставить свою кандидатуру, но, по правде сказать, сам еще не решил, на каких именно выборах.

— Умница! — сказал Гласс, потому что рыжая стюардесса подошла к ним с напитками, хотя по билетам им больше ничего не полагалось.— Девочки из Атланты — всегда высший класс.

Френч задержался на пути к полке с журналами, выпил виски и пошел дальше, а рыжая наклонилась над Морганом с водкой в пластмассовом стаканчике.

— Вы не заказывали, но я вот…

«Электра» подпрыгнула в воздушном водовороте, и стюардесса оперлась на его плечо.

— Спасибо.

Морган взял стаканчик, и хотя воспоминания подступали к нему со всех сторон, все-таки заметил, как ее пальцы, когда она выпрямлялась, словно случайно пощекотали ему шею.

— Вонючий тупик! — внезапно громким голосом сказал Френч у нее за спиной.— Вся моя распроклятая жизнь.

Вечером путешествующие сенаторы и их свита были приглашены отужинать по-южному на ферме Андерсона, слывшей местной достопримечательностью. Поехали все, кроме бдительного Бингема с горящим взором, который под каким-то предлогом вернулся в Вашингтон. («Никак подошла его очередь стоять на часах у памятника Неизвестному солдату», — сказал Зеб Ванс, держа в руке миллвудовский стакан с жидкостью цвета крепкого чая.) Отвезли их туда машины, предоставленные им местным фордовским агентом: как и А. Т. Фаулер, он был одним из наиболее щедрых сторонников Зеба Ванса,

Андерсоны (Длинные Загорелые Ноги были им представлены как «Кэти») пригласили, кроме того, всех соседей, и на столах, расставленных под деревьями, высились бочонки с холодным пивом и горки ломтей арбузов. Над специальной ямой в густых клубах синеватого дыма, пахнущего ореховым деревом, дожаривалась на вертеле свиная туша. Это был резерв: надменный негр, явно гордясь своим искусством, рубил старинным резаком уже готовую тушу. У стойки под развесистым дубом бармен в белом жилете не успевал наполнять рюмки и стаканы.

— Миллвуд,— сказал Зеб Ванс, обведя эту сцену одобрительным взглядом,— надо бы послать открытку мисс Перл.

Морган сразу же направился к бармену,— главным образом потому, что Длинные Загорелые Ноги, которым, когда их знакомили, пришлось прервать разговор с Мэттом Грантом, смерили его таким отсутствующим взглядом, словно он был просто одной из тех беломордых херефордских коров, что важно взирали на автомобили по сторонам ответвлявшейся от шоссе частной андерсоновской дороги. Глубокое безразличие красивой женщины, естественно, задело Моргана. Он взял стакан шотландского виски — такого, какое мог бы налить сам Миллвуд, — и огляделся. Дом был построен именно в том стиле, который он ненавидел всей душой — с колоннами, как Тара в романе «Унесенные ветром», белоснежный, точно ложбинка между грудями южной красавицы, под сенью дерев, на вершине пологого, окруженного лугами холма. Ухоженные газоны и изобилие чернокожей прислуги. Собственно говоря, дом был вовсе не старинный, и дело было вовсе не в «Унесенных ветром», а в том, что строился он на деньги Старого Зубра,— на деньги людей вроде отца Моргана, ограбленных, выжатых досуха по законам того политического мира, который Старый Зубр создал и так долго питал их кровью.

Морган выпил изрядную толику виски и съел отличный кусок горячей, спрыснутой уксусом свинины с жареными кукурузными лепешками и салатом из капусты, изрубленной на мельчайшие кусочки. Потом выпил еще виски, по-прежнему держась особняком. Стемнело, на деревьях развесили фонари, и слуги то тут, то там брызгали аэрозолью, отгоняя комаров. Зеб Вано восседал на нижней веранде, рассказывая благодарным слушателям всякие политические историйки, а Миллвуд крейсировал между ним и стойкой. Грант и Хант Андерсон сидели на ступеньках и увлеченно разговаривали.

Морган прошел мимо них в дом; на веранде ему рассеянно кивнула Кэти Андерсон. Он отыскал телефон, назвал номер своей кредитной карточки и позвонил Энн в Вашингтон. Как он и ожидал, трубку сняла приходящая няня. Нет, она не знает, где миссис Морган (очень ей это нужно, подразумевал ее тон). Ладно, она передаст, что звонил мистер Морган, если ему так хочется. Морган вышел на веранду и некоторое время слушал Зеба Ванса. Люди приходили и уходили. Морган снова направился к бармену.

В свете фонаря возник какой-то человек: низко опустив голову, он торопливо шел к дому. Морган узнал Мэтта Гранта и схватил его за руку, иначе тот прошел бы мимо.

— Что за спешка? Еще немного, и вы сшибли бы вон то дерево.

— А, Рич… Я в город, надо кое-чем заняться. А вы как, не хотите поехать?

Морган вспомнил было податливую стенотипистку, но решил, что с девицей, которая кусает тебя за плечи, вполне довольно и одного раза.

— Хочу-то хочу,— сказал он,— но только не в город.

— Ну в таком случае до скорого.

И Грант торопливо зашагал к дому, к ожидающим машинам. Морган продолжал стоять на месте. Из темноты появилась Кэти Андерсон, и он подошел к ней.

— Чудесный вечер! — сказал он.— Где вы покупаете такую погоду?

— Выписываем оптом.— Она остановилась, засунув руки в низкие карманы легкого летнего платья. От этого ее плечи чуть-чуть ссутулились, точно она обняла себя, чтобы согреться.— Приятно ли вы проводите вечер, мистер Морган?

— Пожалуй, приятнее, чем Мэтт Грант. Он только что пронесся мимо, как футболист с мячом. Сказал, что в город торопится.

Она поглядела на Моргана холодно, спокойно, как будто читая его мысли, и ссутулилась еще сильнее. Ему вдруг показалось, что она видит его насквозь, словно маленького ребенка.

— Он провел вечер приятно, мистер Морган,— сказала она.— По-моему, очень даже приятно.

— Ну, я, собственно…

Попав в свою же глупую ловушку, Морган угрюмо умолк: только теперь он осознал, какое сильное впечатление она на него произвела. Его злило все — она с Мэттом Грантом где-то в темноте, обнаглевшая нянька, собственный дурацкий язык, который предательски навлек на него ее насмешливое презрение… Конечно, презрение, и конечно, насмешливое. Он рассердился, но еще не успел раскрыть рот, как их окликнули с крыльца и к ним вразвалку приблизился рослый человек.

— Объезд! — сказал Хант Андерсон, добродушно улыбаясь в свете фонаря.— По пути к бармену.

— Похоже, дорогу туда ты знаешь очень хорошо. А сенаторы еще там? — Кэти мотнула головой в сторону дома.

Андерсон мог бы ответить, что об этом нужно было бы спросить у нее, но либо не хотел замечать ее исчезновения, либо действительно его не заметил.

— Оффенбах как будто уже готов, но Зеб Ванс только-только разогрелся.

— В таком случае пойду исполнять долг хозяйки, — сказала Кэти. — А тебе не пора ли перейти на кока-колу?

— Только через собственный труп!

Андерсон схватил Моргана за локоть и потащил к стойке, словно тотчас же забыв про жену. Тащить Моргана силком к бутылке никакой надобности не было, особенно после недавнего унижения, а главное, потому, что Длинным Загорелым Ногам явно был нужен не он, а Мэтт Грант. Мэтт Грант! Даже через много лет злость еще не улеглась. И ведь этот деревенский пентюх ничего, кроме листового табака, не знал и знать не хотел!

— Мне уже давно надо бы поговорить со знатоком политики вроде вас,— сказал Андерсон.— Что вы посоветуете мне предпринять для выдвижения моей кандидатуры?

— Возьмите-ка под ручку свою красавицу жену, заберите все деньги, отправляйтесь куда-нибудь подальше и живите по-хорошему, а сюда не возвращайтесь. Даже думать забудьте.

Бармен ушел, но батареи бутылок остались на месте. Андерсон обошел стойку и откупорил одну.

— Я раньше и сам так думал. Никакого желания возиться со всем этим у меня не было,— он сделал неопределенный, но широкий жест, чуть было не смахнув остальные бутылки, и щедро наполнил бокал, который подставил Морган.— Сидел я в поганой юридической конторе в Нью-Йорке и думал про Калифорнию. А вы про Калифорнию думаете?

— По мере сил и возможностей стараюсь не думать.

— А потом я думал про Европу.

— Это уже больше похоже на дело.

Андерсон налил свой бокал почти до краев, добавил льда и заткнул бутылку. Его очки сползли на самый кончик носа, и он смешно щурился поверх них. Со временем Морган узнал, что Хант Андерсон всегда был готов встать в позу, иногда даже казалось, что он нарочно предается самоуничижению.

— Девочки для мужчины гибель. А европейские девочки кого хочешь доконают.

— Меня информировали,— сказал Морган, сосредоточиваясь на теме,— что они возвели это самое в ранг искусства.

— Особенно итальянские девочки. В Италии во время войны…

— Ну, раз вы были героем на войне и покупали бедных бездомных сироток за поганую шоколадку, так валяйте выставляйте свою кандидатуру. Самое подходящее занятие для таких, как вы.

Андерсон отхлебнул глоток, настороженно поглядывая на Моргана поверх стакана.

— Возьмите человека вроде меня, Морган. Чем ему заняться, когда он покончит с итальянскими девочками? Все время под уклон. А может, и в гору. Это уж как взглянуть.

— И денег у него хватает,— сказал Морган.— Включая те, которые вытрясли из моего старика.

— Совершенно справедливо.— Андерсон вышел из-за стойки и прищурился сначала на правую руку Моргана, потом на левую.— Что-то я не вижу перчатки. Ну, да я и не в том возрасте, чтобы ее поднимать.

— Прошу извинения, Я сказал что-то пакостное.

— И весьма. Главным образом потому, что это правда. И про деньги. И про итальяночек. Но вот почему я последовал вашему совету еще давным-давно… Ведь куда подальше ни поедешь, все равно выходит близко. А жить по-хорошему… Что значит жить по-хорошему? Да еще чтобы жизнь эта не упиралась все в те же деньги. Вот так. Правда, с этим местом я управился, и теперь оно само собой управляется. И от всяких маклеров меня уже с души воротит. Человек не может жить нормально в таких условиях.

— Значит, вы решили разнообразия ради пойти в губернаторы?

— Ну, вот опять! — сказал Андерсон.— И про губернатора я ведь ни слова не говорил.

— А чего вы, собственно, от меня ждете?

Морган стукнул бокалом по стойке, расплескав виски себе на руку. Его тянуло к жене Андерсона, она его унизила, он позавидовал Мэтту Гранту, он выдал свою растерянность, свои обиды совершенно постороннему человеку. Морган почувствовал, что утрачивает власть над собой, как будто что-то стекало с его пальцев на землю.

— У меня в жизни ночного горшка не было, а вы стоите тут на фоне кинопанорамы и прикидываетесь несчастненьким богатым сиротинушкой.

— А в вас это глубоко сидит,— негромко сказал Андерсон. Его добрые близорукие глаза смотрели твердо, не мигая, и Морган внезапно понял, что Андерсон вовсе не пьян.— Сколько вам лет, Морган, если разрешите сунуть нос в то, что меня совершенно не касается?

— Тридцать. А чувствую я себя сейчас семилетним мальчишкой.

В жизни Моргана было немало скверных минут, но хуже этой он ни одной припомнить не мог.

С веранды донесся взрыв смеха, и Моргану вдруг почудилось, что там заметили его поражение, что весь мир хихикает над тем, как он публично предстал во всей своей наготе.

— Старый хрыч всегда так треплется?

Морган ухватился за возможность собраться с мыслями, заслониться чем-то.

— Да, и люди слишком поздно замечают, как он серьезен. И как умен.

Андерсон водворил очки на место и внимательно оглядел Моргана, точно вновь отыскивал перчатку.

— Всего тридцать? А мне тридцать восемь, Морган, и разница между тридцатью и тридцатью восемью — это большая разница, можете мне поверить. Я себя в тридцать хорошо помню, потому что тогда я женился, а для мужчины это крепкая зарубка.

На мгновение его странно вылепленное лицо в желтом свечении фонаря над стойкой омрачилось тенями. Женился бы я па этих ногах, подумал Морган, глубокая была бы зарубка.

К ним приблизилась белая куртка. Черное лицо сливалось с темнотой.

— Миссис Андерсон говорит: сенаторы уезжают.

Андерсон поставил пустой стакан и снова схватил Моргана за локоть.

— А вы оставайтесь, Морган. Не спешите. Нам еще надо выпить как следует.

Оффенбах и Зеб Ванс неуверенно забирались на заднее сиденье одного из фордов, за рулем которого сидел сам услужливый фордовский агент. Миллвуд Барлоу уже расположился спереди. Кэти Андерсон стояла в одиночестве на ступеньках веранды. Два-три других автомобиля урчали и трогались с места. Широкая веранда была пуста.

— Вот идет король репортажа, — сказал Зеб Ванс, увидев Моргана и Андерсона.— Влезай к Миллвуду, Следопыт, да поедем спать. Завтра день будет трудный.

— Спать? — сказал Андерсон.— В такую рань? А Морган только-только разговорился со мной о политике.

Зеб Ванс печально взглянул на Моргана и через окно протянул Андерсону корявую руку.

— Значит, решили, а? Я сразу вижу, когда человека треплет эта лихорадка.

— Да что же, сенатор,— сказал Андерсон,— болезнь, наверное, наследственная. Пожалуй, я выставлю свою кандидатуру в губернаторы, если вы меня поддержите.

— Ну, Следопыт вам растолкует, что меня хлебом не корми, позволь только протянуть руку помощи молодому человеку, если он чего-то стоит. Верно, Следопыт?

— Да, по роже вы ему не врежете,— сказал Морган.— То есть если он не вздумает выставлять свою кандидатуру против вас.

Он ответил рассеянно, потому что прикидывал, о чем с ним хочет поговорить Андерсон.

— Адольф! — сказал Зеб Ванс Оффенбаху.— Они нас не понимают. Это нас-то, слуг народа!

Оффенбах пробурчал нечто тевтонское. Позднее Морган узнал, что жареная свинина и все прочее расстроили среднезападный оффенбаховский желудок, и вновь удостоверился в давно уже усвоенной истине: у Юга в запасе есть самые разные способы мести.

— Ну, раз уж вы все решили и взвесили,— сказал Зеб Вано Андерсону,— так не забывайте и того, что старый негр говорил мальчонке. «Не играй в кустах,— говорил он.— Там гремучки меняют кожу, а жалости, внучек, в них нету».

Хант засмеялся.

— Это я запомню,— сказал он.— А может быть, и присвою для собственного употребления.

После высокопарных заверений Зеба Ванса, что такого прекрасного вечера в его жизни еще не было, и после того, как Андерсоны не менее велеречиво объявили, что сенаторы, побывав у них, оказали их скромному дому великую честь, какой ему на долю еще ни разу не выпадало, фордовский агент, похожий на придворного кучера, а вовсе не на «пачечку банкнот», как выразился Зеб Ванс, тронул машину, и она исчезла в темноте.

— Слава богу, кончилось,— сказала Кэти.— Я уж думала, они так тут и останутся.

Морган, все еще сокрушенный своим недавним поражением, старался. подбирать вежливые и пустые слова.

— Привыкайте, миссис Андерсон. Привыкайте. За столом и стойки политики куда хуже проповедников.

— Ну Хант пока своей кандидатуры никуда не выставляет.— По ее тону нельзя было догадаться, чего хотела бы она сама.

— Зеб Ванс стреляный воробей и хорошо умеет распознавать эту лихорадку.

Она поднялась по широким ступеням на веранду.

— Вы ведь знаете старую басню про мальчика, который кричал: «Волк!» В прошлый раз Хант говорил о том, что думает выставить свою кандидатуру в губернаторы, но…

Она выразительно пожала плечами.

— Победа, — сказал Хант, — это на девяносто процентов умение выбрать момент. Сколько раз я тебе объяснял.

— Ну, а остальные десять процентов?

Андерсон, кажется, хотел ответить, но она снова заговорила, протянув Моргану руку. Рука была прохладной и твердой, как и ее взгляд. Он ощутил, волнение, которое можно было истолковать однозначно.

— Ну, вы беседуйте, а я, с вашего разрешения, мистер Морган и, вас оставлю.

— Конечно, идите, — сказал Морган с горьким разочарованием, удивляясь и недоумевая, откуда оно взялось. — Я вашего супруга долго не задержу.

— Ну, насколько я знаю Ханта, у вас тут права голоса не будет.— На мгновение ее рука в его руке напряглась. — Я не попрощалась с вашим другом мистером Грантом. Вы передадите ему мои извинения?

Она улыбнулась дерзко и уверено. Морган отпустил ее руку.

— Он сам виноват. У него были какие-то дела в городе.

— Спокойной ночи, мистер Морган. Спокойной ночи, Хант.

Когда она повернулась, чтобы войти в дом, Моргану почудилось, что ее лицо сияет победным торжеством. Но, может быть, дело было в его собственной растерянности, в ощущении и никчемности.

Андерсон, казалось, не заметил, что она ушла. Когда затянутая сеткой дверь захлопнулась за ней, он по частям опустился в большое мягкое кресло в углу веранды. Враждебности между ними как будто нет, подумал Морган. А просто ничего живого, никакого будущего. Но как же так? В его представлении брак был чем-то совсем другим: жаркая комнатушка, душная от острых запахов близости, запертая тюремная камера, в которой любовь и ненависть бесконечно кружат друг возле друга, осторожно выбирая миг для смертельного удара.

Из дома появилась белая куртка и поставила на столик между ними вазу со льдом, два бокала и бутылку шотландского виски.

— Ступай спать, Джоди. Этого нам за глаза хватит.— Хант принялся накладывать лед в бокалы, и Джоди бесшумно исчез. Морган совсем забыл эту способность южных негров превращаться в невидимок.

— Для начала нам надо бы кое-что выяснить,— сказал Морган, подозревая, что Андерсон ищет не столько его общества, сколько возможности высказаться перед репортером. (К тому же он все еще был выбит из колеи и цеплялся за профессиональную манеру, как за спасительную соломинку.) — Разговор будет для протокола или нет?

— Черт вас подери! — Андерсон разлил виски, даже не повернув головы.— Я пью с людьми для удовольствия, а не для дела.

Морган почувствовал, что остался в дураках, а потому снова рассердился.

— Я могу уехать,— сказал он.— Можете вообще со мной не пить.

Андерсон протянул ему бокал.

— Вы просто злитесь на себя. Берите. Это вас исцелит. Лучшее лекарство от всех недугов.

Бокал был прохладным, влажным и заметно более темным, чем стаканчики Миллвуда Барлоу. Андерсон взял свой, такой же темный, и улыбнулся той широкой неторопливой улыбкой, которая вдруг озаряла его странно вылепленное лицо.

— А, к дьяволу,— сказал Морган.

Они чокнулись и некоторое время пили молча. За кругом света на веранде тоже стояла тишина, и в ночной прохладе Морган слышал только стрекот цикад, да где-то вдалеке квакала лягушка и ей отвечала другая. Ночной прохладный воздух пронизывало чистое благоухание сосновой смолы, к которому порой примешивался горьковатый запах дыма, долетавший от ямы. Морган прожил в Вашингтоне меньше года, но эта ночь пробудила в нем острую тоску, и он подумал, что Юг никогда не расстается со своими детьми, никогда не исчезает из их воображения, из их снов. И достаточно мелочи — услышать кваканье лягушки, увидеть почерневший бельевой котел, морщинистое терпеливое лицо, а может быть, даже осину на обочине весной,— и Юг нахлынет на того, кто его когда-то любил, обернется рекой воспоминаний и чувств. Морган искал, что бы такое сказать по-человечески, и прибегнул к избитому приему:

— А жена у вас красавица и, как говорится, леди.

— В самый раз для джентльмена.

— Но из вашего разговора я так и не понял, хочет она, что-бы вы выставляли свою кандидатуру или нет.

— И я не понял.— Судя по голосу, Андерсона это не волновало. Он выпил виски, поставил бокал, снял очки и протер глаза костяшками пальцев. Сколько раз потом Морган видел этот жест! Зрение у Андерсона было очень плохое, и он говорил, что глаза его устают смотреть в самом прямом смысле слова. Морган вспомнил кадры документального фильма: Андерсон точно так же протирал глаза на съезде, когда шло третье — и решающее — голосование.

В ту ночь у себя на веранде Андерсон снова надел очки и сурово поглядел на Моргана.

— Вот вы сказали об украденных деньгах, Морган… Я о них никогда, ни на секунду не забывал. Куда ни гляну, всюду эти деньги и обязательно какое-нибудь напоминание о том, откуда они взялись и какими средствами Старый Зубр их нажил. И потому я вас спрошу, а вы мне ответьте: что, собственно, несчастненький богатый сиротинушка может тут поделать?

Он допил виски и вновь потянулся за бутылкой. Бокал Моргана тоже был пуст, Андерсон налил виски и туда.

— А меня зачем об этом спрашивать?

— Затем, что вы немножко напомнили мне меня самого — таким я был в тридцать лет. Затем, что где-то в глубине в вас кипит злость, как кипела во мне. Затем, что вы к себе никого не подпускаете, как не подпускал я.

Это было до того близко к истине, что Морган растерялся.

— Ну, я вернул бы хоть часть.

— Чушь собачья,— сказал Хант.— Ну, основал я Южный фонд. Причем чуть было не назвал его Фондом Старого Зубра, но вовремя сообразил, как это будет глупо.— Голос Андерсона стал резче, а по лицу пробежала странная судорога, исказив его гримасой брезгливого отвращения.— И вы, Морган, мне эту собачью чушь не подсовывайте. Я спрашиваю вас, как должен был поступить разнесчастный тридцатилетний богатый сиротинушка в таком вот положении, имея в виду далеко не одни только деньги. От денег-то избавиться можно, но как изменить историю?

— Переписать ее можно, а вот изменить нельзя.

— Переписать и значит изменить. История, Морган, это только то, что видят в ней люди. Только то, что они знают лучше всего. Вот еще чем тридцать лет отличаются от тридцати восьми. Вы скоро сами в этом убедитесь. Тогда мне просто хотелось спрятаться, уехать, как вы сказали, куда-нибудь подальше, где никто слыхом не слыхал ни об этом штате, ни о Зубре Дареме Андерсоне. Раздать почти все деньги, забраться в нору и замуровать вход. Только вот Кэти это не вполне устраивало.— Он вдруг смешливо сморщился и отпил виски.— Так что не довелось мне спрятаться. Я побыл юристом, а потом занялся фермой. И все время я размышлял о положении дел и о себе самом, проверял кое-какие свои мыслишки. А потому, Морган, теперь, как мне кажется, я уже способен изменить историю. Пусть, по-вашему, это и невозможно. Дело ведь в том, что терять-то мне нечего.

Морган пригубил виски и поглядел на Андерсона. Его досада исчезла. Он отступил в тень, говорили про Андерсона, и Морган снова почувствовал себя газетчиком. Морган уже тогда сильно сомневался в том, что политика вообще имеет хоть какое-то значение. Он был убежден, что понимать людские поступки много важной, нежели располагать властью, понуждающей их к этим поступкам. Ему казалось, что величайшие вопросы, в которых нужно разобраться, величайший риск, на какой необходимо пойти, живут в самом человеке и нечего искать их на общественном поприще. Однако политики и их тонкое искусство увлекали его в чисто профессиональном плане— ведь они не щадят ни себя, ни своих трудов, ни те видения и побуждения, которые управляют их жизнью, и (тоже профессионально) Морган понимал, что Хант Андерсон, кем бы он ни был — дураком, пророком или же фанатиком с больной совестью,— во всяком случае, не из тех простодушных доброхотов, одного из которых он днем так ловко разыгрывал перед сенатской подкомиссией. Помимо всего прочего, Андерсон умел пить виски: налитый бокал пустел так же быстро, как бокал самого Моргана. А в те дни, подумал Морган, у меня даже мул свалился бы под стол.

— Ну, сегодня, если все учесть, вы предстали не в худшем виде. Во всяком случае, они вас слушали, а это уже кое-что значит.

Андерсон захохотал.

— Они пришли поглазеть, как сын Старого Зубра строит из себя политика. И мне, Морган, нужно было добиться, чтоб они увидели именно то, чего ждали. — Вновь та же чудесная улыбка осветила его лицо.— Старичков надо подбодрять. Какой бы жалкой ни была жизнь человека, Морган, ему нужно знать, что есть что-то, до чего он чуть-чуть не дотягивает. Может, он топчет какого-нибудь лежачего, но все-таки ему необходимо смотреть вверх и видеть человека, который выражается чуть грамотнее, знает чуть больше и живет чуть лучше. Поймите, не тот, кто недосягаем, не тот, кто его топчет,— просто ему необходимо знать, что в этом мире можно добиться чуть большего, нежели добился он. Точно так же он посещает церковь: может, он никогда не попадет в рай, но ему нужно знать, то рай существует и что у него все-таки есть надежда туда попасть.

Морган вспомнил слова Зеба Ванса: «Они охотно наплевали бы на закон, на землевладельцев, как плевал Старый Зубр».

— На вашем месте, имея желание изменить историю,— казал он,— я не рассчитывал бы на поддержку Зеба Ванса Макларена.

— Если я выставлю свою кандидатуру в губернаторы, он меня поддержать и не сможет. Это известно. Каффи дважды его поддерживал. И по законам, согласно которым живет эта шайка, у него нет выбора. Я просто-напросто умасливал старичка. Мне вовсе не нужно, чтоб он стал мне поперек дороги.

— Он мне говорил, то вы можете побить Каффи.

— А вы этому не верите. Вы считаете, что я дилетант. Сын человека, о котором добрым людям и вспомнить стыдно. Без собственной организации. Однако для скачек нужды две лошади, и если хромает на обе ноги, то обычно выигрывает вторая.

— Каффи — серенькая личность, но ведь такими были все наши губернаторы, кроме разве вашего отца и Зеба Ванса. И вам придется бороться не просто с Каффи, а со всей их шайкой. А нужно вам попросту взойти на ступеньку «лестницы», чего с вашим именем и в вашем возрасте добиться в общем нетрудно, если, конечно, торопиться вам некуда. Но выставить свою кандидатуру против Каффи сегодня — это верный способ вообще ничего не добиться. И вы сами это прекрасно знаете.

— У меня залезать на их поганую «лестницу» времени поту,— сказал Хант.— Мир изменяется, и придется им измениться тоже. В каком-то смысле, Морган, я действительно сын Старого Зубра. Пусть играют по моим правилам — вот чего я хочу. И этого же всегда хотел он.

— А как же с организацией? Откуда вы возьмете деньги на предвыборную кампанию? Кроме собственной чековой книжки, конечно.

— Ну, это как раз смущает меня меньше всего. Я здешний штат изъездил вдоль и поперек. Я, Морган, состою членом всех гражданских клубов до единого и не пропустил ни одного сколько-нибудь серьезного собрания. За последние годы я побывал повсюду и обнаружил нечто такое, что им неизвестно. В каждом городе и в каждой сельской округе найдется довольно много людей вроде меня — людей помоложе, которые не желают дожидаться на какой-то «лестнице», пока старье не уберется с нашей дороги. А потому в ближайшее время если не я, то кто-нибудь другой встанет и скажет всем молодым, умным, деятельным ребятам, которые считают, что у нас на носу двадцать первый век и пора уж кончить жить в девятнадцатом,— встанет и скажет: «Идите за мной!» И они пойдут. Послушайте, Морган, я читал ваши статьи, и они очень неплохи. Согласен, наш штат вы вполне знаете. Но только вы привыкли слушать старых хрычей. С чего это вы взяли, что они разбираются в политике? Вы когда-нибудь спрашивали себя, что произойдет, если кто-нибудь из этих политических одров, столько лет пасшихся на воле, вдруг столкнется с противником, понимающим, как надо вести предвыборную борьбу в двадцатом веке? Будь тут даже сам Зеб Ванс?

Морган подыскивал какой-нибудь ответ, достойный профессионала, но Андерсон разгорячился и не стал ждать.

— Они уже и сейчас живут взаймы. Старик Макларен протянет самое большее еще один срок, а он ведь среди них лучший. Но возьмите человека, который все еще убежден, что в нашем штате легче всего добиться политического успеха, заплевывая тротуар табачной жвачкой.

— Каффи жует «Брауновского мула», — сказал Морган.

— А что жует старик Макларен? — спросил Андерсон.— Быть губернатором в этом штате — все равно, что клячам задницы чесать.

Уровень виски в бутылке все понижался, голоса все повышались, а слова становились все более прямыми и крепкими. Но задолго до конца этого бдения, еще до того, как стала прозрачной верхняя часть бутылки, Морган пришел к выводу, что Андерсон — прирожденный политик, сын Старого Зубра до мозга костей.

Андерсон обладал даром видеть, куда идет мир, но особенно ясно видел он, как меняется Юг. Теперь-то об этом все знают, думал Морган. Теперь в университетах пишут книги про то, о чем Хант Андерсон говорил в ту ночь: рост индустриализации, новый класс деловых людей и провинциальные понятия о нравственности, отток населения из сельских местностей, захирение фермерских хозяйств («за каким дьяволом приперся сюда Мэтт Грант со своим законопроектом, если не для того, чтоб попытаться вытащить их из петли?»), острая потребность в образовании и даже определенный сдвиг в расовой проблеме.

— Ну, это-то основа основ,— сказал Хант.— И вот так пребудет до конца моей жизни и вашей. Но старый одер Каффи, примеру, чему он, собственно, научился? Не произносить в присутствии негра слова «черномазый» и не кричать темнокожему адвокату «эй ты, дерьмо!». Сервировать же старые испражнения на новый лад попросту невозможно. Слишком много вложено тут капитала, а беспорядки никому не нужны. Слишком много современных отраслей промышленности нуждается в образованных рабочих. Слишком много подрастает молодежи, у которой иные цели и стремления. И всякий человек, который начнет в нашем штате гнуть линию на раздельное обучение в школах, чтоб угодить захолустью, получит в городах и пригородах хороший пинок под задницу. И попомните мое слово: Каффи наверняка пообещает школьное обучение разделить.

— Ну, а вы что тогда заявите?

— Если я выставлю свою кандидатуру как его соперник, то заявлю, что намерен обеспечить в нашем штате полноценное образование каждому ребенку, будь он черный, белый или в крапинку. И никакого разделения. Я могу обещать это совершенно спокойно, потому что в здешних местах интеграции школ в ближайшие пять-шесть лет не предвидится. Что бы я ни пообещал и ни сделал и чего бы ни пообещал Каффи. Пойдите поговорите с черными, как я с ними разговариваю. После всего того, с чем им приходится мириться и жить, а также учитывая, как они на нас смотрят, их не так-то легко повернуть на сто восемьдесят градусов. В городе в среднюю школу для белых на будущий год подали заявление ровнехонько два чернокожих ученика. И кое-кому из нас пришлось тайком их уговаривать — ради того только, чтобы не дать повода для судебного вмешательства. Чернокожие любят своих детей не меньше, чем мы, и не собираются отдавать их в школу для белых, чтобы по дороге туда их побивали камнями. А что побивать будут, в этом они убеждены, и с полным на то основанием. Но Каффи этого не знает. За последние сорок лет Каффи ни с одним чернокожим не разговаривал, если не считать собственной его кухарки. А она, наверное, врет ему напропалую, как это заведено у всех кухарок.

Андерсон предполагал вести предвыборную кампанию по телевидению, чего в штате еще не делал ни один кандидат на важные государственные посты. И в ту ночь на веранде, за бутылкой шотландского виски, Морган узнал (единственное, о чем Андерсон попросил его не упоминать), что он уже начал обсуждать ее с нью-йоркским рекламным агентством. И это в ту пору, когда телевизоры-то в штате были еще больше устарелых моделей, с круглыми экранами. Да, странный человек был Андерсон, думал Морган; невообразимое сочетание Старого Зубра с идеализмом, современных идей — с устарелыми принципами, единственный в своем роде, такой, что даже не верилось. Во время этого разговора Морган под градусами виски высказал на языке Зеба Ванса предположение, что Каффи, если Андерсон проморгает школьный вопрос, без колебаний зачерномазит его до смерти.

— Если вам обязательно хочется сигануть в вулкан, чтоб вознестись на небеса в ореоле расплавленной лавы,— сказал Морган,— так сигайте себе на здоровье! Но истории это не изменит.

Андерсон поправил очки, чтобы рассмотреть его получше: к тому времени он вместе с убывающим виски оседал в кресле все ниже и ниже, так что теперь лицо его было обрамлено коленями.

— Чтобы вам пусто было, Морган! — сказал бы.— Ведь вы сейчас начнете мне втолковывать, что я никому, мать их растак, пользы не принесу, если не добьюсь, чтобы меня выбрали. Вы это хотели сказать? Кому нужен герой, потерпевший поражение? Что толку в дохлом мученике?

Его осевшее тело внезапно всколыхнула волна энергии, и, в два-три рывка воздвигшись на ноги, он наклонился и покачал длинным пальцем перед самым Моргановым носом.

— А я говорю — это все чушь, Морган, собачья чушь… Все такие словеса я знаю наизусть. Да слушай я внимательно, пока качался в люльке, так, наверно, услышал бы, как мой папочка ворковал эти самые колыбельные, и я вам, Морган, скажу кое-что еще: в этом вся история американской политики, черт бы ее побрал! В том-то и беда нашей разнесчастной страны! Это-то нас всех и губит… эти гнусные, дерьмовые, трусливые самоутешения. Эх, Морган…— Он с поразительной ловкостью сложился в кресле, и лицо его уже вновь нелепо выглядывало меж колен.— Я вам вот что скажу: как только человек решит, что лучше быть живым политиком, чем мертвым героем, как только он поверит, что способен приносить пользу, лишь если его выберут, в ту самую минуту он уже продался. Он уже падаль, хотя сам этого и не знает. Конечно, если он не остановится, так, в конце концов, глядишь, и выжмет несколько капель из старой репы, на манер старины Зеба Ванса с его плотинами и шоссе. Но вот истории он, Морган, не изменит, зарубите это себе на носу!

— Брось-ка ты лапать эту рыжую,— сказал Френч Глассу.— Глядишь, тогда она принесет нам еще чего-нибудь выпить.

— А Морган задрых, — сказал Гласс. — Перебрал малость.

— Я не сплю,— сказал Морган.

«Я могу перепить тебя в два счета и с закрытыми глазами,— думал он, взвешивая, надолго ли хватит у него сил держаться с Глассом в рамках вежливости.— Я и сейчас могу уложить тебя под стол, как в ту ночь уложил бы Ханта, если бы Кэти в конце концов не крикнула, что двое пьянчуг могут, конечно, будить ее детей, и это еще полбеды, но раз они вознамерились будить их такими словами, то пусть лучше убираются в хлев к прочей скотине. Я и сейчас помню, как захлопнулось окно. Стукнуло, точно молоток судьи».

— Злится, — сказал Андерсон. — Сейчас спустится с ведром воды.

— Как воды? — сказал Морган.— Нет уж, шалишь, мы теперь на воду перейти не можем.

Странно, подумал Морган, что я и сейчас, столько лет спустя, помню эти слова совершенно точно. Всего-навсего обычная, не смешная, пьяная шутка. Но эту шутку он запомнил, потому что у них с Хантом в их тогдашнем настроении она вызвала бешеный хохот, и, давясь от смеха, они кое-как спустились с веранды и пошли по траве. Андерсон обнял Моргана за плечи, и они снова захохотали. Когда наконец они перестали смеяться, оказалось, что они стоят рядом в ночной тьме, вокруг звенят цикады, сзади желтеет пятно света на веранде, а в вышине перемигиваются звезды. На мгновение оба оказались вне мира — они, Андерсон и Морган, в стороне от его мощи, от его ужасов и всех его древних соблазнов. Морган ясно помнил, как все это было: чистый воздух, похолодевший перед выпадением росы, запах трав и в высоте — звезды, блистающие и непостижимые, как человеческие мечты.

— Говорю вам, я это сделаю,— сказал Андерсон тихо.— Должен сделать. Я родился именно для этого.

Он тоже глядел на звезды, решил Морган, и, может быть, мягкий окружающий мрак, звуки и запахи луга, земли, ночных существ, полная отрешенность от людской путаницы и давки, может быть, все это слилось в одно краткое чистое мгновение. Но гораздо вероятнее, что причиной было выпитое виски. Морган даже не понимал толком, что, собственно, хочет сделать Андерсон. Но в то мгновение Морган верил, что Андерсон это делает.

— Может быть, стоит попробовать…— сказал Морган.— Вот это самое. Раз терять все равно нечего.

Андерсон взмахнул широкой ладонью и стиснул локоть Моргана.

— Морган,— сказал он,— поедем расскажем Старому Зубру!

И вдруг он побежал. Большая нескладная фигура, взбрасывая длинные руки и ноги, удалялась куда-то туда, откуда они пришли на луг. Морган слышал топот тяжелых ног по траве и голос, кричавший:

— Поехали, Морган, поехали!

Обычно Морган терпеть не мог, если какой-нибудь дурак вынуждал его вести себя глупо и смешно. Но в ту ночь он тоже побежал, побежал вслед за Андерсоном, не зная зачем, для чего. Морган был в плохой форме, он перепил и не видел в темноте, куда бежит, куда ступают его ноги, не сознавал, почему он бежит, да и вообще где он и что с ним происходит в этой звездной ночи. Он бежал за высокой, переваливающейся тенью Андерсона, отвороты его брюк быстро намокли в росистой траве, он споткнулся и чуть было не шлепнулся плашмя, но в последнюю секунду успел упереться ладонью в землю, оттолкнулся, удержал равновесие и снова пустился богом вперед. Им владело радостное волнение, странное, невероятное. В первый раз в жизни он вот так подчинился минуте, сбросил с себя все путы и бежал, свободный, вольный… «В первый и последний раз»,— подумал он.

В ту ночь, пробегая мимо освещенной веранды, он увидел вспышку — это зажглись фары, указывая дорогу вправо. Взревел мотор. Он увидел Андерсона, сложившегося вдвое за баранкой старого армейского джипа. Его длинные ноги торчали по бокам рулевой колонки, точно сломанные ходули.

— Сюда! — крикнул Андерсон, прибавляя газу.— Поехали, Морган, поехали!

Морган перекинул ногу в джип, уперся ягодицей в сиденье, ко тут Андерсон рванул рычаг передач, отпустил сцепление, и джип прыгнул вперед, как взбесившийся конь. Морган уцепился за дверцу и кое-как перевалился внутрь. А дворовые службы уже остались позади, и они неслись, не разбирая дороги, к темной полосе леса. Джип ревел так, что был способен разбудить мертвецов; и в определенном смысле, подумал Морган, это было бы очень кстати. Джип подскакивал на выбоинах узкой дороги, которой по мере сил держался Андерсон, и Моргану то и дело приходилось хвататься за стойку. Тут Андерсон издал клич, в котором Морган расслышал внезапно вырвавшуюся на вволю радость освобожденного духа. И против всякого вероятия к горлу Моргана вдруг подступил комок, и он тоже неистово завопил. Запрокинув голову, он выкрикивал в кивающее небо вой боевой клич.

— Головы ниже! — заорал Андерсон, и джип врезался в темную чащу деревьев. Впереди, пронзенная лучами фар, обозначилась перепуганная насмерть корова. Мгновение она смотрела на мчащиеся прямо на нее яркие фары, а потом, замычав, кинулась в сторону. Деревья чуть-чуть раздвинулись, уступая пространство дороге, и джип ринулся в этот просвет, а ветки хлестали их сверху и с боков. Андерсон каким-то чудом поместился в кабине. Не снижая скорости, они проскочили ручей— из-под передних колес взметнулась волна, блеснула в свете фар и рассыпалась над ними облаком мелких брызг.

Радостное волнение исчезло так же мгновенно, как и возникло, и Моргана вдруг охватил страх. Ему хотелось выпрыгнуть, не участвовать больше в этой бешеной гонке, избавиться от этого человека, который мчится в машине, словно обезумевший, потому что его гонит вперед нечто, сокрытое внутри. Но по сторонам дороги, совсем рядом, мелькали толстые сосновые стволы, и прыгать было некуда. Да и в любом случае, если он начал, то уж не отступил бы — так повелевал его кодекс чести. Морган закрыл глаза и еще крепче вцепился в стойку. Уже в глубине леса Андерсон снова испустил ликующий вопль, и Моргану представился дикий зверь, который вырвался из клетки на вволю.

Затем шум колес изменился, ветки перестали хлестать по юртам, и Морган понял, что лес остался позади и они снова едут по чистому полю. Он открыл глаза и поднял голову. Джип взбирался по пологому склону холма, похожего на тот, где стоял дом Андерсонов, но впереди, на вершине, не было ничего, только несколько кряжистых деревьев чернели на фоне усеянного звездами неба. Джип замедлил ход, но на гребне его все равно занесло, и, резко затормозив, Андерсон остановился прямо перед корявым стволом. Он сразу же заглушил мотор, и тишина обрушилась на них, словно обветшавшая стена. Недвижные лучи фар освещали чугунную ограду, калитку с ажурной металлической аркой, надгробные памятники по ту сторону ограды.

— Зубр! — прозвучал низкий голос Андерсона и отдался эхом во тьме.— Я это сделаю, Зубр!

Он перебросил длинные ноги через борт джипа с ловкостью, поразительной для такого рослого человека, и побежал к калитке. Морган остался на месте. Страх исчез, как незадолго перед тем исчезло волнение, но он не знал, хочет ли он идти за Андерсоном туда, куда ведет Андерсона его путь. Андерсон остановился и поглядел назад. Его очки ослепительно блеснули в свете фар, и массивное тело вдруг стало худым, жестким, зловещим.

— Морган, пошли!

И Морган почувствовал, что раз уж он поехал, раз уж проделал большую часть пути, то должен идти за Андерсоном и дальше. Он спрыгнул на землю, прошел под аркой и зашагал дальше меж старых камней, которые в лучах фар отливали желтизной, точно слоновая кость. Над головой ветер шуршал сухими ветвями. Звенели и стрекотали цикады. Траву на кладбище недавно скосили, но все было мокро от росы. Подошвы Моргана причмокивали, намокшие отвороты брюк леденили щиколотки. Андерсон тяжело дышал, как и прежде, когда бежал к джипу.

— Этот сукин сын вон там лежит,— сказал он.

В дальнем углу кладбища, чуть в стороне от неподвижных лучей, белела статуя, высоко вознеся голову над кладбищенской оградой.

На громоздком каменном пьедестале стоял каменный человек, разведя приподнятые руки, словно благословляя и утешая стоящих внизу. Высота памятника с пьедесталом составляла по меньшей мере десять футов, а сама фигура была в человеческий рост.

— Он заказал себе памятник за много лет до того, как его пристрелили,— сказал Андерсон, подходя к могиле, и Морган заметил, что он поправил очки, словно удостоверяясь, верно ли видит все это.— Когда он решил сам позаботиться о могиле и памятнике, ему предложили статую побольше, в его вкусе, как кому-то казалось. Христос с распростертыми руками, не препятствующий детям подходить к нему. Мать мне рассказывала, что Старый Зубр поглядел на него, поглядел, а потом сказал, что размеры памятника и скульптурное изображение ему нравятся, но только он не желает, чтоб над ним до скончания века торчал поганый Христос и кривил губы в усмешке. Уберите-ка отсюда Иисуса Христа и поставьте статую Зубра Дарема Андерсона в этой же самой позе, а там посмотрим, как вся шваль это скушает.

— Но статуя действительно на него похожа?

— Судя по фотографиям, не очень. А живого я его почти не помню. Припоминаю только копну седых волос и свирепый голос. Руки у него были крепкие и сильные. Он вынимал меня из кроватки, подбрасывал к потолку и ловил на лету. Это я хорошо помню. Иногда я плакал от испуга, и он выходил из себя. Помню, каким бешеным становился его голос и как он меня стискивал. А у этого истукана руки хилые. Словно у Христа.

Морган подошел поближе и взглянул на пьедестал, Свет фар не доходил сюда, и он разобрал только крупную черную надпись: «Зубр Дарем Андерсон».

— «Тысяча восемьсот шестьдесят девять — тысяча девятьсот двадцать три. Четырежды был избран губернатором. И вседа был человеком» — это он тоже сам сочинил.— Андерсон хватил Моргана за плечо и повернул к себе лицом.— А вон ам,— сказал он, указывая рукой на небольшую плиту справа от могилы Зубра,— покоится его первая жена. Он всегда был человеком, мужчиной, и уморил ее. В буквальном смысле слова. У нее было восемь выкидышей, но это его не остановило, и на девятый раз она скончалась.

— Я не хочу этого слушать,— сказал Морган.— Здесь вы хороните своих мертвецов,но не я.

— А все-таки вы рассвирепели, едва вспомнили, что он отнял у вашего отца какие-то жалкие доллары. Хотя в этом даже не было ничего личного — всего-навсего частное проявление всеобщей коррупции, которая росла вокруг него, как гнойник. Вас бесит такая мелочь, Морган, а как, по-вашему, было жить мне, зная, что в жилах у меня течет кровь Старого Зубра? Ведь мне тогда было тридцать лет, вот как теперь вам. Давным-давно, может, в те времена, а может, и раньше, в одну прекрасную ночь, когда я был пьян куда больше, чем сейчас, приехав из армии в отпуск домой, я явился сюда, а ночь была ясная, лунная, и обмочил его могилу. И статую тоже. Не беспокойтесь, сейчас я этого делать не стану. Еще одно различие между тридцатью и тридцатью восемью.

— К черту! Уйдем отсюда. Все это меня не касается.

— Да нет, касается. О том и речь.

Андерсон говорил ласково, словно с ребенком. Он снова повернул Моргана лицом к изваянию Старого Зубра. Морган подчинился власти этой тяжелой руки, этих слов, не сопротивляясь. Кругом стояла тишина — только шуршал ветер да звенели цикады ,а если бы Морган и посмотрел вверх, деревья все равно заслонили бы от него звезды. Он был замкнут в ночи, чугунная ограда была высокой, непреодолимой, а свет фар у них за спиной отбрасывал меж памятниками нелепые жуткие тени, словно намечая места потемнее для будущих могил, для будущих мертвецов.

— И всегда был человеком,— сказал Андерсон.— Вот в чем суть. С этим я еще могу жить. И может быть, я даже зря осквернил его могилу. Личного уже ничего не осталось, потому что он и вправду всегда был человеком. Не сверхчеловеком, а человеком, как вы и я. Каждая его подлость, каждое преступление, каждый закон, который он нарушил, каждый человек, которого он купил, обманул, погубил, каждый, кем он воспользовался для собственных целей, сточная яма коррупции, в которую он превратил этот штат, — все это, как и написано здесь, доказывает, что он всегда и во всем был человеком. Он делал то, что делают люди. Он осквернял все, к чему прикасался. Когда-нибудь я к этому добавлю еще два слова.

Он умолк, выжидая, склонив голову набок, впиваясь в Моргана близорукими глазами. Морган молчал.

— «Как вы»,— сказал Андерсон.— Вот что я добавлю, чтоб читали все, кто сюда придет. «И всегда был человеком. Как вы».

— Так почему же вы полагаете, что способны изменить историю? — спросил Морган.— Если считать, что он просто делал то, что делают все люди?

— Потому что я хочу рискнуть. Я не могу вернуть деньги, которые он украл. Я не хочу той власти, которая была у него. Я хочу только одного: не развращать людей и ничего не превращать в дешевку. Доказать, что это вовсе не обязательно. Я просто хочу выявить в человеке лучшее, а не худшее. Быть может, в конечном счете я просто хочу, чтобы помнили меня, а не Старого Зубра.

— Но ведь вся эта сволочь вас растопчет, неужто вы не понимаете? — сказал Морган.— Они могли стерпеть Старого Зубра, но того, о чем вы говорите, они не стерпят.

Теперь он чувствовал себя старше, мудрее, искушеннее в делах людей и в судьбах мира. Андерсон улыбнулся той спокойной, радостной улыбкой, которая преображала его бесстрастное лицо, придавала ему мягкость и обаяние. А в ту ночь она сделала его молодым, пылким и потому красивым. И как раньше, на лугу, под неисчислимыми звездами, Морган невольно подумал, не мог не подумать: да, пожалуй, стоит попробовать.

— Меня они не растопчут,— сказал Андерсон.— Я ведь сын Старого Зубра. Во мне течет его кровь.

Они медленно пошли назад к машине. Андерсон сел за руль, но мотора не включил.

— А когда я сделаю то, что хочу сделать,— сказал он,— вот тогда я вернусь сюда и припишу эти два слова.

Морган оглянулся на смутно белеющее изваяние Старого Зубра, на его благословляющие руки. Видение исчезло, Моргана пробирал озноб.

Он был рад, что в странной, зловещей тьме не сумел разглядеть каменное лицо, не прочел в мраморных глазах угрозу разделаться с сыном.

— Насколько я могу судить,— сказал Морган,— он предпочел бы, чтобы вы еще раз осквернили его могилу.

Андерсон завел мотор. Ночную тишь разорвал грохот, и под оглушительные выхлопы Морган с трудом расслышал ответ:

— Как будто я с этим спорю!