На арене со львами

РАССКАЗЧИК V

Отпевать должны были на кладбище перед самым заходом солнца. Но солнце еще припекало во всю мочь, когда собралась огромная толпа желающих проводить покойного в последний путь; лужайка перед домом была запружена машинами; вдоль аллеи разъезжала конная полиция, указывая вновь прибывшим место для стоянки. Выйдя из машин, они в одиночку и парами шли к дому, а приехавшие заблаговременно уже тянулись через лес к маленькому кладбищу на холме. В комнате, где стоял гроб, не иссякал людской поток, и столы с угощением, расставленные под деревьями, давно уже были убраны, когда Морган увидел, как в парадных дверях появился Бобби Андерсон, не торопясь спустился с крыльца и подошел к своим соученикам, худой, с осунувшимся лицом, вздернув голову и держа ее так, словно у него онемели шея и плечи. Тут Морган понял, что дело кончено, гроб заколочен, Андерсон сокрылся навеки от людских взоров и будет жить теперь только в их памяти. На мгновение он пожалел, что не прошел в прощальной череде мимо покойного, впрочем, слишком уж мрачную память оставило бы по себе это последнее прости. Затем он горько пожалел, что Бобби сейчас со школьными друзьями, а не с ним. Впрочем, вопрос этот давно закрыт, открывать его заново так же невозможно, как заколоченный гроб. Уж не говоря о том, подумал Морган, что каждый строит жизнь на свой собственный лад; мальчик, даже если б мог, не захотел бы покинуть приятелей, сказал себе Морган.

Толпа все росла. Немного погодя блестящий, чуть присыпанный августовской пылью катафалк стал бесшумно приближаться к дому, осторожно объезжая пешеходов, словно задался целью не обременять новыми заботами своих владельцев. Развернувшись, он остановился у входа, и несколько юношей направились к нему полюбоваться металлическими украшениями, потыкали ботинками шины передних колес. Бобби снова вошел в дом, сопровождаемый младшим похоронным агентом — мужчиной в черном синтетическом костюме и серебристом галстуке. Через несколько минут в дверях появились восемь сенаторов Соединенных Штатов, толкая передвижную, на резиновом ходу, платформу с гробом Андерсона, покрытым американским флагом. Гробовщик и его помощник сделали какие-то указания, и платформа, окруженная сенаторами, благополучно спустилась с крыльца, гроб легко соскользнул в ожидающий катафалк. Вышла Кэти, опираясь на руку Бобби; за ними следовал седовласый человек с разгоряченным, торжественным лицом — это был губернатор штата. Он вел под руку свою костлявую супругу, а вокруг обеих пар черным мотыльком порхал гробовщик. Катафалк отъехал чуть в сторону, на его месте появился черный «кадиллак», куда уселись Кэти, Бобби и губернатор с женой.

Между особняком и кладбищем сновали автобусы, они перевозили стариков, особо почетных гостей и страдающих сердечной болезнью, а потому предпочитавших не ходить пешком. В один из автобусов сели Зеб Ванс и Миллвуд Барлоу; их автобус пристроился сразу за «кадиллаком», и оба эти экипажа неторопливо двинулись за катафалком к кромке леса, темневшей за полями. Когда автобус проезжал мимо Моргана, он увидел лица сенаторов, взиравших на него с брюзгливым выражением. Несколько шагов он прошел со Спроком и Берджером.

— Как все это удивительно,— произнес один.

— Жил человек — и нет его.

Второй, казалось, без труда читал мысли первого.

— Знаешь, когда мы впервые выступили свидетелями в этой его комиссии…

— …нам и в голову не приходило, что столько лет мы будем с ним работать, да еще как работать.

— А работать иначе мы и не могли бы.

— Теперь ясно, что — нет. Если бы не он, нам бы не одолеть все то, что мы подняли.

— Суть вот в чем,— сказали они Моргану, или же это один из них сказал.— Работая на сенатора Андерсона, особенно тогда, в самом начале, каждый чувствовал себя соучастником великих событий.

Да, подумал Морган, был у Андерсона такой дар: он умел внушить людям, заставить их почувствовать, что все они делают общее дело на равных. Судя по длинным вереницам людей, шагавших к кладбищу пыльным проселком, по которому медленно тащился катафалк, это и вправду так было. Быть может, мелькнула у него торжественная мысль, только это и было истинной правдой. Но он решил не погружаться в столь глубокие размышления, из которых, неровен час, и не вынырнешь. Он замедлил шаг, разыскивая Данна, а Спрок и Берджер сразу же ушли вперед.

Данн шел вместе с Френчем и Глассом. Мэтт Грант и Дэнни О’Коннор, как выяснилось, поспешили на кладбище пораньше, чтобы проверить, все ли там в порядке. Гласс отвел Моргана в сторону.

— Вы были правы, Рич. Я рад, что остался.

— Почему? У вас перед ним нет никаких обязательств.

— Ваш рассказ меня заинтересовал,— ответил Гласс.— Жаль, что мы не были знакомы. Ну, а потом я увидел, как вышла из дома она, и мне как будто стало яснее, отчего вы о ней так говорите.

— При случае я вас познакомлю.

Морган решил отогнать от себя, по крайней мере на время похорон, догадку, что Гласс старается загладить недавнюю грубость; к тому же сейчас не подобало проявлять злопамятность. Да и вообще, можно ли осуждать, если человек ведет себя по-человечески?

Утирая платком потный лоб, между ними протиснулся и зашагал Чарли Френч.

— Судя по этим толпам, Андерсон был популярен в родном штате.

— А вы не судите по толпам,— сказал Морган.— Многие явились просто на людей поглазеть да себя показать, а еще больше — ради соблюдения этикета. Андерсона тут и вправду почитали чуть ли не мифическим героем: изо всех политических деятелей штата он один едва не стал президентом. А после этого начал понемногу выходить из игры, исчезать из поля зрения все больше и больше. Так что под конец у него не оказалось даже настоящих врагов. С избирателями Мэтт тут проводил серьезную работу. Все, конечно, знали, что Хант здорово пьет, но это нисколько не омрачало миф, напротив, человек почти достиг вершины, потом вдруг бросил все, отказался от всего, да и человек-то какой — сын Старого Зубра. Хант был окружен покровом таинственности. Думаю, это важней, чем популярность.

Данн шел чуть поодаль, понурив голову, словно в глубокой задумчивости. Морган свернул было к нему, но передумал. Данн, как видно, уже настроился на молчаливый лад, значит, не стоит и стараться что-нибудь из него выудить. Они шли вчетвером в говорливой толпе потных, разгоряченных людей. Катафалк впереди, «кадиллак» и следовавший за ними автобус двигались ненамного быстрей пешеходов, отчасти торжественности ради, отчасти, как решил Морган, чтоб не слишком пылить. Процессия пересекла узкий перелесок и ручей, через который накануне перебросили наскоро сколоченные мостки; под мостками бежал чистый поток, вот бы и жизнь наша так же струилась, небось, мечтают все, подумал Морган. Удивительно, каким глухим, угрюмым, темным показался ему этот лесок в ту ночь, когда они мчались сквозь него в стареньком андерсоновском «джипе»; ведь Морган выяснил уже давным-давно, что это просто узенькая полоска деревьев, окаймлявшая с обеих сторон шелестящую струйку воды.

Данн оказался теперь рядом с ним, и на мгновение толпа отделила их от Гласса с Френчем. Данн, но-прежнему не поднимая головы, прикоснулся к локтю Моргана.

— Я с самого начала знал, что вы — приверженец Андерсона,— с легким осуждением произнес Данн, так и не подняв головы.— Но о том вы ни слова не написали.

Моргану не надо было и объяснять, что он имеет в виду.

— Один раз написал, да и то пришлось сделать над собой усилие. Но я не лгал и не передергивал. Просто сообщил, как все другие, что утром вы с ним встретились, но затем поддержали Эйкена. Может, мне следовало написать поподробней все, что я знал о вашей встрече. Но Хант просил меня, как друга, ему помочь, и я помог. Я написал бы и еще, но не пришлось. Меня больше никто не просил.

— Не так-то много настоящих друзей бывает у человека,— сказал Данн.— Этими словами про души вы меня крепко зацепили, верно?

— Как-то вырвалось, я даже не сообразил, что вы меня слышите. Все так ярко ожило в памяти. Я почти не следил за тем, что говорю.

Тем не менее он многое вполне сознательно опустил в своем рассказе, просто ему хотелось, чтоб Данн узнал об этих словах Андерсона. Чего ради его щадить? Они вышли из леса, и Морган увидел, как автобус взбирается по холму к могиле Старого Зубра и к яме, вырытой, дабы принять прах Ханта Андерсона.

— Нет, в самом деле,— сказал Морган.— Я знаю немногим больше того, что написал. Только то, о чем я рассказал вчера, вот и все, пожалуй.— Он искоса взглянул на Данна и произнес равнодушным голосом: — К примеру, я смутно себе представляю, как далеко зашли ваши переговоры с Кэти и о чем вы беседовали с Хантом в ванной.

— Это давняя история.— Данн небрежно пожал плечами.— Кое-какие переговоры с Кэти мы и впрямь вели. По масштабам нашего штата событие было немаловажным, уклониться от переговоров я не мог.— Еще одно столь же небрежное пожатие плечами.— Но это очень давняя история.

— Однако вы виделись с ней чаще, чем было известно официально,— с горечью выдавил из себя Морган.

— До выборов она побывала у меня разок. И во время выборов мы встречались с ней раза два.— Данн повернулся к Моргану, блеснув на миг зелеными стеклами очков.— Если вы к этому клоните, то, пожалуй, я был слегка к ней неравнодушен. Но когда она на меня глядела, она видела только одно — моих делегатов. В общем, я отступился.

Они помолчали.

— Вы сказали еще кое-что интересное,— заметил Морган.— Насчет наказующих. Что вы имели в виду?

В эту минуту Гласс бесцеремонно вторгся между ними.

— Во народищу-то,— сказал он,— По крайней мере отбывает он с шиком.

Морган мысленно выругался, но исправить уже ничего было нельзя. Данн неприметно отдалился и продолжал шагать, понурив голову; просто чудо, что Морган хоть это из него выудил.

Прямо над ними, на противоположной стороне кладбища, за высокими деревьями и железной оградой, окружавшей источенные временем белые плиты, вытянулась вереница людей. Они стояли вдоль всей вершины холма и ниже, на травянистом склоне, а из лесу подходили все новые — мужчины в наброшенных на плечи пиджаках, а тех, кто их не снял, совсем сморила жара; женщины в широкополых шляпах, легких платьях, туфельках, не предназначенных для пешей ходьбы. Карабкаясь вслед за ними по склону, Морган вдруг подумал, что к ним подходит слово «масса». Не толпа: толпа — скорее сборище людей, чем-то сплоченная группа, масса же, как казалось ему,— это нечто многократно повторенное, а перед его глазами на холме, несомненно, повторялись, копируя друг друга без затей, особи, иллюзию неповторимости которых так обманчиво создает жизнь. Великая нивелировщица смерть свела на нет многообразие жизни, как непреложность ночи сводит на нет многозначность дней; на холме, подобном муравейнику, не было человека, который в этот миг не пододвинулся бы ближе к яме, ожидающей и его самого. Масса, вновь подумал Морган, карабкаясь все выше, и не стал, а осознал себя ее частью.

Катафалк и «кадиллак», проехав под сводчатыми воротами кладбища, двинулись к противоположной стороне. Автобус высадил пассажиров и отъехал к двум другим, поджидавшим на склоне холма, даже фырчание его выхлопной трубы прозвучало приглушенно в удушливой жаре, в похоронной тишине. Морган круто повернул влево, чтобы, не входя в ворота, отыскать удобный наблюдательный пункт поближе к изгороди. Данн последовал его примеру, а Гласс и Френч нырнули в поток людей, струившийся вверх по холму.

Морган выбрал местечко возле ограды, откуда в просветах между деревьями и за молчаливыми рядами могильных плит виднелись благословляюще распростертые руки Старого Зубра; он протягивал их к темно-зеленому навесу над земляным холмиком, благопристойно замаскированным покровом травы. Морган знал, что за холмиком вырыта могила и что, как ни тщетна суетность людей в этот прощальный час, они все же позаботились заслонить открытую могилу и даже предать прах покойного земле при помощи какого-то мудреного устройства, а не просто опустив гроб.

Стоя у ограды, Морган и Данн видели, как восемь сенаторов выстроились двумя рядами, как плавно выскользнул из катафалка гроб. Вот тут сенаторам и впрямь пришлось пронести его несколько шагов до могилы. По иронии судьбы, среди них оказался Апдайк; был там и Джек Стайрон, нынешний лидер большинства. А вот воротилы прежних дней, те умерли задолго до Ханта Андерсона — Старина Эд, всеми забытый, нашедший себе такую тихую пристань в Вашингтоне,— он порой наведывался в сенат, никем не узнаваемый, в лохмотьях былой славы; в морском госпитале в Бетесде долгие годы прозябал, сраженный параличом, Адольф Хельмут Оффенбах; судья Уорд — он, несомненно, сам бы выбрал себе такую смерть — скончался от инфаркта, строя очередную каверзу на закрытой сессии финансовой комиссии.

Сенаторы установили гроб за прикрытым декоративной травкой земляным холмом и удалились во второй и в третий ряд установленных возле могилы складных стульев. Миллвуд Барлоу и Зеб Ванс уже сидели там. Гробовщик метнулся к дверце «кадиллака» и распахнул ее. Первыми вышли губернатор с женой; губернатор машинально, но весьма эффектно сочетал привычную властность с приличествующим случаю смутным выражением печали. Затем вылез нахохленный Бобби Андерсон; довольно грубо оттерев гробовщика, Бобби подал руку матери, которая грациозно — она все делала грациозно — вышла из машины.

Кэти была в черном,— такие строгие простые платья она обычно и носила; отсутствие рукавов несколько шокировало, учитывая время и место, но представлялось вполне разумным при такой жаре. На ней не было шляпы с вуалью, которую жительницы Юга по обычаю надевают на похороны, но в волосах виднелось что-то черное. Вместе с Бобби, который вел ее под руку, Кэти прошла прямо к первому ряду стульев и села; она чуть ли не демонстративно игнорировала подошедшего к ней с елейным видом дородного священника в черной рясе, колыхаемой горячим ветерком. Губернатор и губернаторша уселись рядом с Бобби.

Священник прошел к могиле, подождал, когда смолкнет толпа. Кэти вдруг встала, обойдя стулья, приблизилась к ограде и протянула руки Мэтту Гранту и Кэрли Лейтону. Она повела их к небольшой калитке, через которую они вошли на кладбище и сели рядом с Миллвудом и Зебом Вансом. Дождавшись, когда все усядутся, священник сладкозвучно заговорил в безмолвии, воцарившемся на усеянном притихшей массой склоне: «Я — воскресение и жизнь…»

Морган долгие годы вытравлял из себя давний юношеский молитвенпый настрой; разве можно, веруя, существовать на пепелище жизни? Чтобы отвлечься, он стал разглядывать окружающих. Багровая ирландская физиономия Дэнни О’Коннора — доконает его холестерин, и очень скоро доконает,— сморщилась, словно Дэнни старался не плакать. Мертл Белл и не старалась, она рыдала громко, безудержно. А вот — Моргану живо вспомнилось былое — остролицый, но поседевший и уже не похожий на хорька А. Т. Фаулер, ему придали импозантность годы и благосостояние. Вот Спрок и Берджер, похожие друг на друга, как прутья железной ограды; рядом с ними — брюзгливое лицо Гравия Джонсона — наезжая порой к Андерсону в гости, он на площадке для гольфа всем без исключения твердил, что его отныне не влечет общественная карьера. Френч с Глассом куда-то исчезли, зато Морган увидел одного из своих прежних редакторов по «Капитал тайме»; а еще — сокурсника, с которым они в колледже замышляли на паях открыть кинотеатр; непомерно разжиревшую, содрогающуюся в приступе горя верную Джералдину и, наконец, достопочтенного Билли Дж. Мелвина — изгнанный избирателями из конгресса, он приобрел еще больший почет в качестве платного служителя многолюдной южной епархии своей церкви.

«…ничего не принесли в мир и уж доподлинно ничего не можем вынести. Господь…»

Морган посмотрел на Бобби Андерсона; с таким же застывшим лицом юноша сидел на лестнице нынче утром, когда выплеснул на Моргана свою растерянность и боль. Не мигая, он глядел на гроб, который от Моргана был скрыт холмиком, покрытым травой. Морган знал, что в последние годы Бобби очень сблизился с отцом, был гораздо ближе с ним, чем неуклонно отдалявшаяся от мужа Кэти.

— Вышло так, что после съезда Ханту как бы некуда было приткнуться,— сказала Кэти Моргану во время одного из их нескончаемых разговоров об Андерсоне, друг о друге и о том, что с ними произошло.— Он как те известные всей Америке молодые спортсмены — слава, аплодисменты, а потом им ничто уж не светит, ничто их не интересует. Или, скажем так: кто-то вдребезги расколотил все линзы и призмы, сквозь которые он всегда себя видел, и он уже не видит свой прежний образ. Я понятно говорю?

Морган крепче прижал ее к себе. Зимняя ночь мерцала за окном, словно холодный, бледный свет луны; но им было тепло в объятиях друг друга, а в камине вспыхивали и потрескивали догорающие угольки.

Морган давно уже простился с Андерсоном в спальне на нижнем этаже, где тот укладывался спать; за ужином, порядком нагрузившись, Андерсон рассуждал о преимуществах системы иерархии, основанной на выслуге лет, и других форм невыборной должностной власти,— эта тема вызывала у него немалый интерес.

— Допускать или не допускать — вот что главное,— говорил он.— В любой организации начальство норовит осуществлять свою власть, не считаясь с правилами. Организации формируются не правилами, а людьми. Все идет, конечно, по заведенному порядку, но вот в чем загвоздка, Морган: загвоздка вся в том, что порядок устанавливают люди.

Сейчас он уже давно спал, а Морган говорил:

— Для меня понятно, я ведь помню, каким он тогда представлялся сам себе, как все повторял, что ему хочется рискнуть.

— Вот-вот,— подтвердила Кэти,— а вышло так, будто он рискнул и проиграл, и больше рисковать не хочет, даже не представляет себе, как еще можно рисковать. Этого-то я и не могу вынести, видеть не могу, как он сломался.

Каким наслаждением было ощущать прикосновение ее теплой и гладкой кожи к своей, грубой и шероховатой; он провел руками по ее телу, и острое, как боль, блаженство пронизало его. Но Кэти сейчас говорила с ним, а Морган знал по опыту, что она не любит переключаться: бросив решение сложной проблемы, окунуться в утехи любви или же перейти от жарких ласк к разговорам. Разнеженные, сонные, они пролежали чуть ли не час, как вдруг у Моргана вырвалась фраза, которая заставила Кэти заговорить — опять об Андерсоне.

— Он все больше опускается,— сказал Морган.— Усидел сегодня до прихода Джоди добрую половину бутылки.

— Да, и все же…— она повернула голову, слегка надавив ему на ключицу, и глядела в потолок, где, отбрасываемые последними вспышками огня, метались длинные тени.— Ты сам знаешь, ведь Хант не алкоголик. Ему нравится внушать себе, будто неумолимый рок затягивает его все глубже, но это не так, он прекрасно понимает, что делает.

Морган почувствовал, что заглянул в тайник, где прятались не отпускавшие ее ни на минуту мучительные размышления о прошлом и ее роли в нем.

— Я на него не жала, Рич… ты помнишь, в ту страшную ночь… и позже утром я на него не жала. Он еще пробовал завести себя, когда я ушла. Помнишь?

— Ты была великолепна, как гроза. А твое декольте заставило меня забыть о политике.

— Значит, не я погнала его к Данну, хотя знала, что это единственный путь. И даже если б это я его погнала, говорил-то с Данном он — он и никто другой.

— По-моему, вот эта чуть-чуть не выпрыгнула из декольте.

— Перестань… да перестань же, я серьезно говорю. Мало ли, что утверждает сейчас Хант, но ведь он сам пошел в ванную разговаривать с Данном. Его никто насильно не тащил.

— Хант именно так и утверждает. Но мне казалось: идея — твоя.

— Да, и если б это я тогда поговорила с Данном, он переметнулся бы к нам, я убеждена. Но Данн не верил в Ханта, считал его слабаком, слишком мягкотелым. Просто думал, что Хант не потянет. Даже полная готовность Ханта принять все условия Данна не изменила бы ничего.

Моргана кольнула ревность.

— Откуда ты так подробно знаешь, что он там думал и что считал?

— Данну пришлось мне рассказать. Я жена Ханта и была с Данном в деловом контакте, он не мог мне не объяснить?

Да, конечно же, Данн не верил в Ханта, подумал Морган. Среди неопубликованных тем, втайне хранимых и лелеемых в его репортерской душе, был рассказ безвестного коллеги-журналиста, которого случайно занесло на верхние галереи во время решающего голосования, когда делегаты вскакивали один за другим и добивали Андерсона, подавая голоса за Эйкена.

— Мне, само собой, было известно, что Данн проголосовал еще раньше, а узнал я его сразу по знаменитым зеленым очкам,— рассказывал коллега-журналист.— Вот счастье привалило, подумал я и стал проталкиваться к нему в надежде что-либо выудить. Но когда я увидел, с кем он пытается заговорить, я спрятал карандаш в карман, чтоб не быть похожим на репортера, и вообще постарался не попадаться ему на глаза.

Данн стоял возле самых перил ее ложи, он не кричал, он даже не повысил голоса, но я отлично его слышал. «Миссис Андерсон»,— повторил он несколько раз, стараясь привлечь ее внимание. Она сидела и глядела вниз на делегатов с такой невозмутимостью, словно на десять миль вокруг не было ни души. А ведь она отлично его слышала,— уж если я слышал, то она и подавно, но даже бровью не повела, не из таковских. Я не спускал с нее глаз: она ни разу не моргнула, ничто не дрогнуло на красивом ее лице. Тогда Данн слегка повысил голос и на этот раз назвал ее по имени. «Кэти»,— сказал он чуть громче. Она и тут не шелохнулась, не выдала себя ни выражением лица, ни взглядом. Уничтожила на месте, да так хладнокровно, стерла в порошок, даже не взглянув. Он повернулся и отошел. Я бросился к нему с вопросами, а он навел на меня свои зеленые очки, как на какую-то козявку, и сказал: «Без комментариев. Без комментариев». Я оглянулся, а она, силище-баба, сидит все так же неподвижно, словно ледяная статуя.

— Отчего вы не напечатали в газете этот репортаж? — спросил Морган, когда примерно год спустя услыхал эту историю во время длительного путешествия в автобусе для журналистов, сопровождавших кандидата, который объезжал избирателей-поляков в Хэмтрамке.

— Репортаж? — переспросил коллега.— Шеф говорит, какой же это репортаж, раз неизвестно, что сказал бы Данн, если б ему было позволено с ней говорить. «Без комментариев» — вот все, что мы напечатали.

И в репортерской практике этого вполне достаточно, подумал Морган, но именно сейчас, когда он вытянул из Кэти несколько слов о Данне и в нем шевельнулась ревность, у него сам собою возник тривиальный вопрос.

— Данн не мог не объяснить тебе…— сказал он.— Но когда же он это сделал? По-моему, он не из очень-то болтливых.

— Не из болтливых, но со мной поговорил. Он был, видишь ли, ко мне слегка неравнодушен. Секс мало его интересовал… Его, по-моему, способны взволновать только выборы и махинации с голосами, но он считал, что мы с ним птицы одного полета, и в общем-то был прав — в ту пору я сама довольно безразлично относилась к сексу. Это ты потом меня приохотил. Так вот, Данн был немного неравнодушен ко мне, пока я его не… оскорбила. Ну, а после этих выборов… примерно через год… мы случайно встретились в Вашингтоне, на каком-то приеме. А на этих многолюдных сборищах всегда можно побеседовать без помех. Я извинилась перед ним.

Морган обнял ее крепче. Он очень ясно представил себе эту сцепу: зеленые очки и застывшее лицо скрывают, что почувствовал, выслушав извинения, Данн — удовольствие, обиду, желание кольнуть в отместку или просто ничего.

— Словом, все дело было в том,— услышал он в темноте шепот Кэти,— что, по мнению Данна, Хант «не вытянул».

— Хант тоже это говорит.

— После стольких трудов. Стольких лет тяжелейших трудов. Быть возле самой вершины, так близко, что уже чувствуешь: вот-вот — и победа… а сколько народу помогло нам, не щадя сил… и после этого — все кувырком… буквально в последнюю минуту.

Голос ее осекся, тело напряглось. Морган почувствовал, как сквозь преграду лет ее все так же точит боль, возмущение, как немыслимо для нее поверить в совершившийся факт.

— А он сидит себе внизу, присосавшись, как грудной младенец, к бутылочке.— Тихий шепот Кэти яростно прозвучал в темноте.— Пусть не смеет говорить, что он не может с собой сладить!

— Он этого не говорит. И я знаю, что это не так.

— Он выбыл из числа могущественных и великих. Он теперь не может делать вид, будто он лучше своего отца или хотя бы равен ему. А раз не может — пускай все летит к чертям. Не вышел из него благородный рыцарь, так придется ему стать трагическим героем.

— Да брось ты себя изводить,— сказал Морган.— Столько лет миновало с тех пор, а ты, как Хант, перебираешь и перебираешь прошлое. Знаешь, иногда мне кажется, что все очень нехорошо… ну, то, что у нас с тобой. Если б не я, если б между нами ничего не было, вам с Хантом, может, и удалось бы избавиться от гнета прошлого.

— Нет.— Ее голос прозвучал резко, твердо.— После того съезда я уже не могла… у нас все пошло неладно чуть ли не с самого начала, а особенно после того, как Хант занялся политикой. Ты, наверно, и сам заметил: мне предназначалась официальная роль супруги августейшей особы. Я должна была хорошо выглядеть, устраивать приемы, воспитывать детей — и больше ничего. Вместе в постель мы ложились не чаще двух раз в год, да и то спьяну. А когда начались все эти заседания комиссии, предвыборная борьба, я на время пришлась ко двору, мы действовали заодно, понимаешь? Но после съезда я уже не могла вернуться даже к тому, что было прежде. Он сдался так безропотно, что я этого не вынесла. Я сдаваться не намерена.

Они долго молчали, а потом Морган сказал:

— Ладно, теперь буду спокоен.

— Не будешь, насколько я тебя знаю, ты не можешь.

Он взял ее за руку.

— Зато могу кое-что другое.

Стоя рядом с Данном возле чугунной ограды, пристально глядя поверх холмика, заслонявшего гроб Андерсона, на крепкие обнаженные руки Кэти, руки, которые так часто замыкали его в любовных цепях, Морган не мог с уверенностью сказать, вспомнилась ли ему сейчас одна ночь или же сразу многие. А было их много, посвященных любви и бесконечным разговорам. Иногда Моргану казалось, что он всю свою жизнь только и занимался любовью да разговорами, трудно было отличать тела и слова, отличать тела от слов, трепет обладания и несмолкаемый объясняющий шепоток; рассказчику оставалось только рыться на этой свалке, обшаривая прошлое, отбирая все, что входило в возводимые им шаткие построения. А иногда труднее всего оказывалось отличить рассказчика от Моргана, определить, когда же ты, перестав рыться в былых разговорах и связях, начинаешь объяснять Шепотком только то, что касается обладания.

«…и потому не убоимся,— говорил священник, и Морган невольно вслушивался,— хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, вздымаются воды их, трясутся горы…»

Данн шевельнулся рядом; Морган поглядел на него, увидел тощую шею и твердую челюсть. Данн, разумеется, отлично умел — и, разумеется, сейчас сумел бы еще лучше — безошибочно определить, что кандидат «не вытянет», что у него не хватит силенок, решимости или чего-то там еще; его нюх — достаточное к тому основание, ему незачем прибегать к посредничеству слов. Что это именно так, никогда не сомневался даже сам Андерсон; Данн сказал Кэти, что это так; Морган много лет прикидывал, так ли это, раскидывал умом то так, то сяк и еще по-иному, словно какой-то замысловатый кусок из загадочной картинки. Но кусок этот упорно не укладывался в картину известных ему сведений и сделанных им умозаключений. В том, что касалось Данна — укладывался, а вот не укладывался в том, что касалось Ханта Андерсона.

«Превознесен буду среди народов и превознесен буду на земле…»

Вот и Андерсон вообще-то стремился к тому же, подумал Морган, услышав эти слова. Просто в каждом человеке я хочу раскрыть не худшее, а лучшее, сказал он когда-то, стоя возле того места, где лежало сейчас его долговязое тело, укрытое свинцом и американским флагом. Метил он высоко, и, несомненно, истоки его поражения заключались уже в самой цели, которую он перед собой поставил.

Морган издали увидел, как Зеб Ванс вытянул шею — костлявую, стариковскую шею, так как сидевший перед ним толстый сенатор со Среднего Запада все заслонил, столь истово подавшись вперед, словно боялся угодить в геенну огненную, если пропустит хоть слово. Зеб Ванс, подумал Морган, глядя на старика, ни на свой ни на чужой счет никогда не мнил ничего такого, что возомнил о себе Андерсон; Зеб был опытнее — очень уж хорошо разбирался он в людях и, возможно, очень уж хорошо знал самого себя. И все же он сидит сейчас, ерзая на стуле, после того, как проехал в адскую жару половину штата,— такого не только требовать, но даже ожидать никто не мог от старика,— дабы попасть на похороны человека, занявшего его место в сенате.

Увидев из комнаты Андерсона, как Зеб Ванс, тяжело топая, взбирается по ступенькам, Мэтт Грант и Морган выбежали на крыльцо; старик опирался на трость, но выглядел крепче и держался прямее, чем Миллвуд Барлоу, как всегда, шедший за ним по пятам. Негр в шоферской кепке стоял рядом, готовый помочь.

— Здорово, Мэтт, ты что-то постарел,— сказал Зеб Ванс,— А где вдова?

— Зато вы раз от разу все молодеете.— Мэтт по-медвежьи облапил старика.— Я вас немедленно к ней провожу.

Зеб Ваис увидел Моргана, и глаза его сверкнули.

— Пес буду, коли это не наш король репортеров. Миллвуд, глянь-ка, кто здесь. Как давно мы в последний раз видели этого следопыта?

Миллвуд неуверенно вглядывался в Моргана, наверно, сразу его не узнал. Зеб Ванс, высвободившись из мощных объятий Мэтта, протянул Моргану руку —она по-прежнему была огромна, хоть и похудела.

— Сенатор,— Морган крепко стиснул ему руку,— это было так давно, черт знает как давно.

Его голос, очевидно, оживил память Миллвуда. Он набычился, внимательнее вгляделся в Моргана, затем посмотрел на стиснутые в пожатии руки.

— Жарко здесь, я пойду,— сказал Миллвуд и, обойдя их, вошел в дом.

— У Миллвуда, заруби себе на носу,— сказал Зеб Ванс,— добрейшее сердце, хотя христианскими добродетелями он, может, и не обладает.

— Например, умением прощать и забывать?

— Ну, уж прощать-то Миллвуд умеет, будь здоров, вот только забывать никак не выучится. Миллвуд, как покойница мисс Перл, не умеет забывать обид, хоть тресни. Мэтт, пес меня заешь, если я думал когда-нибудь, что мне придется хоронить сынка Старого Зубра, а не ему меня.

— Да, это всегда неожиданно,— изрек Мэтт подобающе скорбным тоном.— Но в последнее время он был не совсем… как бы это сказать… он…

— Говорят, сильно зашибал. Я, кстати, тоже этим грешил, да и сейчас случается, по, видно, то, что сходит с рук одним, другим — не сходит.

— Вообще-то, сенатор,— Мэтт откашлялся,— он умер от сердечного приступа.

— Я вот что хочу вдове сказать: хоть я и не был с ним знаком так хорошо, как мне бы хотелось, но когда пришла пора, я поддержал его от всей души. Он был не то, что его папенька, славный он был малый. Мэтт, я надеюсь, двум старым сморчкам не придется слишком усердно шарить по тайникам этого шикарного дома в поисках чего-нибудь живительного.

— Вам совсем не придется здесь шарить,— сказал Мэтт.— Идите за мной, только и всего.

Прежде чем за ними закрылась сетчатая дверь, Зеб Ванс успел окинуть Моргана еще одним взглядом; если б не трость и не морщины на шее, старик выглядел бы почти так же, как в былые годы. Седые волосы не поредели, копной спадали на лоб; и свои широкие ступни крестьянина он все так же твердо ставил при ходьбе, словно столбы вбивал. Моргану на мгновение показалось, что он оглядывается в прошлое не столько на Зеба Ванса, сколько на самого себя, на прежнего Моргана.

— Вот я, поверишь ли, дружище, отродясь ни на кого не таил зла. А ты-то как?

— Да как всегда,— ответил Морган.— Вперед и выше.

Зеб Ванс притворил дверь; его смутно маячивший за сеткой двери силуэт двинулся прочь.

— Вперед и выше, но никак не дальше этого предела,— услышал Морган голос старика.

«…и как мы носили образ земного,— произносил священник четким голосом, которому свободно внимала масса,— так носить будем образ небесного».

Морган ненадолго прислушался, стараясь удержать под спудом трепет, который пробуждали в нем речения времен короля Иакова и гулкие ритмы старинных гимнов. Ничто не оживляло в памяти так явственно, как они, безоблачное, бесконечное лето, светлый, упорядоченный мир юности: церковь, сложенная из красного кирпича; строгий класс воскресной школы; скучившийся под громогласным органом хор — ни сомнений, ни вопросов не возникало, они не были дозволены и нужны,— мир этот расстилался перед ним, простой, безмятежный и ясный, как заповеди Моисеевы: Да не будет у тебя других богов пред лицом моим, не убий, не укради, не возжелай, не возжелай, не возжелай… Стихи из Библии, гимны, орган, как всегда, возвратили его к далекому и быстротечному миру юности, открыли его взгляду давнее, знакомое видение, мучительно пронизывающее чувство,— и все же он прислушался на время, пораженный догадкой, что текст выбрал кто-то, хорошо знавший Андерсона.

«Не все мы умрем, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе, ибо вострубим, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся».

Даже Андерсон не пожелал бы большего. Он только одного хотел, не быть подверженным тлену, подумал Морган, и, возможно, когда это желание впервые появилось у него, оно не показалось ему чрезмерным. Морган расправил затекшие плечи и увидел вдали, у подножия холма направлявшегося к кладбищу человека.

«…где твое жало? Смерть, где твоя победа?»

Коренастая фигура, продвигавшаяся вверх по склону, казалась такой же знакомой, как этот извечный вопрос. Адам Локлир всегда двигался решительно и целеустремленно, словно он не просто знал, куда идет, но был убежден, что только так и можно идти, а потому не колебался и не задумывался. Он шел твердо, не спеша, раскатистый голос священника, несомненно, уже достиг его слуха.

Голос на мгновение умолк, проповедь кончилась.

— Мы позволим себе небольшое отклонение от традиционной службы,— священник запахнул рясу, и голос его раздавался звучно, как альт,— дабы сенатор Дж. Спенсер Бернс сказал слово о нашем дорогом почившем от имени своих коллег из сената Соединенных Штатов.

Вот уж это воистину по-сенаторски, подумал Морган, полагать, будто представитель величайшего совещательного органа может теперь что-нибудь добавить к заупокойной службе или же превзойти поэзию Библии. Но поскольку существует надгробное слово, Бернс сойдет не хуже остальных и даже лучше многих. Добросовестный, трудолюбивый Бернс не отличался красноречием, а фантазией и подавно. «Гляжу на Бернса и вспоминаю самый мудрый из полученных мною советов,— рассказывал как-то Андерсон.— Я толкал однажды в захолустье речь, вдохновившись и не зная передышки,— мне казалось, я слышу ангельский хор и трубный глас. Публика шалела от восторга. А когда я закруглился, редактор местной газеты, в дымину пьяный старикан, подошел ко мне вплотную, так что я сомлел от запаха перегара, и сказал: «Молодой человек, никогда не стройте из себя напыщенного осла». Мне часто хочется повторить эти слова Бернсу». Впрочем, Бернс не жульничал и не терпел показухи, он, подобно Андерсону, вдохновлялся идеей, хотя, разумеется, совсем иной. В его ограниченности был свой пафос,— двигаясь к цели напролом, Бернс выкладывался до конца.

Волоча ноги, как лыжник, Бернс подошел к могиле и отвесил Кэти Андерсон неуклюжий поклон.

— Миссис Андерсон,— сказал он.— Роберт… высокочтимый губернатор этого замечательного штата… мои высокочтимые коллеги и бывшие коллеги… друзья… В эту печальную минуту я хочу сказать несколько слов.

Морган снова поглядел на Кэти: она, положив руки на колени, не спускала с Бернса глаз и, казалось, вникала в его слова с такой же сосредоточенностью, с какой когда-то слушала, как излагает свой законопроект Мэтт Грант или как дает показания Поль Хинмен. Морган вдруг подумал, а дошла ли до нее в разгаре связанных с похоронами хлопот весть о новом назначении Хинмена.

Бернс бубнил свое: он говорил об уме и способностях Андерсона, о его деятельности, о высоком авторитете у коллег. Один раз Бобби повернулся и сердито взглянул на оратора, затем опять уставился на гроб.

Бернс подчеркнул, что Андерсон всегда заботился об угнетенных; губернатор поерзал на жестком стуле, поудобней устраивая свои телеса. Мертл Белл торопливо делала записи; Чарли Френч — тоже; Джералдина оглушительно рыдала; достопочтенный Билли Дж. Мелвин подавил зевок. Бернс упомянул, что Андерсон едва не стал президентом, «завоевав сердца людей, хотя знамя в конце концов подхватил другой».

Жесткая сильная рука стиснула руку Моргана чуть повыше локтя, и, обернувшись, он увидел смуглое лицо и воинственный взгляд Адама Локлира.

Бернс сказал, что не было сенатора, который с такой охотой помогал бы и советом, и делом менее опытным коллегам. Морган и Адам пожали руки друг другу, однако Морган почувствовал в старом приятеле что-то враждебное. Данн кивнул вновь прибывшему. Солнце клонилось к закату, на могильные плиты легли длинные, прохладные тени; высокая статуя Старого Зубра осеняла свежевырытую могилу сына. Пыль, поднятая толпой, улеглась, на темнеющем небе не было ни облачка.

— И вот что я еще хочу сказать прекрасной супруге и славному сыну, столь похожему на своего блистательного и высокочтимого отца,— продолжал Бернс.— Мне нет нужды говорить им, что они могут гордиться мужем и отцом, так как они, конечно, знали его даже лучше, чем высокочтимые коллеги по сенату. Я скажу о другом. Когда сегодня утром я собирался в путь, ко мне обратился мой юный помощник. «Сенатор, что случилось? — спросил он.— Куда вы едете?» Я ответил, что скончался блистательный и высокочтимый сенатор Андерсон. И мой юный помощник, как видно, еще мало осведомленный в делах, спросил, не тот ли это сенатор, что так тяжело болел? Я ответил: «Да, сенатор Андерсон давно уже был не в добром здравии».— Бобби прислушался, его захватила простодушная откровенность Бернса.— Тут мой юный помощник сказал: «Что ж, надеюсь, сенатору Андерсону наконец-то стало лучше». И я подумал: надо передать семье почившего эту мысль его высокочтимых коллег — все мы надеемся, что сенатору Андерсону наконец-то стало лучше.

Более тонкий человек, подумал Морган, уловил бы двусмысленность этих слов и не стал бы их повторять, но явная доброжелательность и прямота Бернса служили порукой, что он вкладывает в них только тот смысл, который они непосредственно передают. Так, замечание его юного помощника приобрело двойное значение: одно для тех, кто хорошо знал Андерсона, и второе, заключавшее в себе бесхитростное утешение — именно то, что и намеревался высказать Бернс. Впервые здесь, на кладбище, лицо Бобби Андерсона искривилось, видимо, он едва сдерживал слезы.

— Взгляни на нее.— голос Адама прошелестел, как вздох.— Будто мраморная. Будто каменная.

Морган посмотрел на огромную статую Старого Зубра, затем на неподвижную, подтянутую фигурку Кэти. Издали создавалось впечатление, что они и впрямь похожи. Тем, кто знал ее столь же мало, как Адам, ее лицо могло показаться таким же безжизненным и невозмутимым, как каменный лик монумента. У Моргана сперло дыхание: он-то знал, как бурлит и бушует жизнь под этим внешним спокойствием, под этой самоуглубленностью. Он вдруг со стыдом почувствовал, что с нетерпением ждет, когда же кончатся похороны и кончится этот день, друзья разбредутся, толпа рассеется, засыплют могилу — самого Андерсона наверняка раздосадовала бы попытка оттянуть неизбежный конец. Довольно. Поскорее бы ему и Кэти, такой живой и близкой, очутиться в своем укрытии, в никому не видимом и недоступном тайнике, где — может быть, теперь уж очень скоро — даже не будет нужды таиться.

Три мальчика в стихарях подошли к могиле; священник проводил их отеческим взглядом. Внутри у Моргана все замерло, он знал, что сейчас будет, и раздумывал, не спуститься ли поскорее с холма — едва ли кто осудил бы его, во всяком случае не Андерсон, он бы уж, конечно, понял.

Звонкие, высокие голоса зазвучали без музыки, неловко, трепетно, затем окрепли:

«Пребудь со мной: уж вечер полой тьмою…»

Морган что было сил старался отвлечься. Он думал о предстоящей скорой встрече с издателем. Смотрел, как А. Т. Фаулер поправляет манжеты, как застыли у железных прутьев Спрок и Берджер, имея с этими прутьями некое сходство.

«Она сгущается: господь, пребудь со мною».

Кэти потупила глаза. Она сказала, вспомнил Морган, что ей теперь нужно подумать о годах, пройденных с мужем, об их совместной жизни. Лицо Бобби ровно ничего не выражало, как и каменный взгляд Старого Зубра. Мысли Моргана метались, как шальные. Келлеру надо бы прибавку. Вон Мертл Белл укладывает в сумочку блокнот, а сумочка-то у старухи с добрый солдатский сундучок. Так вот, единственное, что осталось: сегодня же припереть Данна к стенке и как-нибудь доискаться правды или же выжать ее из него.

«…поддержки нет, отрады не найти, надежда слабых, о, пребудь со мною…»

Тут уж Морган не выдержал. Эти четыре стиха, из которых первый только что пропели, а три следующих впереди, он помнил с той мучительной отчетливостью, с какой помнят школьные уроки, усвоенные всей душой. Мальчиком он даже не подозревал, что отец, суровый и горделивый самодержец, правивший его жизнью в раннюю пору, платил церковную десятину; но на похоронах отца, стоя между своей сестрой Эстеллой и Энн, он с изумлением услышал от священника, что скудная лепта Эда Моргана угодна всемогущему богу, которого тот слушался и боялся всю жизнь. И пока Морган усваивал это и даже не без досады прикидывал в уме, как могла бы мать использовать эти деньги — на одежду для Эстеллы, на книги, хор запел:

«Кратка и бренна наша жизнь…»

Мать умерла раньше; когда ее хоронили, он был так мал, что думал, будто она просто ушла, но только не навеки; и все же рыдания окружающих, рука Эстеллы на его плече, мертвенно бледное лицо отца и его сухие глаза, старухи, добросердечно прижимающие мальчика к объемистым животам, тихое, грустное пение священника — все это захлестнуло его скорбью. Он чувствовал, что свершается какая-то тайна, и не мог понять, при чем тут яркий свет, лившийся в распахнутые окна церкви, нежный запах цветов, яства, ожидающие всех по возвращении домой,— пироги, печенье, куры. Он заплакал, всхлипывая и содрогаясь в объятиях Эстеллы, не столько от тоски по матери, ибо тогда еще не мог оценить безвозвратность потери, а скорей от беспричинного страха, внезапно пробужденного в нем визгливым и нестройным пением методистского хора, от ощущения тьмы, обступившей его маленький мирок.

«Вокруг лишь тлен и прах пустой:

Нетленный, смилуйся, пребудь со мной!»

Морган закрыл лицо руками и вновь заплакал. Сейчас он плакал так тихо, что слышал разносившиеся по всему кладбищу душераздирающие рыдания Бобби Андерсона.

Служба вскоре кончилась, и Морган, сперва опасавшийся, как бы гимн не разбередил в нем воспоминания о былом, так глубоко погрузился в это былое, что почти не расслышал самые знакомые слова: «Как цветок он взрастает и опадает».

Священник подошел к Кэти со словами утешения. Несшие почетный караул сняли с гроба флаг, благоговейно его сложили и вручили Бобби. Сенаторы продефилировали мимо семьи Андерсонов, пожимая им руки, похлопывая по плечу. Толпа на склоне холма за оградой стала разделяться и потекла — кто к дому, кто к своим автомобилям. Автобусы с шумом трогались с мест.

— Ну что, добрался все-таки, Адам? — Бодрый голос прозвучал неубедительно — Моргана выдавали заплаканные глаза.

— Пришлось выехать на рассвете,— сказал Адам.— Перегревается, понимаешь, мотор на моей керосинке.

— Ты почти не изменился. А! Данн… Адам Локлир. Работал в той самой комиссии по расследованию положения сезонников.

— Похоже, сюда съехались все, с кем вообще был знаком Андерсон,— сказал Данн.— Разве только Хинмена и не хватает.

— Кажется, я видел среди сенаторов даже Апдайка,— сказал Адам.

— Да, да, все тот же старина Апдайк.

— В таком случае, пускай гробовщик повнимательней приглядывает за катафалком.

— Ты читал о Хинмене? — спросил Морган.

Адам покривил губы.

— Слышал по радио. Такие, как он, всегда выплывают.

Надо подойти к миссис Андерсон, попросить извинения, что опоздал.

Они двинулись вдоль ограды. Адам ненадолго остановился поздороваться со Спроком и Берджером, затем они прошли под сводом ворот и направились к лимузину. Катафалк уже отъехал. У могилы теперь сгрудилось множество людей, они заговаривали с Кэти, с Бобби, со священником, здоровались с губернатором и сенаторами, разглядывали груды цветов.

Адам неторопливо пробирался сквозь толпу, а Морган и Данн шли следом. Вдруг перед ними вырос Бобби Андерсон.

— Адам! — звонко выкрикнул он.

Лицо его пылало.

— Ух! Взгляните-ка на этого молодца! — Адам в изумлении отступил и покосился на Моргана.— Ничего себе вымахал! — Он сделал шаг вперед и тряхнул Бобби за плечи,— А все-таки я могу подбросить тебя вверх.

Глаза Бобби оживились, он улыбнулся.

— Не-е. Я теперь выше вас, да и борьбой занимаюсь.

— Ну, чертовщина.— Адам покачал головой.— В жизни не думал, что буду снизу вверх смотреть на мальчугана, который шмыгал у меня по кабинету.

— Я знал, что вы приедете, Адам.

— Еще бы,— Морган слушал с кислым видом.— Слушай-ка, — Адам прикоснулся к руке юноши,—Твой отец был большой человек.

— Я-то это знаю,— тихо ответил Бобби.— А другие хоть и знают, да не все.

— Наплюй на других.— Адам поднял вверх кулак и потряс им, словно угрожая всему миру.— У меня старомодные взгляды, сынок. Я считаю, надо высоко вздымать знамя отцовского наследства. Было отцовское, стало твое.

Морган бросил взгляд на непроницаемое, каменное лицо Старого Зубра. Он подумал об окровавленных телах на идущих под уклон путях возле полустанка в Джорджии, о стареньком отцовском «фордике» на козлах для пилки дров, в зарослях сорной травы, об Андерсоне в нижнем белье на кровати номера люкс 1201. Скорее уж цепи, чем наследство, подумал он; их не вздымать, а волочить приходится.

— Обо мне не беспокойтесь,— сказал Бобби.— Я еще покажу себя.

— Адам, а я и не знала, что вы здесь.

Сквозь поредевшую толпу Кэти пробралась к Бобби. Она подставила Адаму щеку, глядя на стоящих позади Моргана и Данна. Глаза ее покраснели, лицо слегка разрумянилось.

— Я приехал бы раньше, но на моей машине перегревается мотор.

— Хант был бы доволен… столько старых друзей, ведь это чуть ли не вся его жизнь.

— Отпевание прошло очень торжественно,— сказал Данн.— Я впервые присутствовал на богослужении под открытым небом.

— Мы с Бобби решили, что так будет лучше. Ведь его отец редко посещал церковь. А вот на кладбище ходил часто и следил, чтоб здесь все было в порядке.

— Кто выбрал текст для проповеди? — спросил Морган.

Кэти подняла на него взгляд: в ее глазах опять стояли слезы, а на шее трепетала жилка.

— Этот самый текст отметил в молитвеннике Хант, когда умерла наша Кейт.

Помолчали. Затем подошли Мэтт Грант и Дэнни О’Коннор, сердечно пожали Адаму руку.

— Не упустить бы сенатора Бэбкока, мне с ним надо потолковать по поводу законопроекта о трубопроводе,— сказал Данн Моргану.— Поговорю с ним в автобусе, а с вами мы еще увидимся в доме.— Он сделал шаг вперед, протянул руку Кэти.— Сейчас я на автобус: один конец пешком для меня более, чем достаточно. Мы еще увидимся?

— Конечно.

Очень достойно она держится, подумал Морган, не так подавлена, как можно было бы ожидать от вдовы, только что потерявшей мужа, но в целом все делает верно. Да ей и не удалось бы вести себя так, словно смерть Андерсона — нежданная катастрофа, оборвавшая безоблачно счастливый брак.

— Мне и самой пора. Нельзя так долго заставлять ждать губернатора.

— Он не теряет времени даром.

Адам глядел, как губернатор деловито пожимает руки окружающим.

— А вам, я вижу, по-прежнему не нравятся политики? — спросила его Кэти.

— Ваш муж мне нравился.

— Пока не бросил ваших сезонников и не выставил свою кандидатуру в президенты.

— Это была ваша затея.

Кэти взяла Бобби под руку и привлекла его к себе.

— Не только моя, но и самого Ханта. Вам не приходило в голову, Адам, что это была единственная наша с Хантом общая затея?

Он поглядел на все пристально, крепкий, массивный, как пьедестал памятника Старому Зубру. Затем снова тронул Бобби за плечо и сделал шаг назад.

— Вас ждет губернатор.

Бобби указал на своих одноклассников:

— Пойду с ребятами пешком, вон они ждут.— Мать отпустила его руку, он направился к приятелям, но сразу же остановился, обернулся,— Дома увидимся! — крикнул он, но не матери — Адаму.

Морган отметил про себя все подробности с профессиональной точностью, автоматически, как фотокамера: в этом умении отмечать подробности независимо от обстоятельств есть что-то гнусное, подумал он. Простить такую бессердечность можно лишь рассказчику, воплощающему мельчайшие подробности в плоть истины; и внезапно сердце его пролизал смертельный страх. А что, если это не в его силах? Что, если он не сможет это сделать?

— Славный парнишка,— сказал Адам.— Отцовской пойдет дорогой.

— Об одном вы можете не беспокоиться.— Холодноватый взгляд голубых глаз проводил сына и снова обратился к Адаму.— Кто-кто, а он в политику не ввяжется.— Она пожала руку Адаму, потом Моргану.— Мы еще поговорим, ладно?

И направилась к лимузину, где уже сидели губернатор с женой и Мертл Белл, которая, судя по тому, как горячо и торопливо она сыпала словами, рассказывала историю собственной жизни.

— Кэти все такая же,— сказал Адам.— Лицо чуть постарело, а в общем она мало изменилась. И все такая же зубастая. Вон как меня отщелкала.

— Это потому, что не изменился и ты.— Морган решил больше не думать о себе, о своих прошлых и будущих неудачах. Он взял Адама под руку, и они побрели к могиле.— Я сказал бы, с виду ты ни капли не постарел.— Правда, туг же подумал он, пожалуй, Адам Локлир всегда был стар. Куда уж стареть человеку, на которого столько свалилось в самом начале жизни.

— Как-никак, а мы ведь добрых десять лет не виделись,— сказал Адам.— Ты стал важной птицей.

Морган засмеялся.

— Ох, и умеешь же ты подковырнуть.

— Нет, мне нравятся твои статьи. Из того, что попадалось, почти все нравится.

Они посмотрели на гроб; он стоял на передвижной подставке, при помощи которой служители похоронного бюро спустят гроб в могилу, когда все разойдутся. Кто-то положил на крышку гроба несколько цветущих веток; все сойдет, чтоб прикрасить истину, подумал Морган, скрыть от живых неприглядность смерти и захоронения трупа.

— А его правда виски доконало, Рич?

— Вряд ли спиртное шло ему на пользу. Сперва у него было два легких сердечных приступа, ну а вчерашний его угробил. Думаю, если б он меньше пил, то был бы здоровей, хотя я, конечно, не врач.

Лимузин прополз мимо них и выехал за ворота. Губернатор внимательно слушал Кэти, а с переднего сидения на них нацелилась Мертл Белл — как всегда в гуще событий, готовая в первый же удобный миг ввязаться в разговор.

— Он не был алкоголиком в прямом смысле слова, ну, как те, больные, которые уже ничего не могут с собой поделать. Кэти считает, что он пил нарочно — отстранился от всего после провала на съезде. Раз пьет, значит, вообще от всего отстранился, стал трагическим героем, так она говорит.

— Сука,— сказал Адам.

Гласс и Френч, стоявшие у ворот, окликнули их.

— Пойдемте?

Морган махнул им рукой. Ему не хотелось бросать прощальный взгляд на гроб и драматически обставлять последние минуты на краю могилы. Он снова взял Адама под руку, и они медленно пошли к воротам.

— Ты сам видел, с чего все это начиналось.— Морган намеренно не оглядывался, и Адам слушал его внимательно.— Ты сам видел, как его все сильнее разбирал президентский зуд. Хант уже почувствовал, распробовал, что это за штука. Слушай, когда Тобин показал пальцем на Хинмена, оп врал?

Адам покачал головой.

— До сих пор не знаю. То, что он сказал, было вполне правдоподобно. Но, с другой стороны, Тобин мог и покривить душой, поскольку знал, что таким образом угодит Андерсону. Я Андерсону сразу прямо так и сказал.

Адам, похоже, не был удивлен вопросом: он ответил не задумываясь, словно все это произошло вчера.

— Значит, и Хант не был уверен, врет Тобин или не врет?

— Само собой. Я даже не хотел, чтоб он задавал тогда вопросы Тобину. Но его было не удержать.

— Не убежден, что мне понравится снова топать пешком,— сказал Чарли Френч, когда Морган и Адам подошли к воротам.— Может, подождем автобуса?

Морган познакомил Френча и Гласса с Адамом.

— Я пойду пешком,— сказал он.— На автобусах можно покататься и в Вашингтоне.

— Я с тобой,— сказал Адам, а Гласс только кивнул.

Френч пожал плечами, и все четверо стали спускаться по склону. Толпа уже почти разбрелась, остались только те, кто ждал автобусов. Вечерело. Лишь немногие не успели еще дойти до леса, где тек ручей.

Морган рассеянно взглянул на дожидавшихся автобуса. Среди них оказался Кэрли Лейтон; он случайно встретился глазами с Морганом. Кэрли тут же подошел, протягивая РУКУ.

— Большая честь,— пророкотал он своим прекрасно поставленным баритоном, не утратившим с годами ни мощности, ни звучности,— Весь день ждал случая поговорить с вами о былом, хотя давно уже не имею дела с высокой политикой. Только что разговаривал с милейшим старым другом, сенатором Маклареном. Он — великий американец. Мы с ним…

Седые волосы Кэрли растрепались, зато одет он был безупречно, словно не проторчал полдня в пыли, под жарким солнцем. Пока он витийствовал, подошли Зеб Ванс и Миллвуд Барлоу.

— Ба, Миллвуд, клянусь честью, это опять наш король репортеров,— Зеб Ванс вклинился в пышный спич Лейтона.— Мы с Миллвудом так заболтались, что прозевали специальный автобус, но старикам приходится быть терпеливыми, говорят, автобус еще вернется. Нельзя ведь, чтоб Кэрли шел пешком — он слишком многих держит на крючке.

— Сукин сын,— довольно-таки громко сказал Миллвуд, с яростью глядя на Моргана.

— Тс-с, Миллвуд, здесь ведь дамы.

Зеб Ванс указал на ожидавших автобуса.

— Я давно ищу случая выложить этому сукину сыну все, что я о нем думаю.— Голос Миллвуда звучал все так же громко.— Собрать тайком материал на человека, а потом толкнуть в газетке может только сукин сын, патентованный сукин сын — я это каждому скажу!

— Брось, Миллвуд, так нельзя.— Зеб Ванс благодушно тряхнул его за плечо. Из лесу выполз автобус и стал подниматься по склону.— Не надо обращать на Миллвуда внимания, друзья. После того как скончалась бедняжка мисс Перл, у него испортился характер. Слушай, Миллвуд, ты ведь окончательно…

— Ты мне скажи, это он, сукин сын, засадил Бадди в тюрьму? Отплатил подлостью за добро сенатору Соединенных Штатов, для того чтобы убрать тебя с пути своего дружка Андерсона? Да пусть я сдохну на месте, если это не называется грязной журналистской игрой.

— Миллвуд.— Моргану показалось, что собственный голос он слышит со стороны.— Я от души сожалею.

Он смотрел на автобус, грузно взбиравшийся вверх по склону. Старался ни о чем не думать, старался не смотреть ни на Зеба Ванса, ни на ошеломленные лица всех остальных.

— Миллвуд, ты смущаешь дам,— сказал Зеб Ванс, словно выговаривал ребенку.— Что бы подумала о тебе мисс Перл? Выражай свои мысли в приличной форме.

Автобус сердито фыркнул и остановился. Дверцы отворились, впуская пассажиров, те с любопытством поглядывали на Миллвуда. Длинные, косые солнечные лучи расцветили поднятую автобусом пыль причудливыми, яркими узорами. Миллвуд начал было ворчать, но Зеб Ванс крепко подхватил его под локоть.

— Хватит, Миллвуд, влазь. Пока, дружище! Ты, верно, заметил, что Миллвуд малость но в себе, но капелька живительного напитка приведет его в норму.

Морган машинально кивнул, он старался ни о чем не думать, но не мог не чувствовать, даже на время не мог. Хотелось спрятаться — не от испуганных, любопытствующих физиономий, от самого себя. Казалось, все бесчестное и подлое, что было в его жизни — ложь, распущенность, падения, несбывшиеся надежды Энн, каждый случай, когда он причинил кому-нибудь боль или ущерб, даже если что-то нечаянно задел рукой или втоптал в землю былинку — все события его жизни предстали сейчас пред ним в туманной пестроте пронизанной солнцем пыли. Но что мне оставалось делать? Морган был уверен, что произнес это вслух.

— Ну, влезай да усаживайся помаленьку,— уговаривал приятеля Зеб Ванс.

Чарли Френч подхватил Миллвуда под локоть с другой стороны.

— Давай, старина,— сказал он.— Зачем понапрасну бить ноги?

Френч оглянулся на Моргана как будто сочувственно. Затем Чарли и Зеб Ванс начали подталкивать Миллвуда к автобусу.

— Ну что, сказал я сукину сыну правду в глаза? — вдруг громко спросил Миллвуд, ни к кому не обращаясь.

Да, конечно. А Моргану показалось, что он и это сказал вслух. Конечно, Миллвуд высказал сукину сыну правду. Но он уже сам понял, что вслух ничего не сказал, ни словечка.

— Похоже, старый хрен тебя не очень жалует,— сказал Адам Локлир, когда закрылась дверь автобуса.

— Был такой Бадди Пруден.— Моргану стоило только заговорить, и слова так и посыпались.— В минувшие времена — правая рука Зеба Ванса. Мне кто-то проговорился про него, я чуть копнул и откопал кой-какой матерьяльчик. Насколько я мог выяснить, Бадди действовал не в одиночку. Использовал служебное положение, фамилии сенаторов, личные их бланки и бланки Зеба Ванса в том числе. Устраивал в комиссии по делам связи какие-то махинации, брал ссуды в управлении по делам мелких предпринимателей, ну и прочее. Я тиснул этот материал, после чего Бадди с компанией отправились за решетку. Зеб Ванс взял всю ответственность на себя и ушел в отставку.

— Чудовищная история,— сказал Гласс.

— Обязанности свободной прессы,— певуче провозгласил Кэрли Лейтон,— не всегда приятны. Впрочем, должен сказать, со мной ваша газетная братия обходилась весьма милостиво.

— Кэрли, вы автобус прозевали,— сказал Морган. Автобус уже сползал вниз по склону.

— Что ж, пешком пройтись только полезно. И кроме того, я с удовольствием вспомню прошлое, все свои труды на поприще высокой политики.

Морган рассеянно кивнул.

— Но уверен, что я мог бы в то время поступить иначе. Зеб Ванс всегда считал, что это клевета, возможно, потому, что мою статью напечатали буквально накануне того дня, как он снова выставил свою кандидатуру. Он утверждал, что если б я изложил ему все факты прежде, чем отдать их в газету, он обязательно доказал бы мне, что на Бадди возвели напраслину или втянули его в эти дела без его ведома. Говорил ли Зеб все это искренне, я никогда не мог понять, только знал, что с Бадди они приятели и Зеб Ванс отстаивает своего.

— Чудовищная история,— повторил Гласс.

— Бадди отсидел всего несколько месяцев. Но тюрьма его сломила, он вернулся совсем другим. Несколько лет назад он умер.— Морган начал спускаться с холма, остальные молча двинулись следом.— А статья была премирована, как лучшая журналистская работа. Мало того, мне предложили место в Вашингтоне. Можно сказать, с тех пор я и встал на ноги. Поистине чудовищная история.

Они спускались по склону все ниже. А вот я не знаю, правда это или нет, думал Морган; и не знаю, лгал ли Лонни Тобин, и пытался ли Хант Андерсон продать душу Данну, и вообще ничего не знаю наверняка. Он украдкой оглянулся: у вершины холма, на фоне красного солнечного диска виднелись рабочие, которые лопатами засыпали могилу. Морган остановился и стал смотреть; остановились и другие и тоже стали смотреть на рабочих. Те, длинными черточками чернея против солнца, двигались безостановочно; Моргану показалось, что он слышит, как стучат о крышку гроба комья земли.

Адам, который не спускал с него взгляда, тихо сказал:

— А я вот думаю, не зря ли я его тогда оставил. Иногда мне кажется, что, когда он выставил свою кандидатуру в президенты, надо было продолжать с ним работать. Я был против, но все время интересовался, как идут его дела, не могу ли я чем-нибудь ему помочь, и почему все обернулось так скверно, хотя начиналось так хорошо. Может, если б я его не бросил…

— Ну, это вряд ли,— сказал Морган.— Не обижайся, но было такое, чего даже ты не мог для него сделать. И никто не мог бы. Ему просто надо было самому с собой справиться.

— Я, возможно, хоть понял бы, что же случилось.

— Тоже вряд ли,— сказал Морган.— Боюсь, никто и никогда этого не поймет.