На арене со львами

РАССКАЗЧИК I

Часам к десяти духота дошла до последнего, кем-то положенного предела, исторгнув наконец первые капли влаги из набрякшего зноем вечернего воздуха, сырость сгустилась и в какой-то неуловимый миг пролилась на землю дождем. Первые крупные капли зашипели на бетоне, раскаленном добела за целый день под августовским солнцем, и в парках на немощеных дорожках взвивались и тотчас же гасли пыльные вихри, поднятые первыми брызгами. Но вот дождь зарядил не на шутку. А через час от него осталась лишь легкая изморось, и над асфальтом, который, петляя, вьется через Рок-Крик-парк, заклубился пар, призрачный в свете фар встречных машин.

— Вот я и говорю своему дружку,— рассказывал водитель,— мне вроде сроду никто задарма ни хрена не подносил. Так что ж мне теперь — они пускай сидят, зады отращивают, а мне за каждую черную шкуру налоги плати, так, что ли, выходит?

— Вот именно…

За многие годы Морган привык к тому, что за южный акцент необходимо расплачиваться. Ему достаточно было сказать в закусочной, где он завтракал: «Передайте соль»,— черные лица рядом каменели, наливаясь враждебностью. И наоборот, прокуклуксклановцы, вроде этого осла за баранкой, за неимением свидетельств противного неизменно принимали его за одного из своих, что служило иной раз хорошим прикрытием.

— Тридцать лет вкалываешь как бешеный, а вместо спасиба, куда ни глянь, всюду чернорожие…

Морган не слушал. Странно, думал он, что люди придают такое значение похоронам. Разве Кэти не знает, как он относился к Ханту. Разве есть надобность, чтоб он теперь доказывал это; да он и не мог бы, даже если б понадобилось, развеять чьи-то сомнения. Теперь ни сделать, ни изменить что-либо для Ханта Андерсона невозможно. И все-таки — вот, пожалуйста, он срывается с места поздней ночью, в дождь, и летит, хоть ему страшно и противно само место, куда он летит, и самолеты, которые его туда доставят, и варварский обряд проводов, которые справляют по мертвым,— и все лишь потому, что в силу каких-то непонятных соображений важно, чтоб он там присутствовал.

Даже Данн и тот так считает. Данна много лет уж ничто не связывает с Андерсоном, никакой пользы от поездки на похороны «политический туз» вроде Данна получить не мог, когда-то — другое дело, но ведь с тех пор Андерсон все растерял. И не сам ли Данн, кстати, способствовал крушению, но вот поди ж ты, Данн тоже едет на Юг его хоронить.

— А отчего он умер? — Голос Данна звучал уверенно, твердо, и трудно было даже представить себе, чтоб такой голос мог дрогнуть или прерваться. Через многие сотни миль он ворвался в телефонную трубку Моргана, непререкаемый, точно такой же, как на съездах, на заседаниях комиссий, как и в сенате. — Что, сердце отказало или печень?

— Не знаю.

Морган звонил врачу и уже все знал. Но Данн и сам мог бы выяснить, подумал он с горечью.

— Какие способности пропали даром!

— Не уверен, что так-таки даром, — сказал Морган.

— Видел его в последний раз, правда мельком, на одном дурацком приеме в их штате, и он выглядел лет на шестьдесят, весь помятый какой-то. Я уже тогда подумал, что, если так пойдет дальше, долго ему не протянуть.

— Слушайте, Данн. Сегодня, сейчас мне, право, не хочется говорить с вами про Ханта.

— А я оттого вам и позвонил сразу, как только сообщили по радио. Я не могу допустить, чтоб у вас оставался такой осадок по отношению ко мне.

— Мне просто не хочется сейчас говорить о Ханте, вот и все.

— Ну, ладно, встретимся, поговорим,— сказал Данн.— Когда все кончится, может, махнем вместе ко мне на денек-другой? Посидели б, потолковали о прошлом. Погода у нас дивная.

— Сердце отказало у него,— сказал Морган.— Упал на улице — и конечно, столпились прохожие, да что уж там.

— …ну а я сам вот как думаю,— говорил водитель,— главное дело пора кончать, чтобы каждая черная девка всех щенят, каких нагуляет, растила за счет нашей благотворительности. Самое зло в этом и есть, верно я говорю?

— Во всяком случае, одно из зол, это вы правы.

Морган твердо полагался на свою редкостную способность вставлять, не слушая, в разглагольствования собеседника «да», «нет» или «вот как» в тот миг, когда от него именно этого и ждали. Обычно он в каждом случае умел создать впечатление, будто его и впрямь занимают пошлые суждения или же та глубокомысленная околесица, которую несет очередной краснобай или ущербный тупица, хотя и сам он не вполне понимал, откуда у него это искусство произносить в нужную минуту требуемые пустые слова — то ли от глубокого презрения к людям; то ли от невольного сочувствия к их невзгодам или, быть может, из малодушного нежелания связываться со всякими подонками. Но уж во всяком случае, не обязательно было слушать, как водитель такси мелет вздор про мытарства белых, тем более что все это Морган давно знал наизусть. Он гнал от себя мысли об Андерсоне, еще не настала та минута; и дробь дождя по крыше автомобиля, шелест колес по мокрому асфальту, хлопья тумана, уплывающие за окном, докучная, монотонная воркотня с переднего сиденья — все это на краткий миг уносило, укачивая, в особенный мир, зыбкий, но свой, ревниво оберегаемый от окружающей тьмы.

За Пи-стрит машина вынырнула из гущи безлюдного парка. Они проехали под одним мостом, потом — под другим, огни города обступили их снова, и вдруг грязная, великолепная под дождем, справа зачернела река Потомак, мрачная, как всякий Рубикон,— Андерсон и Морган, каждый поодиночке, но с единым чувством, молодые, согретые надеждой и нетерпением, перешли его столько лет назад; перешли эту узкую, опоясанную мостами пропасть. Много раз с тех пор им приходилось пересекать Потомак — туда и обратно; а теперь, глядя на реку, глядя, как скользят по ее черной глади длинные мерцающие полосы света, туда, к Виргинии, к Югу, к родным краям,— Морган наконец заплакал о друге, оплакивая и свою жизнь тоже.

Проехали по Мемориальному мосту — памятник Линкольну остался сзади, впереди виден был особняк генерала Ли,— свернули на виргинский берег и помчались дальше, сквозь дождь, навстречу слепящим фарам машин, едущих к городу. Когда-то, после смерти отца, Морган чувствовал, что остался один на свете, но с тех пор прошли годы, и теперь он ощущал лишь бесцельность своей жизни. Зачем все это было? Вспомнились сын, работа, неудачи, вспомнилась Энн, которая сидит сейчас где-то и играет в бридж, вспомнилось, с каким неудовольствием она выспрашивала, почему это ему понадобилось лететь куда-то среди ночи, а ее снова оставить одну. Энн никогда его не понимала, а уж Андерсона — тем более, она не могла понять, зачем мужчины иной раз кидаются в жизнь, как в битву, где лишь немногих счастливцев убивают сразу и наповал. Никогда она ничего не понимала, подумал он с горьким, несправедливым чувством, и слезы у него на глазах высохли мгновенно, как навернулись, едва лишь желчное раздумье о настоящем вытеснило щемящую тоску и жалость.

Водитель все молол свое про негров, объезжая по кругу площадь у аэровокзала, вгонял машину на свободное место у главного подъезда.

— …в наших с вами краях такого свинства и в заводе нет, верно я говорю, друг любезный?

— Это точно.

Морган щедро дал ему на чай, стыдясь, по обыкновению, что лишь притворяется, будто ему есть дело до этого человека, до его обид и недовольства. Наших с вами краях, подумал он, выбираясь из такси и вытаскивая свой легкий чемоданчик. А как разобрать, кто я, кто ты, когда потухнет свет!

В аэропорту было полно народу, полно испарений от мокрой одежды; кондиционеры не успевали подавать воздух. Очередь в кассу, к которой стал Морган, совсем не двигалась, какой-то старичок застрял у окошка, безнадежно запутавшись в расписании. Неумолчно бормотало радио, объявляя, какой самолет сел, какой вылетает, какой задерживается. Морган чувствовал, что теряет терпение. Он столько раз уже стоял в такой вот самой очереди, в таком самом аэропорту, в такой самый час— господи, всегда все то же! — что обычно умел отрешиться от происходящего, и тогда возле чемоданчика оставалась лишь оболочка того, что было Морганом, лишь бренное его тело, доступное пинкам равнодушного мира. Порой он уносился мысленно в далекие края; чаще — вновь упивался близостью уступчивых женщин, каких любил когда-то или надеялся полюбить; порой строил благие и далеко идущие планы, а однажды в О'Хара, дожидаясь, пока выдадут багаж, начал мысленно сочинять большой роман и уже придумал изрядный кусок первой главы, но тут сообщили, что его чемодан утерян. Но сегодня отрешиться от внешнего мира не удавалось. Среди иных слабостей у Моргана была и такая — зачастую он слишком долго терпел хамство и несправедливость и вскипал потом по самому неподходящему поводу, в самое неподходящее время, когда все равно ничего нельзя было изменить. Сейчас, например, ему, строго говоря, не на что было сетовать, разве только на бездушие всего происходящего вокруг, и все же как будто бес толкал выместить зло на ком-нибудь, кто сейчас под боком.

Неподалеку стояла вылощенная девушка в коротенькой форменной юбочке.

— Сударыня,— процедил Морган сквозь стиснутые зубы,— есть ли хоть отдаленная надежда, что откроют еще одну кассу?

Она обратила к нему отсутствующий голубой взгляд и захлопала огромными, густо накрашенными ресницами.

— Да я только прилетела на двести четвертом, — сказала она.— В Хьюстоне не так жарко, как здесь.

Ресницы похлопали еще, словно птичьи крылышки.

Позади кто-то захохотал, и Морган обернулся, злой как черт, потому что было уже невмоготу, ведь хотя бы в эту ночь жизнь могла бы обойтись с ним помягче, не заставлять, как обычно, добиваться от нее милостей, выставляя себя на посмешище.

— Так ее, Рич! Пусть знают, с кем имеют дело.

На подобные приветствия Морган за много лет приучил себя отвечать добродушной усмешкой; подобными шуточками его неизменно встречал Чарли Френч, он-то и стоял сейчас в очереди через два человека за Морганом. Френч, способный корреспондент газеты на Среднем Западе, был одних с Морганом лет и с болезненной завистью относился к тому, что газета Моргана, а значит, и сам Морган пользуются таким влиянием. Морган, как собрат по профессии, уважал Френча-газетчика, но его коробило от преднамеренных стараний этого человека выставлять напоказ свою завистливую неприязнь. Чем отвечать, когда другой забывает о сдержанности и чувстве собственного достоинства? Морган привычно спрятал свою неловкость под маской наигранной веселости.

— Чего ждать от авиакомпании, когда у нее одни фордовские трехмоторки,— сказал он.— Естественно, и все прочее здесь на том же сверхсовременном уровне.

— Фу, какой.— Птичьи крылышки над отсутствующими глазами овеяли его спертым аэровокзальным воздухом.— И вовсе это неправда.

Френч снова захохотал.

— Вы уж, миленькая, расстарайтесь, чтоб для мистера Моргана открыли еще одну кассу. А то как бы ваше начальство из-за него не лишилось места, он ведь такой.

Опытным мужским взглядом Морган попробовал за внешним лоском, за взмахами птичьих крылышек нащупать живую девушку. Похоже, нет ничего — ни нежных проблесков тела, ни пышных округлостей, ни соблазнительных линий; все безукоризненно — хоть бы волосок выбился из прически, хоть бы веснушка обнаружилась. Он понял, что она совсем юная, почти девочка. Может быть, и верно, что бог создал женщину, подумал он,но стюардессы — определенно дело рук человеческих. Вдруг она показала ему язык.

Морган громко рассмеялся.

— Глядите,— сказал он Френчу,— в этой компании даже служащих неспособны призвать к порядку.

— Сюда проходите, пожалуйста,— послышался голос рядом.

Открылась еще одна касса, и Френч, проворно опередив всех, перешел туда. Моргану удалось встать третьим.

— Вот видите. — Птичьи крылышки снова затрепыхались.— И не стыдно вам так злиться?

Вот она, расплата за сказанное сгоряча.

— Еще как,— сказал Морган.— Просто умираю со стыда.

Маленькая стюардесса, услышав, что с ней наконец заговорили на знакомом языке, шутливом, ни к чему не обязывающем, к которому ее приучили и жизнь и работа, поняла, что в ее мирке все снова стало на место, и разразилась мелодичным, вполне созвучным ее внешности смехом. Смех этот прозвенел тоненько, словно чокнулись один о другой два бокала с виски.

— Ну что ж, счастливенько, — заученно, как попугай, прощебетала она.— Приятного вам полета рейсом нашей компании.

Морган надеялся, что она позволит себе еще какую-нибудь непредусмотренную правилами вольность, но она повернулась и зашагала прочь, лишь едва заметно покачивая красивыми бедрами, надежно закованными в строгую форменную юбочку.

Френч купил билет, сдал чемодан в багаж и остановился рядом с Морганом.

— Вы тоже летите на похороны Андерсона?

Морган кивнул.

— В общем, и писать-то не о чем, просто он в нашем штате победил на первичных выборах, когда впервые выставил свою кандидатуру, и прямо-таки оглушил всех.

— Я помню.

Морган уже понял, что придется сидеть рядом с Френчем и вести разговор. Правда, после первых язвительных выпадов Френч всегда держался вполне скромно, но Морган считал, что дорога — те часы, когда переносишься с одного места на другое,— только тогда и хороша, когда ее проводишь никем не узнанный. Он не любил жертвовать этим кратким уединением и уступать посягательствам на свою личность, будь то даже простая необходимость поддерживать легкий, не требующий особого притворства разговор на знакомые темы, со знакомыми людьми. Он подписал кредитную квитанцию, взял билет и отошел к Френчу. Свой маленький чемоданчик он мог взять с собой в кабину, и они направились через весь аэровокзал к выходу на посадку — разумеется, самому дальнему.

Замогильный голос зловеще пробубнил через невидимые динамики, что мистера Ричмонда П. Моргана вызывают по телефону. Френч съязвил, что это не иначе как президент, и Морган вошел в стеклянную будку, где застоялся запах дешевых сигар.

— Мистер Морган, с вами будет говорить ответственный редактор.

— Я тороплюсь. Соединяйте скорей.

— Это уже я, Рич. Куда это вы так торопитесь?

Морган объяснил.

— Рич, я знаю, сенатор Андерсон ваш старый друг, но материал о Хинмене слишком важное дело. Кстати, поздравляю, что удалось его раздобыть. В связи с таким назначением сразу возникают вопросы. И притом в мировом масштабе.

— Я оставил за себя Келлера. Можете не беспокоиться.

— Честно говоря, я предпочел бы, чтоб вы сами были на месте. Похоже, потребуется новый и новый материал, хотелось бы, чтоб он поступал из самых искусных рук.

Голос звучал обманчиво мягко, ровно.

— Хант Андерсон был мой друг,— сказал Морган.— Он умер, а я, по-вашему, буду заниматься работой как ни в чем не бывало, так, что ли?

Голос в трубке стал суровым, в нем, как всегда в минуты раздражения, зазвучали скрипучие нотки.

— По-моему, для вас интересы газеты должны стоять выше…

— Чушь собачья. Я и без вас знаю, что идет в ущерб интересам газеты, а что нет. Келлер справится ничуть не хуже меня.

Молчание. Потом:

— Рич, вы слишком много себе позволяете, мне это надоело, да и не мне одному. Пожалуй, вам стоит над этим поразмыслить.

— Хорошо, я зайду, тогда мы все это обсудим,— сказал Морган.— Вот только вернусь с похорон и сразу же к вам.

— Да уж сделайте одолжение.

Скрипучий голос от ярости едва не сорвался на визг, в трубке предостерегающе щелкнуло — и все смолкло.

Морган вышел из будки злой и недовольный собой, Очередной блошиный укус — это он знал. Изучив по долгому опыту повадки чиновников, на которых он работал, постигнув неодолимую потребность их безымянных, незримых, высокопоставленных хозяев подавлять и сковывать свободу тех, кто зримо представляет их власть, он, еще когда шел к телефону, догадывался, что его ждет. Чиновные властолюбцы, мастера нести многозначительную ахинею о том, чьи интересы выше, а у самих, кроме низменных интересов, за душой ничего и нет. Морган тешился, говоря себе, будто отдавать кесарю кесарево надлежит, лишь когда ты успел позаботиться о самом себе. И все же он сейчас пробирался назад к Френчу с тягостным сознанием, что поступал так, только если это не мешало ничему другому. Энн, например, часто его корила, что он не на ней женат, а на своей работе. «Вот с ней и спи, а не со мной!» — крикнула она, когда он вернулся как-то из редакции за полночь и разбудил ее, шаря рукой у ней за воротом пижамы. Так что Морган и сам впал, что, вообще-то говоря, отстаивает не принцип, а лишь свои кровные интересы, когда на них посягают.

— Так что же угодно президенту? — спросил Френч, тщетно пытаясь скрыть беспокойное любопытство под неуклюжей разухабистостью.

— Я велел ему вмешаться и навести порядок на Среднем Востоке, и пусть больше не морочит мне голову по этому поводу.

Морган подмигнул. В конце концов, разве не та же нечистая сила вертела, как ей вздумается, Френчем, как вертела им самим.

Очередь за билетами и телефонный разговор сильно их задержали, и, когда они подошли к выходу, пассажиры уже садились в самолет. Самолет был обычный для южного рейса: старенькая, видавшая виды «Электра» с четырьмя большими пропеллерами, которые зловеще чернели над скупо освещенным асфальтом. Френч и Морган нашли два места рядом в салоне первого класса, недалеко от хвоста. Две стюардессы, очень похожие на ту, вылощенную, только постарше и попроще, сновали между кресел, заполняя таинственные бланки.

— Поглядите, какие груди у той рыженькой,— сказал Френч.

— Вы писали, как Хант выиграл на первичных выборах?

Морган всегда старался избегать разговоров о женщинах, словно сам был не более чем сторонний наблюдатель. К тому же, поскольку о женщинах говорили все, он, из чувства противоречия, не хотел.

— Говорят, они для летчиков все приберегают, к концу рейса, эти стюардушечки,— сказал Френч.— Нет, я в ту пору еще охотился за сенсациями о Клубе деловых людей, а все стоящее доставалось одному любимчику нашего босса. Но я помню историю с Андерсоном, тогда он действительно нечто собой представлял.

— Он нечто собой представлял, это правда, — сказал Морган.

— Хватку, наверное, он перенял у Старого Зубра.

— Он все перенял у Старого Зубра,— сказал Морган.

В известном смысле, прибавил он про себя.

— Хотя когда я последний раз слышал его в сенате, можно было подумать, что это совсем другой человек.

— Он и был уже совсем другой.

Морган начал жалеть, что завел этот разговор.

Где-то за дальними рядами кресел вошел последний пассажир, стюардессы с трудом задраили тяжелую дверь. Услышав лязг и скрежет металла, жуткий, словно в рассказе По, Морган почувствовал, как у него судорожно сводит плечи; отныне он отрезан от мира напрочь, связан по рукам и ногам, заточен в этом исполинском самоходном тюбике из-под зубной пасты, который швырнет его, беспомощного и лишенного собственной воли, за горы, реки, штаты, континенты. Скрежет двери означал, что он добровольно уступил другим даже то скудное право распоряжаться собой, своей судьбой, какое давала власть, отпущенная ему в жизни, и это казалось греховным, даже кощунственным по отношению к тому, что так свято оберегал в себе Морган. Он никогда не доверял техническим расчетам, а между тем постоянно вынужден был полагаться на дьявольские вычисления технарей.

Пускай только раз еще вывезет удача, молил он про себя неисповедимых богов, которых берег в душе на случай взлетов и приземлений. Еще один только раз.

Последний пассажир деловито прошел в салон и остановился у кресла, где сидел Френч. Он был молод, смугл, тщательно причесан; манжеты с дорогими запонками, выпущенные из-под рукавов пиджака ровно настолько, сколько положено, облегали холеные руки, в одной он держал плоский, элегантный чемоданчик. На лбу у самых волос красовался большой кусок пластыря.

— Привет, Чарли.— Голос звучал вкрадчиво.— Ты обратил внимание, какова грудь у рыженькой?

— Я уж тут все кресло изгрыз.— Френч лениво махнул рукой.— А это великий Рич Морган. Вы, конечно, знакомы?

Самолет, зловеще взревев моторами, пополз прочь от аэровокзала.

— Нет, черт возьми. Куда мне соваться к Ричу Моргану? — Гласс протянул руку.— Ваша статья о походе на Вашингтон — верх совершенства, лучше не напишешь.

За ту статью Морган получил премию по журналистике, шумно разрекламированную и добытую для него газетой после упорных закулисными махинаций и путем подкупа; с тех пор она сделалась притчей во языцех для тех людей, которые плохо знали и Моргана и его работу и не разделяли его убеждения, что премии, по сути своей, рассчитаны на посредственностей. Все же он пожал гладкую, унизанную кольцами руку.

— Спасибо. А вы,простите, кто?

— Ларри Гласс. Работаю на телевидении у Бена Блейки.

Гласс сел по другую сторону прохода, нагнулся и задвинул портфель под сиденье. На затылке у него тоже был налеплен порядочный кусок пластыря.

— Гласс раньше у нас сотрудничал,— сказал Френч,— покуда не пошел в гору. Чего это у тебя с башкой, а, Ларри?

Гласс мелодраматически скривил лицо; это не вязалось с его хорошо поставленным, рокочущим голосом. Волнистая прядь волос упала ему на лоб, аккуратно прикрыв нашлепку, и завилась в локон.

— Продюсер считает, что у меня слишком высокая линия волос. Говорит, будто мой лоб отбрасывает блики света и я выгляжу, как знаменитый Стрейнджлав на киноэкране.

«Электра» ползла сквозь ночь к отдаленной взлетной полосе. Морган с облегчением заметил, что самолет по крайней мере не набит битком. Когда все места бывали заняты, ему неизменно казалось, что при взлете такую тяжесть не одолеть.

— Пришлось согласиться на пересадку волос, это теперь ловко делают,— сказал Гласс.— Берут полоску с затылка и приживляют на лбу, причем не нужно даже прерывать выступлений, ведь в случае чего пластырь можно замазать гримом. И само собой, когда я стану весь новенький, этот мошенник Блейки вообще не пустит меня в эфир из страха, как бы на мою долю не досталось больше славы, чем остальным.

— Выходит, можно выращивать шевелюру специально для телевидения?

Френч глянул на Моргана с комическим недоумением.

— Эх, брат, если хочешь что-то получить, надо чем-то и поступиться.— Гласс подмигнул.— Если, конечно, нельзя как-нибудь иначе выкрутиться. Вы не на похороны Андерсона летите, ребята? — Оба кивнули.— Я работал над вашим сообщением, Рич, и вот, едва у меня стало получаться что-то стоящее, продюсер послал меня к черту на рога.

Френч выпрямился.

— Какое еще сообщение?

— Насчет Хинмена.

Гласс встал и снял пиджак. На нем были ярко-красные подтяжки в два пальца шириной, голубая рубашка и галстук в горошек.

— Что именно насчет Хинмена?

— Черт, я был уверен, что уж ты-то знаешь. Хинмен назначен директором ЦРУ, представляете? Рич дал этот материал в утренний выпуск, а мы в одиннадцать подробно комментируем его в новостях.

— Вот дьявол, как бы мне отсюда выбраться!

Но едва Френч рванул ремень, угрожающе взвыли моторы, огромная машина описала полукруг и, охваченная яростной дрожью, ухнула на взлетную полосу, будто слон, который рушится на колени.

Еще один только раз, беззвучно молил Морган своих тайных богов. Он с такой силой стиснул зубы, что у него заломило в висках.

— Ах ты дьявольщина! — сказал Френч.— Тут сенсационная новость, а меня из-за какой-то малости несет невесть куда. Почему вы мне раньше не сказали?

Он свирепо уставился на Моргана.

— Да я как-то не подумал.

Френч совсем не умел скрывать свои чувства, но Моргану было не до Френча. Он даже не возмутился, что похороны Андерсона называют малостью. Стараясь не смотреть за окошко, в которое хищными когтями скребся дождь, он посылал летчикам страстное заклинанье: «Поднимайте машину, дьяволы. Поднимайте, ну!» «Электра» все тряслась и подскакивала на взлетной полосе, под потоками дождя. Она чует неладное, думал Морган, чувствует, что легкости не хватает для взлета.

— Немудрено, для вас это дело привычное,— сказал Френч.— Противно, что в этом городе вся информация достается одной-единственной газете, как будто, черт побери, в стране других нет.

Ничего, мрачно уговаривал себя Морган. Пусть наконец пробил его час. Это ничего. Ричи обеспечен, получит солидную страховку за отца. А сам он хорошо потрудился, но и его судьба не обошла, грех жаловаться. Какая разница, когда предъявят счет, теперь ли, позже ли. Ну же, поднимайте! — все-таки молил он, а «Электра», рыча, все катила вперед сквозь дождь.

— Хинмен! — сказал Френч.— Допустить, чтоб такой материал достался одной газете! Болваны!

Энн позаботится о Ричи. В одном Энн отказать нельзя: о Ричи она всегда заботилась. Морган почувствовал, как слабеет наконец хватка асфальта, как, содрогаясь, бурно набирают силу моторы и пропеллеры яростно вгрызаются в зыбкую стихию дождя, тумана, тьмы, стихию, которой вверена теперь его жизнь. Он уперся взглядом в спинку переднего кресла. Поднимайте! Поднимайте ее!

— А где ж грудастая? — спросил Гласс.— Пора открывать бар.

— Похоже, при такой погоде девочкам и ремни остегнуть будет некогда,— сказал Френч.

Морган заставил себя вернуться к мыслям об Энн, хотя все уже было думано и передумано тысячу раз. Его в особенности тревожило то, что она так враждебно настроена; если б только она сумела примириться, принять все, как есть, в ее жизни и его, довольствоваться тем, что все-таки есть между ними, и не требовать большего. Но нет, непременно ей надо придираться, колоть его, выводить из равновесия при всякой возможности. Отчасти он это заслужил, что греха таить, но такое непримиримое ожесточение — это уж чересчур, она же знает, как он старался наладить отношения, и, во всяком случае, не он задумал уйти и кому-то другому.

Резкими толчками, рывками «Электра» набрала высоту, пошла ровнее, и Морган увидел, как погасла надпись «пристегните ремни». Опять пронесло, назло всему. Он расслабился и почувствовал, что весь взмок от пота. Когда-нибудь настанет расплата. Морган с облегчением отметил, что Френч, кажется, не обратил внимания на то, что с ним творилось. Впрочем, Френч был вообще не из тех, кто обращает внимание на то, что творится с другими.

— Да, я должен был сказать вам про Хинмена,— произнес Морган так, словно разговор не прерывался,— но у меня все мысли были заняты Андерсоном, и я как-то не подумал.

— Глупости, ничего вы мне не должны. Зато Рею Биллингсу я выложу все, что о нем думаю, дайте только добраться до телефона.

— Забавно, что так совпало,— сказал Морган.— В тот самый вечер, когда умирает Андерсон, на поверхность снова вылезает Хинмен, да с таким шумом и треском, какого еще не бывало.

— Для меня лично ничего забавного тут нет,— сказал Френч.

По проходу меж кресел мелкими шажками приближалась рыжая стюардесса.

— Вам не принести ли чего выпить?

Моргана восхитил ее деланный южный говорок — эта второразрядная авиалиния, не зная, чем заманить пассажиров, сделала традиционной приманкой мифических южных красоток. Он размышлял, сказать ли Френчу, что Биллингс ни о чем не проговорился. Если сказать, выйдет, будто Морган похваляется своей профессиональной хваткой, а если нет, Биллингса будут винить в том, чего он не заслужил. Все же, если Френч будет считать, что утечка информации совершилась намеренно, тщеславие его пострадает меньше, даже утвердит в нем чувство, что он жертва козней необоримого врага. Что ж, видно, придется пострадать Биллингсу.

— Известно, принесть. А тебя-то как звать, моя ласточка? — сказал Гласс, смешно передразнивая южный протяжный выговор, и без того достаточно нарочитый в устах стюардессы.

— Терри.

Она подарила их ослепительной улыбкой. Блеснули коронки на крупных зубах.

— Мне водки,— сказал Морган.— Со льдом.

— Мне виски с содовой.

Френч шарил глазами по блузке Терри, видно было, что к нему возвращается хорошее настроение. Он повернулся к Моргану, с наигранным изумлением вытаращив глаза. Морган от неловкости стал глядеть в окно.

— Джин и тоник. Слушайте, Терри, вы нам не подадите напитки в курительную? — Гласс указал на круглый отсек в хвосте самолета.— Пошли, Рич, посидим там, по крайней мере не надо будет перекрикиваться через проход.

Мало того, что приходится болтать, когда хочешь посидеть никем не замеченный, подумал Морган, так еще надо, чтоб тебя силком волок за собой человек, который, не успев познакомиться, через минуту уже зовет тебя по имени. И все же, покорно пробираясь в курительную следом за обоими спутниками, потому что глупо было утверждать свою независимость по столь ничтожному поводу, он не мог не признаться себе, что Гласс его занимает; всякое проявление самоуверенности действовало на Моргана очень сильно, хотя признаваться себе в этом было не так уж приятно, и две нашлепки из пластыря знаменовали для него непостижимый героический акт самоотречения во имя приспособляемости. Какой у Гласса лоб, высокий или низкий, само по себе было ничуть не важней, чем, скажем, длина женской юбки, но перекроить свой лоб значило признать превосходство внешнего над внутренним, видимости над сущностью, материи над духом. Неужели Глассу все равно, что творит с ним продюсер? Или у него хватило ума согласиться, что продюсер прав? И может ли продюсер вообще быть прав в подобном случае?

— Как на ваш просвещенный взгляд, стоящий нам достанется материал? — спросил Гласс.— Я полагал, что Андерсон давно и бесповоротно в стороне от политических событий.

Френч покачал головой.

— Было время, все за ним валом валили. Я-то, правда, взялся писать о похоронах только потому, что он когда-то выиграл на первичных выборах именно в нашем штате. Это было еще до вас, Ларри. Ну и потом не забудьте, что он из знаменитой семьи потомственных политиков.

— Продюсер сказал, кое-что на эту тему я смогу, наверно, выдать в эфир. Он, правда, напирал на местный колорит: ну, сами знаете, мол, с уходом Андерсона завершилась целая эпоха, ну и прочая муть в том же роде.

Морган рассмеялся.

— Ханту Андерсону было пятьдесят два года. Маловато для целой эпохи.

Терри принесла спиртное. «Электру» сильно тряхнуло, провалив в воздушную яму, но девушка умело удержала поднос над головой, опершись свободной рукою о плечо Гласса. Он погладил ее пышное бедро, потом его пальцы скользнули ниже.

— Да вы присядьте,— сказал он.

Терри вновь обрела равновесие, вовремя оттолкнула его руку и протянула поднос. Он взял джин.

— В Вашингтоне живете, Терри?

— Нет, в Атланте.

Она повернулась к Френчу, заученно хихикая.

— Обожаю девушек из Атланты, — сказал Гласс.— Я туда частенько наведываюсь.

Она стала наливать виски в бокал со льдом, и Френч запустил взгляд за воротник ее блузки, благо верхняя пуговка была расстегнута.

Гласс снова заговорил на невообразимом псевдоюжном диалекте.

— И где ж вас сыскать в Атланте, моя радостью?

— А-яй. Нам такое не положено говорить.

Она наклонилась, предоставляя Моргану возможность заглянуть за вырез ее блузки. Он взял водку, посмотрел в холодные, скучающие глаза и отвернулся к Френчу. Осадить женщину более резко он почел бы неприемлемым, но Терри все равно поспешила уйти.

— Попка у нее почище, чем у питтсбургской бандерши,— сказал Гласс.

— Я тогда только приехал в Вашингтон,— сказал Френч, потягивая виски и провожая глазами Терри, которая скользила прочь по проходу, привычно сохраняя равновесие, — и было это как раз после первой избирательной кампании, которую Андерсон уже вел всерьез. Я писал репортажи о сенатских делах, и вот однажды приходит Андерсон, надумал выступить. А вы знаете, как это там делается, никто никого не слушает, разве что желает взять слово и задать вопрос. Так вот, торчат в зале штук пятнадцать сенаторов, и вдруг выходит Андерсон да начинает громить законопроект, по которому государственные стипендии должны выплачиваться только лицам, подтвердившим свою благонадежность под присягой. Я на галерее почти ни слова разобрать не мог. Казалось, он беседует тихо-мирно, вроде как вот сейчас мы с вами. Но тут, я вижу, поднимается с места Макадамс и садится по эту сторону прохода, поближе к Андерсону. Сидит, слушает. А в сенате, сами знаете, не часто видишь, чтоб кто-то кого слушал. Потом еще один подсел, и не успел я оглянуться, смотрю, все сенаторы, какие там были, расселись вокруг Андерсона и слушают, причем даже не перебивают, помалкивают.

У Моргана где-то внутри закипали жгучие слезы, жестоким усилием ему удалось их сдержать.

— Как на него ни ополчались в сенате.— сказал он.— сколько ни вешали обвинений в политических беспорядках, а все ж какого авторитета он добился в конце концов! Убедились, слава те господи, что это не дутая величина.

Гласс отхлебнул глоток джина.

— И ему, говорите, было всего пятьдесят два года?

Морган кивнул.

— В таком случае в последнее время он, видно, крепко зашибал. Я дал бы ему все девяносто восемь.

— Простите, но ведь вы даже знакомы с ним быть не могли, как же так? — сказал Морган.

— Да говорят, чтоб судить обо всех сенаторах, достаточно знать хотя бы одного.

Гласс усмехнулся и допил бокал до дна.

«Электра», то взмывая, то проваливаясь, неслась в дождливую тьму, в прошлое, столь же зримое, живое для Моргана, как и сам Юг,— то прошлое, которое Гласс, пожалуй, сильно недооценивал или попросту отметал.

— Куда запропастилась эта шлюха из Атланты? — сказал Гласс.— Что-то сегодня меня жажда одолела.

Гласс уже начинал тяготить Моргана. Если бы такой человек пришел к нему просить работы, Морган отказал бы не раздумывая, хотя, разумеется, с обычными для южанина лицемерными недомолвками и оговорками. Гласс — все вместе взятое: и эти пересаженные волосы, и неискренний голос, и мягкие, изнеженные, унизанные кольцами руки, а главное — самоуверенность, под которой Морган распознал неумение думать о ком-либо, кроме себя. Гласс воплощал в себе все, что Морган особенно презирал в людях: черствость, бесчувственность, пренебрежение к правде. У Гласса не было иного мерила, кроме корысти, иной путеводной звезды, кроме продюсера. Как неживые тени на экране телевизора, по чьему образу и подобию перекраивали его внешность, Гласс был чем-то искусственным, бесплотным, лишенным прошлого и будущего — поворот диска с соответствующим номером, и он исчезнет. При всем он Морган сознавал, что как раз потому-то Гласс и наделен некой особой, истинно американской жизнеспособностью; он умел жить, применяясь к превратностям, даже таким, как пальцы, готовые повернуть диск, и ко всему приспосабливался. Он попросту забывал, что существует забвение.

— Расскажите мне про Андерсона,— сказал Гласс.— меня как раз недостает подробностей для передачи.

Моргана уже не бросало в пот, он не замечал больше тряски и скрежета. Гласс, думал он, бесцеремонен, как сама жизнь; от он сидит, настороженный и неотвязный, ремень надежно пристегнут, изо рта разит джином, плоть вожделенно влечет его к рыженькой, на лице нашлепка из пластыря, печать приспособленчества и наигранности; вот он сидит, как олицетворение жизни, что торопится к месту похорон. Ведь Гласс живет, что там ни говори; он в ладу с жизнью, он с ней в согласии и, может быть, потому вправе даже каким-то образом судить Андерсона; быть может, в жизни, какой она представлена Глассом, Андерсон оставил свой отпечаток или, может быть, не оставил ничего.

Впрочем, что об этом думать, решил Морган. Лучше, пожалуй, мне вернуться в свое кресло, уйти в себя, надежно, укромно замкнуться, как всегда, ради самозащиты. Он ничем не обязан Глассу, а значит, не обязан ничем поступаться — и уж во всяком случае, ничем из того прошлого, в котором Гласс ищет лишь детали для телепрограммы Блейки. Так говорил себе Морган, терзаясь горем, и одиночеством, и сознанием несбывшихся надежд.

— Рассказывать-то особенно нечего,— сказал он и осторожно встал, стараясь не расплескать водку.— Вы все можете найти в «Биографическом справочнике».

Он знал, впрочем, что «Биографический справочник» вряд ли поможет Глассу собрать подробности для программы Блейки или для чего-нибудь еще. В справочнике найдешь мало стоящего о ком бы то ни было, при всем обилии фактов, которыми он набит битком, при обилии сведений, набранных мелким шрифтом, строчечка к строчечке. Морган вернулся на прежнее место, откинул столик со спинки переднего кресла, поставил перед собой стаканчик с водкой. В справочнике, например, Хант Андерсон значится как сенатор Соединенных Штатов, но именно такой факт относится к самым коварным врагам правды, даже той поверхностной, приглаженной, штампованной ее разновидности, которая в терминологии Гласса зовется подробностями для программы Блейки. «Сенатор Соединенных Штатов» — этот факт навязывает представление, будто правда проста, однозначна и неоспорима, не тронута мраком, не запятнана кровью, точно правда не более как простая статистика рождений и смертей, браков и количества голосов, поданных за того или иного кандидата. Где, спрашивал себя Морган с оттенком самодовольства, словно был хранителем секретных архивов, где под этим мнимо многозначительным фактом отыщешь хоть что-то о Ханте Андерсоне, каким он был, и уж тем более о всем прочем, из чего складывается человеческая жизнь? И каким образом может подобный факт провести грань меж теми, кто, подобно Кэти, решительно влиял на него изо дня в день, и теми, кто, подобно старому Зебу Вансу Макларепу, лишь коснулся его мимоходом?