На арене со львами

ГАЗЕТЧИК II

Они прошли по лужайке к дому. Из дверей им навстречу вышел губернатор с женой, следом — Мэтт Грант.

— А, Рич,— обрадовался Мэтт.— Хорошо, что вы уже здесь.— Он подождал, пока Морган поднялся по ступеням.— Еду в машине губернатора,— шепнул оп, потом снова повысил голос: — Вам просили передать, чтобы вы позвонили в редакцию Келлеру. А с Дэнни вы разминулись — он только что уехал со Спроком и Берджером. Сказали, что, наверно, увидятся с вами в самолете в восемь тридцать.

Морган с неприязнью вспомнил о рыжей стюардессе и взглянул на часы. Половина седьмого. Если лететь этим самолетом, надо торопиться.

— Кэти уже попрощалась с губернатором и теперь разговаривает с Данном наверху,— сказал Мэтт.— Она хотела, чтобы вы к ней зашли до отъезда.

Перед Морганом, источая благодушие, воздвигся губернатор.

— Хотел вам сказать, мистер Морган, что ваш родной штат гордится вами. Мы тут читаем все, что вы пишете, ни строчки не пропускаем. Другое дело, что не всегда соглашаемся.

— Еще бы,— ответил Морган.— Спасибо на добром слове.

— Заходите в гости, раз уж вы в наших краях.— Губернатор подмигнул.— Глядишь, еще и материалец для газеты вам подкину.

Из-за плеча губернатора выглядывало довольное лицо Мэтта.

— Мне, сэр, надо сегодня же вернуться в Вашингтон. Вот если опоздаю на самолет, тогда, пожалуй, поймаю вас на слове.

— Милости просим, в любое время. Ну, едем, Элис Мэй,— губернатор подхватил под руку жену.— Надо засветло переправиться на тот берег. Всех вас рады будем видеть у себя.

Мэтт еще раз пожал Моргану руку, шепнул торопливо:

— Буду благодарен за любую поддержку.

Потом он обменялся рукопожатием с Кэрли Лейтоном, хлопнул по плечу Гласса, протянул руку Адаму.

— В сенате скучно стало, с тех пор как вас там не видно.

Адам кивнул:

— Воображаю.

— Простите, неудобно — губернатор ждет. Рад бы потолковать с вами еще, Адам.

Мэтт сбежал по ступеням, сел в машину. Лимузин тронулся, в заднем окне замелькали машущие руки.

— Бедняга Мэтт,— вздохнул Морган.— По-моему, у него нет ни малейшей надежды.

— На что?

— Да ведь он метит на место Ханта.

— Господи! — Адам покачал головой.— Еще и могилу-то не засыпали.

— Друг мой,— Кэрли Лейтон отечески обнял его за широкие плечи,— когда я был губернатором, один сенатор сыграл как-то со мной злую шутку: взял и умер, когда сроку ему оставалось еще добрых пять лет. Скажу вам откровенно, таких мучений я не испытывал ни разу, с тех пор как играю в эти игры. Предвыборный марафон в сравнении с этим просто пляска на лужайке. Через шесть часов после того, как было получено известие о безвременной кончине высокочтимого сенатора Дотри,— а произошло это в Европе, покойник, царствие-ему небесное, как член комиссии по внешним сношениям совершал инспекционную поездку по Французской Ривьере,— так вот, через шесть часов я уже получил двадцать одно заявление от желающих сесть на его место да еще восемнадцать от тех, которые предлагали своих кандидатов. А за неделю у меня скопился список в сто пятьдесят человек, и все как один — краса и гордость штата, и за каждым — влиятельные круги. Выбраковать из такого списка всех, кроме одного, скажу я вам, работа хуже адовой.

— И как же вы поступили? — спросил Гласс.

— Взял да назначил самого себя, только публично пообещал не баллотироваться на второй срок. Другого выхода я просто не видел. Да и сказать по правде,— щеки Лейтона затряслись от смеха, на лоб упала кудрявая прядь,— я рассудил, что достойнее меня кандидатов нет.

— Может быть, и нынешний губернатор сделает то же,— сказал Морган. — Во всяком случае, помощник Андерсона ему совершенно ни к чему.

Лейтон кивнул.

— Да, ни с какого боку.

— Вы тут потолкуйте о политике, а я пока пойду найду в кухне у Джоди чего-нибудь перекусить,— сказал Адам, поглаживая живот.— С утра во рту маковой росинки не было.

— Я с вами, тоже с голоду помираю,— сказал Гласс.

Они ушли в дом. Лейтон и Морган стояли, глядя на меркнущее небо и слушая стрекот цикад. По лужайке к крыльцу подошел человек, это был негр-шофер Зеба Ванса.

— Где мне найти сенатора Макларена?

Голос его прозвучал мягко, распевно, он уносил в прошлое, в минувшие летние вечера, стрекочущие цикадами молодости. Морган знал, что нельзя поддаваться тоске о прошлом, стоит только чуть-чуть уступить — и погрузишься в нее с головой, пойдешь на дно — не столько в память о том, что было, сколько с горя по тому, что есть и будет и что так разительно отличается от мягких красок и тихих голосов, хранимых памятью о былых временах.

— Не знаю,— сказал Морган.

Ему не хотелось еще раз попадаться на глаза Миллвуду.

Кэрли сразу понял его опасения.

— Вот что,— сказал он шоферу,— пошли в дом, попробуем их найти. Может, сенатор кстати подкинет в город старого знакомого.

Шофер поднялся по ступеням, и они ушли в дом. Впервые за все эти часы Морган остался один. Он побрел через лужайку, сел под деревом и смотрел, как над крыльцом вокруг ламп вьются рои ночных бабочек. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, быстро наступала темная летняя ночь. Лиловое небо было безоблачным и бескрайним. Над крышей дома, над тускло освещенным окном Кэти сияла одна яркая звезда. Моргану захотелось оказаться далеко отсюда, еще дальше, чем эта звезда, вот так же одиноко висеть в пустом и немыслимо огромном небе, где нет и не может быть никаких сложностей.

На крыльце показался негр-шофер, он свел по ступеням Миллвуда, тот едва держался на ногах. Следом шли Кэрли и Зеб Ванс. Увидев поднявшегося им навстречу Моргана, они остановились, подождали, пока он вошел в круг света перед крыльцом.

— Едете? — неловко пробормотал Морган.

— Да, нам пора, Следопыт,— Зеб Ванс хлопнул Моргана по плечу.— Путь дальний, а годы наши немалые. Ты уж не обижайся на Миллвуда за то, что он там спьяну наговорил. У Миллвуда доброе сердце.

— Я знаю. Да и кто я такой, чтоб обижаться?

— Кхм,— откашлялся Кэрли.— Ну, я откланяюсь и пойду сяду в машину, потолкую немного с Миллвудом.

— Кэрли,— Морган пожал ему руку,— мне скоро снова в путь, и я непременно побываю у вас.

Но он знал, что не побывает; знал, что и Кэрли это знает; они оба знали, что теперь ему это незачем.

— Старому другу всегда рад.— Кэрли задержал на секунду руку Моргана, потом повернулся и зашагал к машине. Морган заметил, что его красивая голова уже не так прямо держится на широких плечах; всем им сегодня досталось.

— Хороший человек,— сказал Морган.

Зеб Ванс кивнул.

— Из лучших, кого мне пришлось в жизни видеть, а я немало повидал в свое время, Следопыт. Он вот сейчас, как человек тактичный, ушел нарочно, чтоб мы могли поговорить, а говорить-то нам не о чем, насколько я понимаю. Я уже тебе сказал, я зла не держу. Это я всегда предоставлял Миллвуду и мисс Перл.

— Тогда, может быть, вы окажете мне любезность и не будете больше звать меня Следопытом?

Зеб Ванс удивленно поглядел на него в полутьме.

— Почему?

— Потому что так вы звали меня раньше, и теперь у меня от этого прозвища разрывается сердце.

— Что ж, коли разрывается, значит, оно у тебя есть. Хоть ты, может, даже сам этого и не знаешь.

Они сделали бок о бок несколько шагов, потом Морган остановился.

— Не хочу снова угодить на зубок Миллвуду.

— Миллвуд сейчас и мать родную не узнает. Я влил ему в глотку столько виски, что шоферу, наверно, пришлось втаскивать его в машину домкратом.

Мотор уже был заведен и дверца открыта. Зеб Ванс повернулся к Моргану, протянул руку.

— Может, когда заглянешь, навестишь меня?

— Я б с удовольствием, вы же знаете, только едва ли я еще когда-нибудь сюда приеду.

Это прозвучало несколько драматично, но Моргану почему-то хотелось, чтоб его пожалели,— почему, он и сам не знал.

Зеб Ванс выпустил руку Моргана, покачал головой.

— Вот что,— сказал о,— ты но очень-то подражай этому малому, которого мы сейчас похоронили. Он принимал жизнь слишком близко к сердцу, по-моему, так. Я считаю, человек должен делать все, что может, и ни во что особенно не верить.

— Чтоб не страдать?

— Чтоб не тратить время на стоны и переживания.

Зеб Ванс с трудом влез в машину, захлопнул дверцу и посмотрел на Моргана через стекло.

— Приезжай, Следопыт, навести меня. Хоть и трудно возвращаться, совсем оторваться еще трудней. Ну, всего.

Морган смотрел вслед автомобилю. Легко сказать, ни во что особенно не верь; не всякому это дано. Легко давать такие советы. И все-таки у него стало спокойнее на душе, когда он открылся перед Зебом Вансом, как редко перед кем открывался в жизни. И не то, чтобы Зеб пожалел его, нет, но все равно он почувствовал облегчение, с души свалилось бремя, словно с плеч тяжелая шуба. А впрочем, может, он опять драматизирует: «Морган уходит прочь», или «Закат жизни» — сцены из «Великой американской драмы».

Он посмотрел на окна дома. В комнате Кэти горели все лампы. По занавеске скользнула ее такая знакомая тень. Кажется, ведь они были очень близки, а открывался ли он когда-нибудь перед Кэти?

В холле — Морган с облегчением заметил, что у двери уже нет белых цветов,— он столкнулся с Данном, который спускался по парадной лестнице. Сейчас или никогда, подумал Морган. Но Данн его опередил, он предложил подвезти его в город.

— Прямо сейчас? — спросил Морган.

— Ну, через несколько минут. Эти ваши дружки из Вашингтона тоже едут, хотят поспеть на самолет в восемь тридцать. А мой самолет позже, в начале десятого.

В машине, при Глассе и Френче, не бросишь вызова Данну. Да и надо еще повидать Кэти; обязательно надо поговорить с ней.

— Да нет, я уж как-нибудь доеду попозже. В крайнем случае, Джоди меня свезет. Я еще должен кое-что сказать Кэти.

— Она принимает наверху.

— Мне и вас нужно кое о чем спросить.

— Что ж, у меня еще есть минута-другая.

Зеленые очки обратились к двери гостиной, где днем стоял гроб Андерсона.

Оттуда, почудилось Моргану, все еще исходил слабый похоронный запах вянущих цветов.

— Только не там,— сказал он, и они пошли в комнату Андерсона. Морган плотно закрыл дверь.

Он подошел к бару, налил себе водки, положил льду и вопросительно взглянул на Данна. Но Данн покачал головой, оставаясь в надежном укрытии за зелеными стеклами очков.

— Андерсон в могиле, Данн. Если у меня был в жизни друг, Данн, то, пожалуй, только он один. А может, остальных я растерял. Но те несколько минут, что вы когда-то, много лет назад, провели с ним в ванной, были в его жизни поворотным пунктом. До этого все шло на подъем, после этого — вниз.

— Ну, это образно говоря. Где низ, где верх, зависит от точки зрения, так ведь?

— Я хотел бы знать, что у вас тогда с ним произошло, Данн. Не могу вас заставить ответить, по могу попросить.

— Раз вы меня спрашиваете, значит, Андерсон вам этого не рассказал. Зачем же я буду рассказывать.

— А затем, что Кэти передала мне то, что вы рассказали ей. О том, что будто бы между вами произошло.

— И вы не поверили?

— Насколько я знаю Андерсона, это на него никак пе похоже.

Каким-то образом выходило, что это не только дело чести Андерсона: остатки чести самого Моргана тоже были поставлены на карту.

Зеленые стекла очков медленно отвернулись в сторону; казалось, будто Данн разглядывает картинки на стене. Но стены были затенены. В комнате горел только старый торшер, отбрасывая на пол круг желтого света. На мгновенье Моргану показалось, что Данн сейчас шагнет за пределы этого круга и уйдет из комнаты.

— А что вам сказала Кэти? — вдруг спросил тот.

— Сказала, будто вы потому сочли Ханта неподходящим человеком, что он предложил вам кое-что и вы поняли, что он — слабый человек и лицемер.

Данн повернул лицо к свету.

— Я считаю вас своим другом, поэтому кое-что я вам доверю. Мы с Андерсоном оба понимали, что если Старк перейдет на сторону Эйкепа, а тем более, если и Старк, и я перейдем на сторону Эйкена — игре конец. Но он думал, что еще есть надежда, если я буду голосовать первым и выскажусь за него: Старк струсит и не будет голосовать за Эйкена, а может, еще и последует моему примеру,— и тогда, как он говорил, я сорву большой куш, потому что проведу своего кандидата, то есть его. Этого он от меня и добивался. Чтобы при третьем голосовании я выступил за него. Готов ли он был за это заплатить, и какую цену, не знаю, потому что я сразу и без обиняков ответил ему, что ничего не выйдет. Что я решил голосовать за Эйкена и, если удастся, провести его.

Морган звякнул пустым бокалом о столик.

— Значит, он не предлагал вам сделки?

— Он был потрясен, ошарашен. Словно его ударили по голове. Смотрел на меня, раскрыв рот…

— Да, удача ему изменила,— как бы самому себе объяснил Морган.— Ведь он думал, что сможет вас уговорить, верил, что у него это получится.

— Все кандидаты в это верят, иначе чего они стоят?

— И это все? Он не…

— Он едва языком ворочал. Видно было, что не спал несколько ночей. Да и я еще нанес ему удар прямо в сердце. Он был словно контужен. Из душа текла вода — говорили, что в Белом доме его подслушивают,— было невыносимо жарко, и мы оба, не забывайте, буквально валились с ног. Он пробормотал что-то насчет моей личной ответственности. А потом сделал нечто очень странное. Помню как сейчас, Морган. Он сидел на раковине, привалясь спиной к аптечке, таращился на меня и что-то бормотал. Потом вдруг встал, воздвигся надо мной во весь рост, причем в свете из матового окошка казался еще выше, чем на самом деле. И сказал очень сухо, с расстановкой: «Надеюсь, вы понимаете, мистер Данн, что я приму ваши условия только в том случае, если они совместимы с моими принципами».

Эти слова тяжело, раздельно упали в тишину дома. Осторожно, чтобы не брякнуть бокалом, Морган налил себе еще водки. Только бы ничего не пропустить, думал он.

— Но знаю, что он хотел этим сказать,— продолжал Данн.— Я уже раньше заявил ему, что поддержу Эйкена, и снова повторил это.

— Потому что Андерсон не прошел бы все равно?

Данн пожал плечами.

— Возможно, мы и провели бы его и я на этом приобрел бы политический капитал, очень возможно, но я не стал бы его проводить, даже если б мог. Я плевать хотел на Поля Хинмена и тогда, и теперь, по Андерсон поставил меня перед трудным выбором. Мне страшен человек, который считает своим долгом карать тех, кто, по его мнению, заслуживает кары, в особенности, когда они становятся ему поперек дороги. И я решил посадить в Белый дом Эйкена: я знал, что могу не беспокоиться о том, как он употребит свою власть.

— Звучит замечательно,— сказал Морган,— просто замечательно. Только все это вранье. «Данн — защитник свободы». Хотите знать, что я об этом думаю? Я думаю, что вы бессовестно лжете. Вы остановились на Эйкене потому, что он заурядность, и потому, что у него сильная рука наверху. Провести такую кандидатуру на съезде — дело верное. И вы знали, что при нем вы всегда будете в Белом доме желанным посетителем. Андерсон мне как-то сказал, что ошибся в вас, и теперь я вижу, что это истинная правда. Вы просто струсили, побоялись риска и тогда на съезде, и потом, когда опасались, как бы Андерсон не очутился в Белом доме. И вы струсили сказать правду даже мне, а уж Кэти и подавно.

Да он снял зеленые очки и потер глаза. Подслеповато моргая, он посмотрел в полусвете на Моргана, и Морган понял, что нет у него никакого зоркого взгляда и в делах он разбирается ничуть не лучше других.

— Возможно, вы правы,— сказал Данн и не спеша надел очки.— Я боялся Андерсона и не боялся Эйкена — вот в чем суть. Может быть, я просто выдумал все эти соображения и вы правы, считая их враньем. Может быть, в то утро, идя с ним разговаривать, я надеялся, что он предложит мне что-нибудь более реальное, а не станет уговаривать, чтоб я рискнул и поддержал его. Но он не предложил… Не помню, дело давнее. Но в одном вы безусловно ошибаетесь, Морган: я рассказал Кэти то же самое, что сейчас рассказал вам.

— Тогда почему же она…— Морган осекся, поставил бокал.

Где-то в доме хлопнула дверь. Снаружи зафырчала и отъехала машина.

— Об этом вы лучше ее спросите. Она знала, что Андерсон не предлагал мне никакой сделки. «Мы могли бы тогда победить»,— это она сказала мне, а я спросил, о чем она, и она задумчиво так ответила: «Вы ведь изменили бы свое решение, если б он предложил… если б я предложила». Но только он ничего мне не предлагал.

Казалось, уже много часов они стоят так вдвоем с Данном в комнате Андерсона и молчат. Потом дверь отворилась и вошел Гласс.

— Ну, что, поехали? — спросил он.

— Иду,— ответил Данн.

— Поезжайте без меня.— Морган чувствовал какое-то оцепенение. Он знал, что потом придет бешенство, он будет ругаться, скрежетать зубами, трясти головой. Но сейчас он был словно во сне.— Мне еще надо поговорить с Кэти.

— Н-да,— вздохнул Гласс.— Я сейчас там с ней немного потрепался, и, честно сказать, я вас, ребята, понимаю. Не первой молодости, но как сложена. Только вы же не поспеете на вечерний самолет, Рич.

— Полечу утренним.

Данн протянул ему руку.

— Загляните ко мне, когда будете в наших краях, Морган. Нам с вами еще много о чем надо бы потолковать.

— Непременно,— ответил Морган.— Как-нибудь.

— Всего, Рич! — крикнул с порога Чарли Френч.

Морган помахал ему, потом пожал мягкую руку Гласса.

— Очень рад был познакомиться,— сказал Гласс.— Я всегда говорил, что в печати и вещании вы — звезда первой величины.

Совсем как эпитафия, с ненавистью подумал Морган. И вряд ли он удостоится в жизни чего-нибудь еще, заслужит другое звание, кроме вот этого камуфляжа: «звезда печати и вещания» — да и это имеет цену только в зыбком, изменчивом мире Гласса. Ирония судьбы: самому Глассу никакие камуфляжи не нужны. Наверное потому, что у него просто нет убеждений, которым надо хранить верность, вот и нет необходимости скрывать, если отступился, сплоховал.

Морган смотрел вслед Данну. Гласс все еще сжимал ему руку.

— Знаете, я многому от вас научился,— говорил Гласс,— Вы так здорово умеете держаться!

— Лучше особенно пристально не приглядываться,— хрипло засмеялся Морган.

— Нет, правда. Вы показали настоящий стиль. И она, там, наверху, тоже. А судя по тому, как вы оба относились к Андерсону, надо думать, и он был такой же.

«Показал стиль», «звезда печати и вещания»… Внезапно эти фразы перестали быть бессмысленными. Не так уж это мало, если можно такое сказать о человеке, о его жизни. Ведь и другие, наверное, как-то судят себя и тоже знают за собой слабости и срывы.

— Ну, что ж. Я думаю, лучше не скажешь,— вздохнул Морган.— Спасибо, Ларри. Я тронут.

Гласс выпустил руку Моргана, на прощанье хлопнул его по плечу и вышел из комнаты. Белый пластырь у него на затылке смотрел назад, как немигающее око. Морган еще некоторое время словно ощущал на себе этот взгляд.

Он вернулся к столу Андерсона, сел, уронил голову на руки, сжал кулаки. Потом стал стучать ими по столу. Бешенство захлестнуло его, распирало голову, вдавило ногти в ладони, заставило зубы сжаться с такой силой, что слышен был скрежет, заломило в висках.

Потом все прошло, улеглось, как он и знал, что уляжется. Он стал думать об Андерсоне спокойно. Данн не просто отказался вступить в игру. Он знал, что я предложу ему сделку, если он откажется. А она представила дело так, будто предложение было сделано, думал Морган. Расчетливая интриганка.

Он тихо вышел из комнаты Андерсона, прошел через холл. Из-за двери в кухню доносился громкий голос Мертл Белл:

— Записал, мое золотко? Чудненько. Завтра буду.

Она бросила трубку и стремглав вылетела из кухни. При виде Моргана лицо ее посерело, но она тут же взяла себя в руки и набросилась на него:

— Это кто же тут подслушивает, а?

— Чур не я. Я только вышел из уборной.

— Шучу, шучу.

В ее голосе прозвучало неподдельное облегчение.

— Кстати, вы мне напомнили, я должен позвонить в редакцию.

— Пожалуйста, телефон свободен и к вашим услугам. Разве вы не летите сегодня?

— Нет. И вы тоже не улетите, если не поторопитесь.

Он походя чмокнул ее в щеку, шлепнул по широкому заду и, разминувшись с ней, вошел на кухню.

— Остаетесь ночевать?

В голосе Мертл слышалась особая нотка, хорошо знакомая Моргану. Он обернулся — ему показалось, что нос Мертл заходил ходуном, как у собаки, напавшей на след. Вот стерва, подумал он, но вслух сказал:

— А как же. В супружеской спальне. Я ведь живу с Кэти, вы разве не знали?

— Ну вас к черту,— теряя интерес, сказала Мертл.— Кстати, это вовсе не так уж невероятно. Всего, мое золотко.

Надо быть вдвойне осторожным, подумал Морган, набирая номер. Все эти мелочи глубоко западают в хранилища ее бездонной и безошибочной памяти, и теперь при первом же пустячном толчке она, подобно электронной машине с запоминающим устройством, пустится перебирать свою необъятную картотеку слухов и сплетен, замет, намеков, предположений, покуда не наткнется на то, что нужно. Если, конечно, подумал он, имея в виду Кэти, Андерсона, Данна, здесь еще есть то, что ей нужно. Да и какое это теперь имеет значение?

Джейни сразу же соединила его с Келлером. Морган различал отдаленное стрекотание пишущих машинок, запечатлевающих ежевечерние вымыслы.

— Ничего особенного,— сказал Келлер.

Моргай приготовился к худшему. Чем небрежнее был Келлер, тем важнее оказывалось событие. Однажды к нему, гласила редакционная легенда, влетел белый, как полотно, обозреватель по финансовым делам и выкрикнул, что мировая валютная система рушится. «Даю вам четыреста слов»,— якобы сказал Келлер. Сам он это отрицал: «Я предложил ему пятьсот». Вот как Келлер без особого успеха пытался культивировать трезвый взгляд на вещи.

— Звонили от Кокрофта,— продолжал Келлер.— Им нужны вы, и только вы. Просили вас обязательно позвонить сегодня, хоть в полночь.

— Только и всего? — Это могла бы сообщить и Нат, следовательно, у Келлера ость в запасе еще что-то.— Ладно, позвоню сукину сыну,— сказал Морган и выжидающе умолк.

— Да,— сказал Келлер,— я тут слышал…— Келлер целыми днями висел на внутреннем телефоне, и сведения, которые он отцеживал из своих бесконечных разговоров, почти всегда были верны.—…наш прыщ решил взяться за вас всерьез.

Значит, главный редактор готовится нанести Моргану сокрушительный удар — смертельный по сравнению с прежними. Морган знал, что говорить Келлеру о предстоящей встрече у издателя незачем: Келлер, конечно, все знает и так.

— Я ничего другого и не ждал. А вы не в курсе, как это будет обставлено?

— Зашвырнут вас повыше, на почетную должность, и дело с концом.

— Ну, держите ушки на макушке,— сказал Морган, сам не зная зачем.— Я буду завтра.

— Угу…— Келлер помолчал.— Если вас выставят, Рич, может, я сумею выбить у них пенсию до срока, как вы думаете?

— Что вы! — сказал Морган.— Без вас отдел развалится.

— Всякой грязи есть предел: если они с вами разделаются, с меня хватит.

Морган отнял трубку от уха: он не хотел, чтобы Келлер расслышал его судорожный вздох.

— Ну и черт с ними,— сказал он, чуть погодя.— Раз вы со мной, так пусть катятся куда подальше.

— До завтра.

Келлер повесил трубку.

Морган несколько секунд стоял не шевелясь. Нервы начинают пошаливать, подумал он с легкой иронией. Но главного редактора пока надо выбросить из головы: всему свое время. Он набрал ноль, накрутил номер своей абонентской карточки и попросил дать ему номер 202-456-1414. Уж, конечно, Кокрофт работает сегодня допоздна.

— Белый дом,— сообщила телефонистка, словно предлагая сию же секунду соединить звонящего с президентом.

— Мне нужен мистер Кокрофт.

— Минутку, сэр.

В трубке щелкнуло, зажужжало, и скучающий женский голос произнес с лондонским акцентом:

— Приемная мистера Кокрофта.

— Говорит Рич Морган. Он мне звонил.

— Повторите, пожалуйста, фамилию, сэр.

— Морган.

— Вы бы не могли сказать по буквам?

— Кокрофт знает в ней все буквы,— терпеливо объяснил Морган.— Он мне звонил.

— Да-а…— Теперь в лондонском акценте звучало сомнение.— Попробую его найти.

— Начните с его письменного стола,— сказал Морган.— Мне известно, что у себя в кабинете он обычно сидит за столом.

В трубке хихикнули.

— Вы, значит, кто-то из репортеров?

— Ну, ладно, соединяйте,— сказал Морган.— Только прежде объясните: что такая милая девушка, как вы, делает в этом заведении? — Он вдруг ощутил себя хозяйном положения, остроумным, властным. Вот что значит расстояние.

В трубке снова хихикнули, но тут же в ней раздался голос Кокрофта:

— Да?

Это короткое слово выражало небрежное нетерпение, подчеркивало, что у говорящего есть другие, более важные дела, и на мгновение оно словно оглушило Моргана. Невольно он весь подобрался: Кокрофт явно решил его унизить. Ну, это мы еще посмотрим.

— Говорит Рич Морган,— внятно произнес он.— Вы мне звонили?

— Чтоб вам пусто было, Морган,— весело сказал Кокрофт в своей самой изысканной светской манере.— Опять вы нам подложили свинью.

Это прозвучало так оскорбительно, свысока, словно статья о предстоящем назначении Хинмена была всего лишь забавным пустяком.

— Ну, вам-то себя винить не в чем,— сказал Морган, напоминая Кокрофту, как тот старался ему помешать да не сумел.— Дурной вкус у вас всех там, наверху, вот что я вам должен сказать.

Его южный акцент усилился, слова сливались одно с другим — как всегда, когда он замыкался, уходил в себя.

— Ах так? — Кокрофт опять посмеивался, убежденный в безупречности своего вкуса.

— А Поль Хинмен?

— Ну, и что? Мне вот, например, не понравилось, что вы в своей статье вытаскиваете на свет старые сплетни. Это дело прошлое.

— Освенцим тоже.

— Совершенно с вами не согласен,— вдруг официальным тоном сказал Кокрофт, давая понять Моргану, что с приятельскими отношениями между ними покончено.— Поль Хинмен — один из самых способных людей в стране, тут, по-моему, спорить не о чем.— И как бы переходя от болтовни к делу, продолжал: — Я звонил, чтобы пригласить вас завтра ко мне в одиннадцать для небольшой неофициальной беседы. Мы с Полем хотим кое о чем проинформировать вас и еще двух-трех ваших… э… собратьев. О своих злодеяниях мы, вам, конечно, не расскажем, но все равно, думаю, разговор окажется для вас небезынтересен.

— Хинмен, разумеется, будет счастлив меня видеть.

— Мы это уже обсудили. Поль человек умный и не станет с первого шага портить свою репутацию. Он быстро ориентируется.

— Еще как! — сказал Моргай.— Насколько я понял, это не для публикации?

— Да, сугубо неофициально.

— Почему бы в виде исключения вам хоть раз не выйти в открытую?

— Не наш жанр,— отрезал Кокрофт.— Мы живем в опасном мире, Морган. А Поль теперь наш человек. Американский народ, я полагаю, вовсе не ждет, чтобы он… э-э… играл в открытую.

Морган понимал, что попал в самую опасную ловушку, какая только мыслима для газетчика. Он может пойти и выслушать то, о чем они желают поставить его в известность, или же может не ходить, и редакция его газеты узнает это из вторых рук. Морган уже давно не испытывал ни радостного волнения, ни глупой гордости, оказываясь в числе избранников, которых допускали на высшие уровни, где делалась политика. Он знал, что вблизи еще трудней отличить истинную суть событий от их внешней оболочки. Но пойдет он или нет, Кокрофт и Хинмен скажут все, что намерены сказать, не принимая на себя никакой ответственности. А если он пойдет, то по крайней мере — обычное его самооправдание — сумеет задать нужные вопросы.

— Ладно, я приду,— сказал Морган.

— Отлично. Отлично. И… э… Морган, в интересах страны, надеюсь… э… неужели, когда в дальнейшем речь зайдет о Поле, вам так уж обязательно копаться в прошлом?

— Совершенно обязательно,— сказал Морган.— Увидимся завтра в одиннадцать.

Он положил трубку, понимая, что дело безнадежно. Первые же недели пребывания Хинмена на новом посту сотрут все воспоминания о его прошлом. В том-то и сила Америки, что для нее не существует иного времени, кроме настоящего. А прошлое живет в сумерках души, и при всей его неизгладимости о нем лучше не говорить.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Морган слышал голос Кэти. А когда он шел по коридору, раздался ее смех и звонко разнесся по дому, нарушая гробовую тишину. Кэти была у себя в комнате с Бобби и Адамом Локлиром.

Морган остановился в дверях.

— Кажется, кроме нас, уже никого не осталось.

— Ну, меня это не огорчает. Этот день тянулся бесконечно. Да входите же, Рич. Куда вы запропастились?

Она казалась усталой, но спокойной, уверенной в себе.

— Звонил по телефону. Такая уж моя судьба.

Морган заметил, как насупился Бобби. Мальчик встал — его долговязая фигура распрямилась со знакомой медлительной угловатостью.

— Пошли, Адам. Я хочу вам показать, с чем я сейчас вожусь в мастерской.

Адам поглядел на часы.

— Мне, собственно, уже пора. Ну, да несколько минут у меня найдется.

— Может быть, останетесь переночевать? Места хватит,— предложила Кэти.— И вы, Рич?

Адам покачал головой.

— С удовольствием бы, но мне надо вернуться как можно скорее. Так что у тебя там, Боб?

Морган слышал, как они спускались по лестнице и Бобби что-то торопливо объяснял. На столике у дивана стоял кофейник. Налив себе чашку, Морган сел.

— Бобби делает модель яхты,— сказала Кэти.— Он с ней возился так, словно конструировал настоящий клипер. Адам всегда умел найти с Бобби общий язык.— Она подошла к стенному шкафу и достала свой длинный халат.— В нашем семействе только я ему не нравилась.

Морган смотрел, как Кэти раскрывает молнию на спине, изогнув поднятые руки, точно крылья. Она сбросила траурное платье, убрала его в шкаф, надела халат и, сев перед туалетным столиком, стала стягивать темные колготки.

— Сегодня такая жара, я было решила обойтись без них и шокировать публику, но есть границы, которые даже я не рискую переступить.

Морган смотрел на ее длинные ноги, загорелые, как всегда, но ничего не почувствовал. Ровно ничего.

Кэти встала, запахнула халат, прошлась по комнате.

— Я видела, как ты плакал,— сказала она.— Это меня не удивило. Я знаю, что ты сентиментален. Мне тоже хотелось заплакать. По-настоящему. Это как-то очищает. Но у меня только чуть-чуть слезы навернулись на глаза, и ничего больше. Правда, вчера ночью я долго плакала и сегодня, когда дети запели «Пребудь со мной», подумала, что вот сейчас заплачу. Но тут Бобби разревелся, и надо было его успокоить.

Так я и не заплакала. Порой мне кажется, Рич, что я не такая, как другие. Я словно жестче внутри, а может, эгоистичнее,— не знаю, в чем тут разница. Да и есть ли она. Конечно, последние годы с Хантом порой были хуже ада, но мы прожили вместо много лет, и нас объединяло многое — простая привычка, наконец. Он умел быть душевно щедрым, а когда умерла маленькая Кейт, сумел мне помочь. Я всегда была ему за это благодарна. Можно было ожидать, что горе сломит меня — ведь столько времени мы были вместе… но все не так.

— Я ничего подобного и не ожидал.

— Наверное, ты знаешь меня лучше других. Хант меня не знал вовсе. Ему словно было все равно, словно это не имело ни малейшего значения.

Она села на диван рядом с Морганом, коснулась его ноги, на мгновение прижалась лбом к его плечу.

— А надо было бы, наверное, ему узнать тебя получше.

Она усмехнулась.

— Может быть, и надо бы. Ну, да теперь у меня будет много времени на раздумья о том, что же у нас с Хантом было не так. Или что у меня самой не так. А сегодня я не хочу ни говорить об этом, ни думать.— Она встала, подошла к кровати, обернулась к нему.— Рич… это еще не наверняка… но я думаю, что губернатор отдаст место Ханта мне.

Первая мысль Моргана была чисто профессиональной: Я болван! Так вот почему приезжала Мертл. А потом он подумал: Кэти могла бы мне сказать про это раньше.

Но Кэти не стала ждать, пока он заговорит.

— Видишь ли, это разумно. Сам губернатор занять этот пост не может: он считает, что в нашем штате это было бы политическим самоубийством. Однако он как будто не прочь выставить свою кандидатуру на внеочередных выборах в будущем году, а потому подыскивает местоблюстителя — и не скрывает этого. С другой стороны, если кандидатур на выборах будет выставлено много, тогда он, может быть, не станет и ввязываться. Вот почему ему нужен местоблюститель не какой попало, а с надеждой пройти в сенат на выборах. Если тот, кого он сейчас назначит, на выборах провалится, ему это тоже на пользу не пойдет.

— Ну, а Мэтт?

— Безнадежно. Губернатор говорит, что бывшие сотрудники Ханта тут не годятся; и должна сказать, я с ним согласна. Нет, ему требуется кто-то с определенными правами — вот ведь вдова Хьюи Лонга была назначена на его место — и вполне могла надеяться победить на выборах. Я откровенно сказала губернатору, что, по-моему, и у меня надежда есть. Дэнни О’Коннор разговаривал с ним и обещал взять на себя телевидение, кто бы из нас двоих ни баллотировался: я или губернатор.

— Хлопотливая же ты пчелка!

— А вот из-за председателя партийной организации штата можно и споткнуться. Этот тупица Брок проталкивает кого-то из своих депутатов. Рич, ты не знаешь, кто мог бы воздействовать на Брока?

— Зеб Ванс. Он его когда-то выдвинул.

— Прекрасно! Позвоню ему завтра же с утра.

— Конечно, значения это не имеет,— Морган отставил чашку,— но раз уж мы с тобой провели здесь утром часок, ты могла бы поделиться новостью с верным любовником, разве не так?

— Мне пришлось пообещать эти сведения Мертл Белл. А она зато согласилась посулить губернатору, что распишет завтра в своей колонке, какой он редкостный и благородный — хочет посадить женщину в сенат.

— Чушь собачья,— сказал Морган.— Не умеешь ты врать.

Кэти быстрыми шагами расхаживала по комнате, и полы длинного халата развевались позади нее. Она резко повернулась.

— Ты стал бы меня отговаривать, ведь так?

— Нет, я просто сказал бы, что сегодня ты хоронишь Ханта и для твоих расчетов и интриг сейчас не время. Я сказал бы, чтобы ты отложила это на завтра.

— Но завтра может быть поздно, и ведь здесь были решительно все. Спенсер Бернс обещал, что я получу лучшие места в комиссиях. И даже Данн,— понимаешь, Данн! — говорил с губернатором. Он сказал, что, по его мнению, настало время, когда женщина может одержать победу на выборах.

— Господи! — сказал Морган.— Я нисколько не сомневаюсь, что ты способна одержать любую победу.

— Так почему же мне нельзя к этому стремиться? Почему я должна откладывать на завтра, если случай представился сегодня? Все эти годы, с тех пор как Хант бросил политику, я сидела сложа руки. А ведь раньше я вела игру вместе с ним. Я чуть было не сделала его президентом — и сделала бы, послушай он меня. Я ни разу ни в чем важном его не подвела. Так зачем же мне упускать возможность позаботиться о себе теперь, после того, как…

Она замолчала.

— …теперь, когда путь расчищен. Безусловно, незачем. Но бывают случаи, когда не спрашивают, зачем.

— Хорошо, пусть это расчетливость, если тебе так хочется, но, Рич, мне же выпал случай построить свою собственную жизнь вместо отражения жизни Ханта или воровской связи с тобой. Ты уедешь отсюда, вернешься к своей душке-потаскущке, а что останется мне?

— Энн не потаскушка,— сказал Морган.— Просто она ищет свою судьбу, как и все мы.

Но про себя он признал, что в словах Кэти была жестокая правда, пусть даже он возвращался не к Энн, а к Ричи, как казалось ему. Почему бы Кэти и не называть их отношения воровской связью? Все было украдкой, все мимолетно, так почему она должна видеть в этом нечто большее? И конечно, назвать это жизнью невозможно. Как только она села на диван рядом с ним, он уже знал, что именно она сейчас скажет и что он ответит.

— Губернатор — твой поклонник. Он сказал, что ты —я самый видный наш журналист.— Ее палец прочертил линию по его ноге от колена до бедра.— Если б ты ему позвонил… или лучше съездил бы к нему…— Палец вернулся на колено.

Морган поглядел в ее невозмутимые синие глаза.

— И что же я должен ему сказать?

— Ну-у, он ведь говорил, что уважает твое уменье судить о политическом положении, и к тому же… если он… если у него сложится впечатление, что ты намерен одобрительно отозваться в своей газете о его решении назначить женщину…— Палец провел новую черту.

— Знаешь, что сказал один из первых моих редакторов? В моей профессии приходится быть сволочью, но не проституткой.

Синие глаза смотрели все так же пристально.

— До чего ты принципиален и щепетилен! Совсем как Хант, и точно так же считаешь себя выше прозы жизни.

— Но Хант, когда ты с ним покончила, так уже не считал, верно?

Кэти отодвинулась в угол дивана. Между ее бровей легла морщинка.

— Как, собственно, это понимать?

— Я разговаривал с Данном о том, что произошло на съезде. Хант никакой сделки Данну не предлагал.

— Духу не хватило,— сказала Кэти.— В решительную минуту Хант не вытянул.

Она встала и подошла к окну.

— Но ты же сказала Ханту… тьфу, черт, да ты и мне говорила!.. что Данн поддержал Эйкена, потому что считал Ханта тряпкой и лицемером.

— Хант таким и был.

— Но Данн-то так не думал. Совсем наоборот.

— Что думал Данн, никакого значения не имеет. Я знала, что Хант представляет собой на самом деле. У меня было время его узнать.

Морган вскочил. Ему хотелось пнуть кофейный столик, поднять за ножки кровать и поставить торчком. Он схватил Кэти за плечо и повернул к себе.

— А потому ты внушила ему, что он и правда такой, каким его считала ты. Оставила его при мысли, что и Данн так считает. Убедила, что он хотел продаться, по и этого не сумел.

— Убери руку,— сказала Кэти, жестко глядя на него. Морган снял руку с ее плеча, по не отодвинулся.— Мне ни в чем не пришлось убеждать Ханта. Задолго до моего разговора с Данном Хант посреди ночи явился ко мне сюда, вот в эту самую комнату, и расхныкался. Он был пьян, но в полном сознании — разбудил меня и сказал: «Я решил это сделать, клянусь богом! Я хотел это сделать, хотел, но зеленоглазый сукин сын не дал мне возможности». Я сказала, чтобы он шел к себе и проспался, но он не слушал. Сел ко мне на кровать и все говорил, говорил. Одно и то же, одно и то же — он готов был дать Данну за этих девяносто восемь делегатов все, чего бы Данн ни потребовал. «Я отдал бы ему Большой Каньон,— вот что сказал мне Хант.— Я отдал бы ему тебя, детка, так мне были нужны эти голоса, но сукин сын даже возможности мне не предоставил. Он уже все решил». Хант так и уснул у меня в ногах поперек кровати и проспал до утра. Единственный раз после съезда мы с ним спали в одной кровати.

— Так,— сказал Морган.

Оказывается, до этой минуты он все-таки в глубине души верил, что Андерсон не поступился главным, что все это недоразумение и когда-нибудь истина будет восстановлена.

— А потому, когда Данн мне рассказал, как было дело, для меня это ничего не изменило. Я сама знала, что там произошло, и мнение Данна тут ни при чем.— Вся дрожа, она уперлась ему в грудь крепко сжатыми кулаками.— Я сумела бы. Я убедила бы Данна. Но Хант в самую решительную минуту сплоховал. Вот что на самом деле произошло. А если ты имел в виду, что я ему постоянно про это напоминала, что ж, это правда.

— Но не потому, что он предал себя,— сказал Морган ,— а потому, что он не оправдал твоих надежд.

— Когда-то ты спросил меня, Рич,— в ту ночь, что ты в первый раз был тут со мной,— ты спросил, мечтала ли я когда-нибудь о чем-то прекрасном, мне предначертанном?

— Чистое видение…

— И я ответила: «Да». Ну так вот, мою мечту погубил Хант. Я мечтала о том, чтобы добиться выдвижения его кандидатуры, сделать то, что все объявили невозможным. Взять верх над ними, над ними всеми.

И еще кое-что, подумал Морган. Ты сказала тогда еще кое-что: «В жизни нет ничего чистого».

— Что же ты собиралась сделать? — спросил он.— Если бы взяла верх?

Кэти положила ладони ему на плечи и уткнулась головой в его грудь.

— Об этом я не думала. Я просто хотела победить. А сердце у тебя стучит, словно паровой молот.

— Как всегда, когда ты рядом.

— Значит, ты все-таки не такой уж принципиальный и щепетильный.

А кому это по силам? — подумал Морган, по вслух сказал:

— Я просто старался вспомнить, разрешается ли журналисту спать с сенатором.

— По закону это не запрещается. Я справлялась.

— Даже если я не поеду разговаривать о тебе с твоим чертовым губернатором?

— Я же заранее знала, что ты не поедешь.

— Так зачем просила?

— Подумала, а вдруг сумею тебя уговорить. Просто подумала: а вдруг?

— Ну, а что если губернатор решит выставить на внеочередных выборах собственную кандидатуру?

— Прежде всего надо добиться назначения. Но хочешь, поспорим: если он назначит меня, то уже не пожелает выставлять свою кандидатуру.

— Особенно если его противником будешь ты,— сказал Морган.

— Я люблю тебя, между прочим, и потому,— сказала Кэти,— что ты потрудился узнать меня так хорошо.

Они услышали, как Адам с Бобби поднимаются по лестнице, и отошли друг от друга.

— Это же настоящий кораблестроитель,— сказал Адам с порога.

— Адам мне показал, как надо работать на токарном станке! — взволнованно сообщил Бобби.— Он на этом станке чудеса творит.

— Это Адам умеет,— сказал Морган.— Может, он даже подвезет меня в город.

Бобби стал уговаривать Адама остаться. Кэти, вдруг словно угаснув, устало простилась с ними. Бобби проводил их на крыльцо, сквозь зубы попрощался с Морганом, и они с Адамом пошли через лужайку к машине.

Было темно, в безлунном небе кое-где подмигивали звезды, ветерок, налетевший с луга, шелестел в ветвях деревьев. Морган вдыхал запах земли, живнолости, видел коров, пасшихся на выгоне. Он шел медленно, не торопясь вернуться в мир главного редактора, Энн, Хинмена, Блейки. Вдруг он вспомнил, что его прощанье с Андерсоном еще не завершено.

Машина Адама стояла на обочине шоссе, в нескольких минутах ходьбы от дома. Это был пропыленный старенький «седан» с помятым бампером, с трещиной в ветровом стекле и сломанной левой дверцей, которая не открывалась; на панели управления валялись дорожные карты, бумажные стаканчики, конверты.

— Этот драндулет — моя контора,— сказал Адам.

— Вы думаете ехать сегодня же?

— Если не будет поломки где-нибудь в горах, то к завтраку доберусь до Эшвилла. Завтра надо быть в суде.

— Мне тем более совестно вас просить, но вы не могли бы потратить лишних десять минут и съездить на кладбище?

Лицо Адама в отблесках приборного щитка оставалось непроницаемым.

— Могу, конечно.

Морган объяснил, как проехать через лес; Адам сказал:

— Бобби увел меня, Рич, не только, чтобы показать свою модель. Он рассказал мне про свою мать и про вас. Мальчик все знает и мучается.

Морган начал быстро придумывать правдоподобную ложь, но одернул себя: хватит вилять, сказал он себе.

— Да, я понимаю. Мне очень жаль. Но иногда приходится мучиться, ничего не поделаешь!

Машина въехала в лес.

— Эта женщина отравляет все, к чему ни прикоснется,— сказал Адам.

— Вы ее не знаете. Совсем не знаете.

Адам осторожно пересек ручей, и Морган вспомнил, как когда-то над «джипом» взлетел сноп воды и обрушился холодными брызгами на их головы — его и Андерсона.

— И откровенно говоря, Адам, не обижайтесь, но вы и Ханта знали плохо. Он был прав: вам выпала большая удача. Я тоже однажды пытался сказать вам это. Сказал, что вы знаете, кто вы такой. А Хант знал только, что он — сын Старого Зубра.

Лучи фар высветили деревья на вершине холма, под которым ряды плит с высеченными датами тщились знаменовать прожитые жизни.

— Ну, пусть удача,— сказал Адам.— Попробовали бы сами.

Морган безжалостно продолжал, глядя, как фары озаряют деревья, ограду, арку ворот:

— Хорошо, назовем это силой воли. Вы с рождения были созданы для серьезного дела, как клещи. А может быть, жизнь поставила перед вами столько практических задач и дала в ваше распоряжение столько инструментов, что, позволь вы себе пойти другой дорогой, вы сразу почувствовали бы, что заплутались, живете впустую. Ну, словом, вы знали, что от вас требуется, делали все, что было нужно,— и делали хорошо. Вот такой удачи Ханту Андерсону, по-моему, не досталось. Такой силы воли.

Машина всползла по склону и проехала под аркой. Лучи фар упали на каменное изваяние Старого Зубра, на укрытый цветами холмик. Морган вылез. Адам вылез следом за ним, не выключив мотора, и его урчание смешивалось с шепотом ветра в листве, когда они шли между надгробными камнями. Морган прошел мимо могилы Андерсона к каменным ногам Старого Зубра на незыблемом вечном пьедестале.

— В Ханте было немало от Старого Зубра, немало такого, что не согласовывалось со всем остальным — с тем, чего он ждал от себя, к чему стремился.— Морган пошарил во внутреннем кармане пиджака, где по старой репортерской привычке хранил запасной карандаш.— И все же он мечтал выявлять в человеке лучшее, а не худшее.

Морган опустился на колено и начал писать на пьедестале под словами И ВСЕГДА БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ.

— Может быть, идеал был слишком высок, но идеал этот он создал для себя сам, и может быть, лучше, чтобы идеал был слишком высоким, чем слишком низким. Мне кажется, он дал Старому Зубру хороший бой.

— Что это вы делаете?

— То, что надеялся сделать Хант, как он сказал мне в одну давнюю ночь. Правда, тогда он не думал, что это будет относиться и к нему самому.

Морган выпрямился. Под выбитой в граните эпитафией карандашом, блекло и криво, он написал: КАК ВЫ.

— А позволительно ли портить могильные памятники?

— Не беспокойтесь,— ответил Морган, глядя снизу на каменные ладони, на мраморные глаза.— Время все сотрет.

Адам подвез Моргана к «Зеленому листу» и отъехал, резко переключив передачу — с неодобрением, как показалось Моргану. Морган поднялся к себе в номер, позвонил в редакцию и в самый последний миг перед сдачей номера в набор успел продиктовать сообщение о том, что губернатор, по всей вероятности, назначит в сенат Соединенных Штатов вдову Андерсона Ханта. Кушайте на здоровье, Мертл Белл, подумал он и уснул, как убитый.

Рано утром он поехал на такси в аэропорт и успел на утренний рейс. Погода была вполне летная, но самолет делал до Вашингтона две посадки, и к концу рейса желудок и челюсти Моргана ныли от напряжения. Однако он чувствовал, что готов схватиться с главным редактором. Ведь он — настоящий газетчик, немалая ценность; можно будет даже предъявить ультиматум и посмотреть, как им это понравится. Вон старик Барстоу посеял в Пентагоне свару, того гляди головы полетят; пожалуй, он и это сунет главному под нос. И Келлер получит прибавку, черт побери. Ну, а Энн и Ричи, что ж, сегодня вечером он поведет Энн куда-нибудь поужинать и посмотрит, не удастся ли начать все с новой страницы, хотя бесчисленные прежние новые страницы и ужины не слишком обнадеживали. А в воскресенье играют «Янки»; Ричи будет в восторге — он ведь, пожалуй, единственный болельщик в мире, который считает «Вашингтонских сенаторов» первоклассной командой.

Зажегся сигнал «Пристегнуть ремни». Вашингтон. Они подлетали со стороны Потомака, прошли, снижаясь, над мостом, ведущим с Кей-стрит; слева виднелись серые шпили Джорджтаунского университета, внизу — остров Теодора Рузвельта. Классические белые колонны памятника Линкольну, чистые, словно мечты, вздымались над Зеркальным бассейном; а дальше к ясному, голубому небу возносился памятник Вашингтону — высокий и бесстрастный. В дальнем конце проспекта за кирпичным игрушечным замком Смитсоновского института и каменной громадой Национальной галереи, на холме безмятежно возвышался купол Капитолия, прекрасного, как надежда. Самолет качнуло в восходящем потоке жаркого воздуха. Прямо под собой Морган увидел памятник Джефферсону, а за кончиком крыла открылся Белый дом и парк перед ним.

На секунду окно Моргана вместило его целиком — чистое видение Америки, величественный каменный фасад республики, романтичный идеал человека. Он блестел в утреннем свете, и с высоты трава казалась зеленой и свежей. Затем самолет пошел на снижение, и Морган увидел на мосту Четырнадцатой улицы длинные сверкающие вереницы машин, которые везли пассажиров навстречу деловому дню, населяя чистое видение смертными людьми.

За бурой, грязной рекой проплыли улицы, кишащие прохожими, пчелиные соты домов, оголенные пустыри. Морган едва удостоверился, что жизнь идет своим ходом, а самолет уже приземлился. Теперь только бы не попасть в затор, и он как раз успеет прочесть у себя в кабинете утреннюю почту, прежде чем отправиться к Кокрофту.