На арене со львами

СЫН СТАРОГО ЗУБРА IV

— …И с тех пор каждые четыре года, когда проходят первичные выборы,— сказал Мэтт,— кто-нибудь непременно вытаскивает на свет божий старые газетные вырезки и стряпает длиннющую статью о том, с каким триумфом прошел Хант. Я не газетчик, но, ей-богу, при желании мог бы состряпать такую статью. Все они до единой начинаются одинаково: какой-то фермер бредет по колени в снегу, сквозь метель, поднимает голову, а прямо над ним вырастает детина высоченного роста, протягивает ему руку и говорит: «Я — Хант Андерсон, хочу стать президентом и прошу вас мне помочь».

А дальше обычно сообщается, что Хант одержал блестящую победу, потому что лично пожал руку такому неимоверному числу избирателей. Спору нет, это ему здорово помогло, однако на самом-то деле победу ему обеспечил именно Дэнни О’Коннор, и Хант всегда первый это признавал. А ведь Хант был не из тех, кто зарывает свой талант в землю.

Хант отыскал Дэнни давно, еще во времена расследования по делу сезонников, когда ему понадобился свой комментатор на телевидении. Дэнни был сыном полицейского, ирландца по происхождению, карьеру он начал на радио, исполнял рекламные песенки, но вскоре подался на телевидение. Только никак не мог удержаться на одном месте, сколько он сменил телестудий и рекламных агентств — одному богу ведомо, ведь агентства и студии новшеств боятся, им выдай передачу в добрых старых традициях да чтоб окупилась с лихвой. Ну а Дэнни продюсеры один за другим увольняли, потому что у них вечно были из-за него неприятности или потому что он спал с их женами, или растрачивал деньги, или назвал их кретинами, а сам Дэнни был убежден, что только происки завистников мешают ему получить приз за лучшее обозрение или как это у них там называется, хотя это была всего лишь воскресная программа в семь тридцать утра, без музыкального сопровождения и даже без дикторского текста, поскольку Дэнни был глубоко убежден, что телепередачи надо смотреть, а не слушать, и, стало быть, чем меньше слов, тем ближе к совершенству. Вот какие абсурдные взгляды он проповедовал. Он даже изготовил телевизионный фильм о морском сражении без единого слова или выстрела. Как раз этот фильм и увидел Хант, ну, он и решил пригласить Дэнни, а фильм-то шел всего три недели, его сняли, когда Дэнни сделал передачу о переработке утильсырья. Он по этому поводу сам потешался, говорил, что его передачи никуда не годятся, даже если их показывать в семь тридцать утра по воскресеньям: никак не тянут на рекламу,— а так оно, конечно, и было, хотя сейчас ему платят кучу денег за политические комментарии.

В общем-то это Кэти убедила Ханта напять телевизионщика, и Хант был первым из политических деятелей, который взял специального человека, чтоб тот показывал его зрителям, пусть додумался до этого и не собственным умом. Понимаете, придет Хант вечером домой после заседания, а Кэти тут же давай ему наговаривать, что передача была совсем коротенькая и скучная, самые яркие сцены в нее не вошли, и вообще Ханта показывают слишком мало и не выигрышно, и так день за днем. Она ходила на все заседания, а вечером садилась у телевизора, смотрела программу новостей в семь часов и в одиннадцать и все записывала, да и утром вставала чуть свет, опять смотрела передачи, а глаз у нее ох какой острый. Зоркий глаз, поверьте моему слову. Так обрабатывала она Ханта до тех пор, покуда он не согласился взять телевизионщика, чтоб тот сам его снимал. Если Кэти чего забрала себе в голову, ее не переспорить…

Это я и без тебя знаю, зануда несчастная, подумал Морган, сидя со стаканчиком водки под фотографией Дэнни О’Коннора и слушая рассказ Мэтта, будто сам он не помнил все, что тогда происходило. Да, черт тебя возьми, если ты спишь с женщиной, таясь от людей, да еще и лицемеришь, спорить с тобой бесполезно.

Морган понимал, что он несправедлив, всему виной та трепетная страсть, которая охватила его в комнате Кэти. И пошлейшая ревность, которую он до сих пор испытывает всякий раз, как подумает, что Мэтт Грант его опередил.

— …ну вот, тогда Хант бросил клич и к нему стали прибиваться всякие люди,— говорил Мэтт,— все больше из борзописцев, а потом, в один прекрасный день, явился Дэнни О’Коннор с этим своим фильмом о морском сражении и показал его Кэти и Ханту. Они повезли его завтракать в какой-то ресторанчик, и в тот же день Хант взял его к себе. Голову даю на отсечение, что решила это Кэти, хотя потом она мне рассказывала, что за завтраком Дэнни все время норовил залезть ей под юбку. Потом Хант привел Дэнни ко мне, а тот небрежненько эдак кидает: «Ну что, прославим этого деревенского верзилу, а?» Я так и не нашел места, где поставить для него стол, да Дэнни все равно за столом не работал.

Говоря между нами, во время расследования он сделал для нас гораздо меньше, чем вам, может быть, кажется, потому что я уже поставил рекламу на широкую ногу и особой нужды в нем не было. Он был специалист по наплывам и крупным планам, знал, какую передачу сколько зрителей смотрит, когда самое подходящее время ее показывать,— ну и очень даже разбирался в девочках! Честное слово, такого греховодника, как Дэнни О’Коннор, я в жизни не видывал, и послушать его, он всегда пользовался бешеным успехом. И была у него такая любимая игра: заранее угадать, которая из сенатских секретарш сразу клюнет, а которая устоит! «Я умер, пребываю в раю»,— такое у него было присловье.

Политика для него сначала была что темный лес, и в особенности предвыборные махинации, но в скором времени он начал соображать, что к чему. Он ознакомился с материалами предвыборной кампании Ханта, раздобыл ленты телепередач и без конца прокручивал их: ни дать ни взять футбольный тренер, который готовится к решающему матчу и оценивает силы своей команды и силы противника. Потом он отправился на Юг, объездил все избирательные округа штата и просмотрел все телехроники того времени, а когда вернулся, раздобыл в тех студиях, откуда его когда-то выгнали, хроникальные ленты о других кандидатах и тоже стал их изучать, когда ему надоедало путаться с девицами из сенатской канцелярии. Словом, первые полтора года после конца расследования и еще до того, как Хант выставил свою кандидатуру в президенты, Дэнн просто-напросто получал у нас жалованье и жил в свое удовольствие, и если б вы меня в то время спросили, каковы его обязанности, я ответил бы так: «Путаться с девками — вот его единственная обязанность, у него даже и стола-то нет». Видите, какой я чинуша — все должен разложить по полочкам.

Но Хант никогда и никого не прижимал, зато когда мы узнали, что он решил выставить свою кандидатуру в президенты, оказалось, что Дэнни это уже известно, и еще оказалось, что он единственный из нас готов к предвыборной кампании. Хант колесил по стране, вербуя — не сказать, чтоб с большим успехом,— сторонников и пытаясь раздобыть деньги,— их вечно не хватало,— а вся работа в его канцелярии в сенате легла на мои плечи, так что я не имел ни малейшего представления, чем занимается Дэнни.

И вот когда мы все собрались в первый раз перед началом предвыборной кампании, Дэнни говорит: «Так, ребятушки, попрошу минутку внимания» — с таким видом, будто он среди нас главный. Я только что узнал, что руководить предвыборной кампанией поручено мне, а я в этом штате сроду не бывал, такое, кстати, вполне в стиле Ханта, но чтоб Дэнни О’Коннор мог просветить меня на сей счет, я сомневался и посмотрел на него не очень-то дружелюбно. А он как ни в чем не бывало гнет свое: «Ленты в коробках. Весь вопрос в том, где мы их будем показывать».

— Какие ленты? — спрашиваю.

— Которые я заснял для предвыборной кампании. У меня в одной нью-йоркской рекламной фирме есть свои люди, они мне сказали, что двух каналов для этого штата за глаза хватит. Вот тут все подсчитано по науке. Я прикинул: если мы две недели будем выдавать по обоим каналам пять передач в день, это обойдется в какие-нибудь семь-восемь тысяч.

Я подскочил чуть не до потолка.

— Вы что, рехнулись? Отвалить восемь тысяч за показ фильмов в каком-то захолустном штате?

Конечно, по нынешним временам восемь тысяч не бог весть какие деньги, а тогда это была кругленькая сумма, даже для телевидения.

Дэнни и бровью не повел.

— А в последнюю неделю перед выборами,— говорит,— мы будем крутить их по десять раз в день, причем пять раз в вечерних программах. Стало быть, добавьте еще тысяч десять, но что деньги, разве в деньгах счастье?

— Так или иначе, но что-то многовато у вас набежало,— помнится, сказал ему Хант. «Многовато» — как вам нравится такая деликатность? Впрочем, Хант во время выборов относился к деньгам так, будто они на дороге валяются.

— А как насчет полнометражных фильмов? — спрашиваю я.— Например, если дать заключительную речь накануне первичных выборов? Ведь это не меньше пятнадцати минут, причем желательно использовать оба канала.

— Речь, дречь,— фыркнул Дэнни.— Слушайте, босс, запустите мои ленты по двум каналам, как я рассчитал, и можете целыми днями валяться на солнышке да миловаться со своей Кэти. Кто сейчас слушает речи? На меня, во всяком случае, не рассчитывайте.

Конечно, он был прав, что говорить, но я уже выложил деньги на несколько короткометражных фильмов, а еще хотел заснять и два публичных выступления Ханта под конец избирательной кампании. Так мне казалось солиднее — ведь в президенты человек баллотируется.

— Дэнни прав,— говорит Кэти,— а она с тех пор, как Хант выставил свою кандидатуру, всегда бывала на наших совещаниях.— Мы пригласили его, чтоб он обеспечил нам первоклассную телевизионную рекламу, и, по-моему, решать здесь должен он. Лично я речей тоже не слушаю и не знаю никого, кто бы их слушал.

— Однако валяться на солнышке я все-таки не собираюсь,— Хант закинул ноги на стол — ему нравилось прикидываться простецким, свойским малым — и бегло просмотрел цифры,— Этакие расценки мне просто не по карману. А если срезать расходы наполовину, О’Коннор?

— При условии, что вы не бросите эти деньги псу под хвост, то есть на свои речи.

— Никаких речей, во всяком случае по телевидению. Я буду пожимать руку всем северянам, каких только найду в этом штате, и выступать перед ними на улице, а ваши ленты, если они действительно так хороши, станем крутить по телевидению, покуда не разоримся. А не выйдет толку — что ж, вернемся в сенат и предадим всю эту историю забвению.

Вот, значит, какую стратегию мы выработали для первичных выборов. План Дэнни слегка обкарнали, не тронули только последнюю неделю перед выборами, и когда я наконец посмотрел его ленты, честно говорю, пришлось мне переменить свое мнение о Дэнни, и я подумал: «Эх, почаще бы их показывать» — хоть с деньгами у нас было туго. Но мне в то время казалось, что надо использовать решительно всю наличность.

— Я, наверно, тогда еще был студентом,— сказал Гласс.— А студенты, известное дело, ничем, кроме девушек и баскетбола, не интересуются. Но все же я помню огромные заголовки в газетах, которые возвещали триумф Ханта на первичных выборах.

— Но если оглянуться назад, то есть с высоты нашего теперешнего знания,— сказал Френч,— станет ясно, каким поражением обернулся для Андерсона этот триумф. И никто из нас тогда этого не понял, вот что удивительно.

— Никто не понял? Вы ошибаетесь.— Голос Моргана чуть не сорвался от гнева: — Данн это понял.

— Нет.— Зеленые стекла медленно повернулись.— Я тоже ошибался, как и все так называемые эксперты. Но поди постигни жизненную премудрость, не ошибаясь.

— То, без чего сейчас немыслима ни одна избирательная кампания,— продолжал Мэтт,— мы тогда применили впервые. Например, коротенькие фильмы, которые сделал Дэнни О’Коннор,— до тех выборов никто не видывал ничего подобного, голову даю на отсечение. А люди тогда сильно преувеличивали роль политических организаций, не то что сейчас, может в этом-то и разгадка успеха Ханта. А может, просто все начали понимать, что Старик выходит из игры и ему уже не победить. И если вам кто-нибудь скажет, что сам Хант Андерсон не удивился такому обороту,— не верьте: столь полного успеха даже он не ожидал.

Впрочем, одно несомненно: все партийные боссы, начиная с самого президента, явно недооценили Ханта, и политические комментаторы тоже, хотя бы тот же Морган. Да что говорить о комментаторах, ладно, не стану скрывать — я и сам был настроен весьма скептически. Хант уже выбил почву из-под ног у Поля Хинмена, уже «Тайм» поместил его портрет на обложке и напечатал статью «Загадочная лошадка», и все равно когда он мне сказал, что намерен совершить поездку по стране да поглядеть, каковы его реальные возможности,— я прямо обалдел.

Вскоре после расследования условий труда сезонников ожидались выборы в конгресс, их следовало подготовить заблаговременно, пока никто но занялся всерьез президентскими выборами, которые предстояли через два года. Ханта прямо-таки разрывали на части — его звали выступать с речами и собирать средства, ну он и стал разъезжать по стране да агитировать за сенаторов, которые баллотировались в том году,— конечно, за тех, какие были полиберальнее да помоложе, придерживались общих с ним взглядов и могли потом оказать помощь ему самому. Для партии то был удачный год, вы, наверно, помните,— все кандидаты Ханта прошли, популярность его возросла еще больше, он заручился поддержкой разных газет и агентств, завел уйму друзей и вернулся домой, окрыленный успехом.

До первичных президентских выборов оставался год, до решающей кампании — два без малого, и за это время нам надо было сломить сопротивление большинства сенаторов и партийных функционеров,— кроме молодости и неопытности, это было для него главным препятствием на пути к Белому дому. Хинмена он с дороги убрал, но тот все еще был губернатором и пользовался немалым влиянием, а все, кто его поддерживал и надеялся возвыситься с ним вместе, никогда не простили бы Ханту малейшей оплошности, об этом и думать не приходилось. Мне ли объяснять вам, друзья, как это было на руку президенту, ведь он всегда делал ставку на партийное большинство, но вынужден был считаться с самыми видными лидерами. Что же касается Ханта, то его, скажу по секрету, не слишком волновало, как они к нему относятся. Он никогда не стремился загребать жар чужими руками, а тогда он, помимо всего прочего, считал себя избранником судьбы. Уж это как положено. Ну так вот, он все разъезжал по стране, произносил речи, пожимал руки и просил поддержать его, если он выставит свою кандидатуру в президенты, а за ним дело не станет. Это ему удавалось блестяще, а я тем временем проталкивал в сенате его законопроекты о сезонниках, совсем из сил выбился.

В первую очередь его успеху способствовала статья Моргана, который написал, что многие крупнейшие организации, которые борются за гражданские права, относятся к Ханту благожелательно. Это было как нельзя более кстати, ведь Хант южанин, а теперь, стало быть, работа подкомиссии сняла с него всякие подозрения в расизме. Ну, и конечно, у него было много друзей — бывшие однокурсники, нью-йоркские адвокаты, члены всяких организаций в его родном штате да еще те люди, с которыми он сблизился во время выборов в конгресс и после того расследования, что принесло ему такую громкую известность. Очень скоро по всей стране стали возникать клубы, провозгласившие лозунг: «Андерсона — в президенты!» — не без поощрения со стороны главного заинтересованного лица, но это между нами. Дэнни показывал Ханта телезрителям во всех передачах, даже когда транслировались спортивные состязания, да и Кэти тоже частенько появлялась на экранах. Дэнни утверждал, что Кэти прекрасно смотрится по телевидению.

Осенью эти клубы начали устраивать обеды по двадцать пять долларов за место — им хотелось привлечь не финансовых тузов, что ходят только на обеды по сотне долларов, и ничем, кроме шницеля, там не угощали. Это все Кэти придумала, а не Хант. Публика на эти обеды валом валила, и денег они собрали много, но главное — популярность Ханта укрепилась еще более, его подавали как защитника простых людей, который выступает против крупных дельцов. И вдруг, в один прекрасный день, у всех открылись глаза: ведь Хант Андерсон обскакал своих соперников и оказался далеко впереди, хотя официально ничего такого не сообщалось и как это произошло, никто не заметил. А ведь еще и трех лет, заметьте, не исполнилось с тех пор, как его избрали в сенат.

Морган сказал:

— Обскакать-то он обскакал, да ведь настоящие соперники тогда еще и не стартовали.

— Вы несправедливы,— сказал Данн.— Так оно и было, но все же вы несправедливы. Андерсон сколачивал политический капитал. Я это уже тогда видел. Матерые политиканы его не поддерживали, но противопоставить ему было некого. Я сам сказал об этом президенту. А другие твердили, что если он не выпустит своего кандидата, тягаться с Хантом Андерсоном будет трудно.

— Да,— сказал Мэтт,— так оно и было. То же самое повторял нам Хант, когда являлся в сенат сравнительно надолго и мог рассказать, как обстоят дела. Все остальные претенденты пока не вступали в игру, ждали, когда президент сделает свой выбор, и каждый надеялся, что выбор этот падет на него.

— Ну уж меня-то он не назовет, мне этот позор не грозит,— похвалялся Хант. Его самоуверенности в те дни хватило бы на десятерых.— Даже если бы сам старый маразматик вдруг такое надумал, другие старые маразматики нипочем его не поддержат, а прихвостни Хинмена в знак протеста вообще выйдут из партии. Присовокупите сюда еще то обстоятельство, что после работы нашей подкомиссии и прошлогодних выборов я самый популярный из всех возможных претендентов, и вот вам самые страшные враги — партийные лидеры с их всевластием. Сын Старого Зубра одолел их у себя на родине и выстоял в деле Хинмена. Я — избранник народа, но лидеры выставят другого кандидата и будут навязывать его народу, а нам это будет только на руку, вот увидите.

Лично я вовсе не был в восторге от того, что все сильные мира сего ополчились против Ханта, и, конечно же, я оказался прав. Но, провалиться мне на месте, когда президент наконец начал действовать, он поступил в точности, как предсказывал Хант. До первичных выборов оставалось около месяца или, может быть, чуть побольше. Кажется, около двух месяцев. Джо Бингем уже начал подготавливать почву на Юге, перспектив у него, разумеется, не было никаких, по после Хинмена образовалась пустота, и он надеялся ее заполнить. Вместе с другими партийными деятелями с Юга он принялся сманивать южные делегации — все, кроме нашей,— на свою сторону, чтоб они поддержали его на предвыборном съезде. Понятное дело, южные делегаты в большинстве своем не очень-то благоволили к Ханту, и даже с нашей собственной делегацией у нас начались трения, когда Хант начал укреплять свои позиции в стане борцов за гражданские права и среди негритянского населения больших городов. Ну, и конечно, Джо Бингем стал думать, чем, мол, черт не шутит, может, у него и впрямь дело выгорит. Уж это как водится.

Забавно, до чего Ханта бесила возня, которую затеял Джо Бингем. Хант хотел, чтоб за него была вся страна, а тут оказывается, что Юг против. Именно Юг! Этого он никак не мог стерпеть. «Я южанин,— твердил он,— южанин до мозга костей, а Джо Бингем просто самозванец». Как это ни глупо, Хант не допускал и мысли, что Юг ополчился против него из-за его отношения к неграм, а тут еще Джо Бингем стал ему поперек дороги, только родной штат Ханта волей-неволей должен был его поддерживать.

Джо был человек напористый и быстро склонил все южные делегации на свою сторону, и, сами понимаете, президенту пришлось на что-то решаться. После того как Хинмен вышел из игры, Старику уже нельзя было оставаться в стороне, потому что если кто и мог отбить у Джо Бингема южных делегатов, не заплатив при этом высокой цены, то уж, во всяком случае, не Андерсон, а только сам президент. На Юге Старика, может, и не очень жаловали, но все же он был издавна связан кое с кем из тамошних партийных деятелей и, надо отдать ему должное, великолепно знал все правила игры. Так что обойти его было никак нельзя, и очень скоро вы, газетчики, принялись наперебой твердить, что, дескать, все ждут, когда же президент наконец скажет свое слово. Вы-то знаете, как это бывает: несколько крупных обозревателей что-то настрочат, и тут же вся пишущая братия кидается вопить об этом, кто во что горазд, и, конечно, даже те, кому на политику было, мягко говоря, наплевать, начали любопытствовать, как же все-таки намерен поступить президент. Откровенно говоря, я убежден, что в доброй половине всех людских бед повинны ваши окаянные газеты. Но лично против вас я ничего не имею, в этом вы, надеюсь, не сомневаетесь.

И вот на одной из пресс-конференций, которая проходила зимой, месяца за полтора до первичных выборов в этом штате, встает какой-то придурковатый репортеришка и спрашивает у президента напрямик — дескать, чью кандидатуру вы собираетесь поддерживать? Старик только усмехнулся и говорит, что, мол, в партии много выдающихся деятелей — произнес он это весьма многозначительно,— которые, по его мнению, достойны занять место президента. Но репортеришка не отстает: вот, например, сенатор Андерсон очень активный деятель партии, включил ли его президент в число достойных? Старик опять усмехается и говорит, что в это число он включил многих сенаторов. А нельзя ли назвать хоть некоторых? Но Старик по-прежнему увиливает, не называет ни одного имени, к которому можно было бы отнестись всерьез, а потом вдруг встает какой-то умник и спрашивает: «Скажите, господин президент, а вице-президент в ваш список входит?»

— Это они разыграли как по нотам,— сказал Морган.— Я тоже был там, а подонкам, которые задавали вопросы, было заранее заплачено. Что может быть паскудней журналиста, который соглашается ломать подобную комедию.

— Увы, таких хватает,— сказал Мэтт.— Ну так вот, президент ему сразу же отвечает, что вице-президент не только в числе достойнейших, но занимает там первое место, и тут уж, сами понимаете, репортеры вскочили со стульев и сломя голову помчались к телефонам. Но не успели они сообщить все это в свои редакции, как поднимается вице-президент и говорит все, что в таких случаях положено: дескать, он совсем к этому не стремится, у него и в мыслях не было выставлять свою кандидатуру, но раз партия оказывает ему доверие, он, конечно, будет счастлив служить великому американскому народу, не пощадит сил и знаний, ну и так далее и тому подобное.

Так во мгновение ока все перевернулось: главным претендентом стал уже не Хант, а вице-президент, который немедленно отправился в поездку по стране, привлекая толпы народу. Более популярного кандидата трудно было найти, и я погрешу против правды, если утаю от вас, что даже Хант пал духом.

— Да, вице-президент был очень популярен,— сказал Дани,— но я ни на минуту не допускал мысли, что президент действительно остановил свой выбор на нем, да и никто из наших лидеров на этот счет не заблуждался. Старик просто хотел выиграть время, пока не найдет настоящего кандидата, мне это было совершенно ясно. Кстати, вы когда-нибудь задумывались над тем, почему, собственно, вице-президент был так популярен? Да потому, что все те шестьдесят девять лет, что он прожил на свете, он был своим в доску, славным малым, милейшим человеком и никогда ни с кем не ссорился. Ему, наверное, легче было взобраться на телеграфный столб, чем без околичностей ответить на чей-то прямой вопрос. И это у него вовсе не дипломатия: просто он был на редкость добрый и мягкий человек, один из немногих, кого я знал, может быть, даже единственный; он понимал, что правда колет глаза, и потому избегал ее говорить. Людей он любил и хотел, чтоб его тоже любили, и эта любовь проложила ему путь к вершине власти. Однако никакие возможности не безграничны, рано или поздно популярности приходит конец, то ли в Белом доме, то ли еще раньше. Губернатор, сенатор, даже вице-президент — еще куда ни шло, но стать президентом? Этого партийные лидеры стерпеть не могли.

— Вы-то, может, и мысли такой не допускали,— сказал Мэтт,— вам он, может, и не казался стоящим претендентом, но мы приняли его всерьез.

Первая же баллотировка показала, какой у него огромный перевес по сравнению с нами, и я сказал Ханту: ну все, кажется, ваша песенка спета. Он тоже так думал, мне это было ясно, и все же убеждал меня, что первая баллотировка — это еще не выборы. Оно, конечно, верно, но все равно он был сильно обескуражен, я ведь его видел насквозь.

После той пресс-конференции, когда Старик ввел в игру вице-президента, Хант стал яснее себе представлять, на что они способны и какой силой обладают. Самоуверенности у него поубавилось, и наконец-то он начал осознавать, что путь предстоит долгий и нелегкий, ох какой нелегкий. Скажу вам откровенно, только пусть это останется между нами: мне кажется, он бросил бы все это, если б в то время не умерла его дочка. А когда это несчастье случилось, ему обязательно нужно было чем-то заниматься, да и Кэти тоже. Для них это было такое горе…

Нет, ничего-то ты не понимаешь, с горечью подумал Морган, совсем не в этом дело. Потому-то она так скоро тебя и бросила, потому-то тебе никогда не стать настоящим рассказчиком, хотя ты держишь в памяти все события, все мелочи, но что за ними стоит, тебе невдомек. И политическая лихорадка, как называл это Зеб Ванс, тоже тут ни при чем. То бишь, конечно, она была очень даже при чем — слишком долго Ханта Андерсона баловала судьба, и он вдруг решил, что для него нет преград, и замахнулся на самое высокое, что, по его мнению, доступно человеку. Но это было еще не все.

Во-первых, была Кэти. Мэтт, может быть, и не догадывался, но Морган знал, что Кэти наконец-то стала дружно жить с Хантом, чего никогда не было до расследования и никогда уже не будет после выборной кампании. Она тоже верила в его звезду и все время звала вперед и вперед, словно была его администратором, режиссером, наставником. Она отвадила его от бутылки и посадила на диету, так что он сбросил почти пятнадцать фунтов весу, заставляла ходить по воскресеньям в церковь и грозила изувечить, если он осмелится взглянуть на какую-нибудь особу женского пола или в пустой комнате крепко выругается.

— Америка все еще пуританская страна,— любила повторять Кэти,— хоть большинство и ходит в церковь с похмелья. Так что изволь держать себя в узде.

— Вот не думал, что кандидат в президенты должен быть монахом,— возмутился однажды Хант наполовину в шутку, наполовину всерьез.

Морган подозревал, что Хант втайне гордится тем, что приносит такие жертвы — это вполне вязалось с его романтическими идеалами, с его представлениями о нравственности и долге. Кэти погладила его по щеке.

— Это ты-то монах?

Морган тогда подумал, что ведь Кэти очень скупа на ласку; его и теперь бросило в жар при одном воспоминании об этом порыве.

Они завтракали в столовой сената, и при виде мало питательных диетических блюд, которые подали Андерсону, Морган с отвращением скривился.

— Дэнни говорит, если ты избавишься еще от одного подбородка, он начнет показывать тебя верхом на коне, как ковбоя.

— Проклятые фильмы. Вы с О’Коннором, наверно, думаете, что я кость, из-за которой грызутся псы.

Кэти на свой лад тоже занялась общественной деятельностью. Клубами, которые провозгласили лозунг «Андерсона — в президенты!», она руководила уже давно, а теперь начала посещать женские организации, которые до этого глубоко презирала. Она любила и умела привлекать к себе внимание, когда ей это было нужно, и о ней теперь стали постоянно писать на женской странице в «Пост» и в «Стар», но представляли ее уже не обольстительной сиреной, как в той первой хронике Мертл Белл, а хозяйкой светского салона, законодательницей мод, филантропкой, однажды даже кулинаркой — она делилась с читательницами рецептами французской кухни (Морган хохотал до упаду). Из тихого особнячка с крошечным садиком Андерсоны переехали в громадный каменный дом на Калифорния-стрит, рядом с посольствами, и чуть не каждый день давали обеды и приемы.

— На те деньги, что она выложила за этот сарай, в своем штате я мог бы купить целых два округа,— похвастался Моргану Хант, который гордился домом ничуть не меньше, чем своим нынешним воздержанием. И если бы кто-нибудь внимательно изучил списки гостей, которых приглашала Кэти, ему бросилось бы в глаза, что там сплошь стоят имена людей, имеющих немалый вес и тесно связанных с политикой: вероятные приверженцы Андерсона, редакторы влиятельных газет и журналов, хроникеры и директоры радио и телекомпаний, бывшие члены кабинета, завсегдатаи кулуаров конгресса, знаменитые адвокаты, президенты банков, которые сели в свое кресло после долгой службы в министерстве финансов, в федеральном комитете по экономическим ресурсам или в экономическом совете при президенте, специалисты по международным вопросам из юридических фирм на Уолл-стрит, из крупнейших фондов и институтов, университетские профессора средней руки,— такие охотно принимают высокое правительственное или политическое назначение и остаются на этой должности, пока университет не призовет их обратно, а тогда пишут книги и читают неизбежный курс лекций, дожидаясь, когда университет снова отпустит их на пост референта при каком-нибудь министре или на пост советника в Белом доме.

Этих людей было важно убедить, понимал Морган, что к Ханту следует отнестись всерьез, иначе ему не собрать средств и не обеспечить предвыборную кампанию, достойную кандидата в президенты. Кэти все разыгрывала, как по нотам; она знала, насколько располагает к содержательной беседе кабинет Ханта — глубокие кожаные кресла, выдержанный коньяк, крепкий кофе, гаванские сигары,— и, собрав там девять-десять человек, предоставляла Ханту (позже она призналась Моргану, что за обедом обычно, очаровав соседа, задавала ему вопрос, или бросала намек, или ловко наводила на интересующую ее тему, и когда мужчины оставались одни, они непременно начинали говорить о Деле) вести долгий, полный коварных намеков, простодушный, казалось бы, разговор, почти монолог, на что он был великий мастер.

Моргану не терпелось, чтоб Мэтт Грант рассказал, как хорошо Хант смотрелся, когда его показывали крупным планом: Хант был высокого роста, красноречив, остроумен, легко менял выражение лица, умело жестикулировал и обладал таким личным обаянием, что в любом обществе оказывался в центре внимания,— немаловажные качества для человека, который решил стать президентом; робким и незаметным в политику лучше не соваться. При этом он готовился весьма основательно, и хотя Моргана никогда не приглашали к нему в кабинет на «дыми-лища», зато слышал он о них много и представлял себе, какое впечатление производит на собеседников Хант — умный, образованный, искренний, он сообщает массу сведений и фактов, иногда смешит до колик разными историями, как это умеют только южане, даже рассказывает соленые анекдоты о Старом Зубре, но неизменно остается сдержанным, серьезным, надежным. Конечно, дело Хинмена принесло ему известность, но вряд ли это вызвало к нему уважение и доверие, какое положено питать к претенденту на пост главы государства. То, что он объявил войну партийной верхушке, было неплохо и могло сыграть ему на руку, если только он не зайдет слишком далеко, однако либеральные круги и без того были на его стороне, хотя идеалист, витающий в облаках, несомненно, отшатнулся бы от них из робости.

Морган знал, что это за мука для Кэти — удаляться из-за стола с другими дамами и есть мороженое, вместо того чтобы смотреть спектакль, который она же и поставила, но если она и роптала на свою женскую долю, то про себя, вслух же ни единой жалобы от нее не слышали.

Да, Мэтт, вот это ты и проглядел, как они тогда сблизились. Они стали ездить по всей стране вдвоем, начав ловить делегатов на крючок, и где бы Кэти ни появлялась, местные газеты и телевидение, захлебываясь, возвещали о ее туалетах и прическе, о длине се юбки, о ее советах домохозяйкам, работающим женщинам, безнадежно влюбленным. Какое счастье, что в ту ночь, когда маленькой Кейт стало хуже, она оказалась дома, а не в Нью-Мексико с Хантом. И тут, Мэтт, ты опять проглядел главное, в простоте душевной ты решил, что им нужно было чем-то заняться, чтоб не думать о Кейт.

Морган узнал о несчастье ранним утром, он сидел в скверике на Мейком-стриг, смотрел на маленького Ричи, который взлетал на качелях, и думал, как же им с Энн быть дальше,— сидел, съежившись на холодном ветру, под низким, свинцовым небом, и сердце его сжималось от горечи, жалости, недоумения. Кроме них и еще нескольких ребятишек чуть постарше Ричи, которые неумело перебрасывались мячом на баскетбольной площадке, в скверике никого не было, и Морган слышал, как скрипят качели, как Ричи беззаботно напевает какую-то песенку без мотива, то возносясь вверх, то устремляясь вниз, счастливый, ничего не боящийся в своем маленьком мирке, не ведая зла, которое надвигается отовсюду, глядит из всех человеческих глаз. Нет, что бы там ни было, Энн не имеет права забрать Ричи, но ведь и у него не больше прав на сына, чем у нее, так почему же, собственно, спросил себя Морган, закон должен встать на его сторону? Он поднял голову и увидел Энн, она шла по тротуару своей быстрой, легкой, игривой походкой, потом сбежала по лесенке, лицо у нее было застывшее, и он подумал — все, она наконец-то приняла решение и сейчас скажет ему об этом, и втянул голову в плечи. Но он ошибся. Оказалось, что звонила Кэти — доктор не смог остановить судороги. Морган и Энн бросились к Ричи, стали наперебой его обнимать, потом Морган поехал к Андерсонам, в их огромный каменный особняк, и постарался помочь чем только можно.

Конечно, он ничем не мог им помочь. Бобби ушел к своим школьным друзьям. Ну а Кэти Морган видел всего несколько минут. Тогда она не думала о себе, не радовалась, что сама-то жива. Она была раздавлена, такой он ее еще не видал ни разу, и все-таки не сломлена,— даже то горе не сломило ее. Когда ночью из Нью-Мексико прилетел Хант — в те годы еще не было реактивных пассажирских самолетов,— все необходимое было уже сделано, оставалось лишь похоронить девочку. Морган встретил Ханта на аэродроме; поехал туда сам, а не по просьбе Кэти. По дороге домой, в темноте, под холодным, моросящим дождем, которым наконец-то разрешилось безотрадное небо, Хант несколько раз всхлипнул. Какого черта, сказал ему Морган, отец должен громко рыдать, оплакивая свое дитя, пускай все слышат! Но Андерсон только высморкался и притих.

— У меня все время стоят перед глазами две медные пуговки на ее синей матроске, на хлястике,— сказал он.— Когда мы купили ей велосипедик, я снял с него добавочные колеса для обучения, не разрешал ставить их, мне казалось, они только мешают ей учиться ездить. Я сажаю ее в седло, она проедет несколько шагов и упадет, я поднимаю ее и снова сажаю, и она хоть бы раз заплакала. Падала множество раз, и вдруг смотрю — научилась, у нее вышло, сидит в седле пряменькая, ножками крутит педали и едет, едет, заворачивает за угол дома, и две медные пуговки на хлястике блестят, удаляются. Они у меня все время перед глазами стоят. А на прошлой неделе, когда мы ездили за покупками, около автомобильной столики крутилась карусель и она захотела покататься. Детей, кроме нее, там никого не было, но она все равно хотела покататься, и я посадил ее на лошадку. Она стала кружиться одна — сидит пряменькая, и опять две медные пуговки на хлястике блестят, удаляются от меня. Я глядел на них и вспоминал, как она училась ездить на велосипеде, падала, а я всякий раз поднимал ее и снова сажал в седло. Вчера, улетая, я думал, она уже вне опасности.

Потом, когда все было позади, они заехали как-то вечером к Моргану: Кэти уже больше не возражала, если Хант выпьет стаканчик-другой виски, а Энн была добрая, ласковая, это она умела, стоило ей только захотеть,— и они так славно посидели у камина.

Морган спросил Ханта, что же дальше.

— Будем гнуть свое, что ж еще,— без колебаний ответил Андерсон.— Радости в этом уже мало, но отступить или проиграть мы теперь попросту не имеем права.

Морган удивился, потому что шестилетняя Кейт не знала и не понимала, к чему стремится ее отец, и уж, конечно, не искала в нем ничего, кроме заботы и ласки. Но Кэти сказала:

— Жизнь стала пустой.

И тогда Морган все понял.

Пусть Мэтт твердит, Сколько угодно, будто им нужно было чем-то себя занять, чтоб не думать о Кейт, но разгадка не в этом. Разгадка в том, что, потеряв ребенка, который так много значил в их жизни, они просто не могли потерять остальное.

Слушая Мэтта Гранта вполуха, Морган все-таки знал, о чем он говорит…

— …но после смерти девочки нам пришлось сделать изрядную подкачку своим людям, потому что теперь уж сомнений не было, Хант выставляет свою кандидатуру на первичных выборах; и ни вице-президент, ни черт, ни дьявол его не остановят. Мы тогда сидели в этой вот самой комнате, и многие из наших одобрили Ханта, хотя он и словом не обмолвился о Кейт, да и вообще никогда не пытался сыграть на ее смерти. Но именно в это время он побывал на приеме у президента — вы, Данн, наверно, помните — и выложил перед ним все карты. Вернулся он вне себя от ярости. Вот что там произошло. Сперва Хант заверил президента, что если б он снова мог выставить свою кандидатуру, ему, Ханту, и в голову не пришло бы встать ему поперек пути. Потом он стал объяснять, что в истории с Хинменом виноват сам Хинмен, а не он, Хант. И наконец, заявил, что он всегда был предан партии, он доказал это в прошлом году во время выборов в конгресс, и единственное, чего он хочет, это вступить в игру на равных с остальными претендентами, а не оказаться вне игры еще до ее начала.

Но Старик был упрям, хоть кол у него на голове теши, вам-то это известно, Данн. Он сидел с каменным лицом и молчал, а когда дошло до главного, снял очки, подышал на стекла, протер их носовым платком, снова надел — Ханту каждое движение навсегда врезалось в память, да и мне тоже, когда он пересказал этот свой разговор с президентом,— и говорит:

— Если поступаешь с людьми по-свински, не удивляйся потом, что от тебя начнут воротить нос. Я уже связал себя словом.

— Кому же вы дали слово? Вице-президенту?

— Моей партии. Хотите совет, сенатор?

— Ваш совет, господин президент, я безусловно приму.

— Саданите партийных лидеров что есть силы. Народ это всегда привлекает, а вы получите единственную возможность чего-то добиться.

— Но лично к вам, господин президент, я не питаю враждебности.

— И я к вам тоже. Но с моими людьми в сенате и в партии дело обстоит по-другому. Вы это знаете. Знаете и то, что я против них не пойду.

— Ну что ж,— сказал Хант,— мне все ясно.

Но при этом он осатанел. Вышел из кабинета и заявил репортерам, что президент уже связал себя словом, но если он, Хант, убедится, что народ за него, он выставит свою кандидатуру и не позволит партийным лидерам ему помешать. Между нами говоря, он решил идти напролом, не взирая ни на что, пускай бы даже сам президент попросил его устраниться. Так что очень скоро он официально объявил о своем решении, и не успели мы оглянуться, как уже февраль и выборы на носу — словом, судите сами: Хант не пробыл в сенате и одного срока, отроду ему всего сорок три года, а вступает в единоборство с вице-президентом Соединенных Штатов, который посвятил политике больше полувека и за свою жизнь пожал руку стольким избирателям, сколько насчитывается населения в добром десятке стран вместе взятых. Но в те дни Хант Андерсон был убежден, что его призвание — сражаться с ветряными мельницами. И как раз в эти дни фильмы Дэнни О’Коннора оказались для нас бесценным кладом.

Мы крутили в нашем штате две серии. Одна у нас называлась «Молчаливый гигант», но обе серии Дэнни сделал в своем излюбленном стиле, то есть без музыки и текста, длительностью всего от сорока секунд до минуты. Помните фильм, как Хант спускается по лестнице Капитолия вниз, приближаясь к телевизионной камере, а на заднем плане видно здание Верховного суда? Он подходит все ближе, ближе, план становится все крупней, и вот уж перед вами во весь экран его честное, открытое лицо. Кадр застывает, и из глубины наплывают слова «Во имя интересов Народа». И его имя. Только и всего. В другом фильме его показали среди толпы, он пожимает людям руки, они рвутся, пробиваются к нему, а он стоит, возвышаясь над всеми, как великан, и улыбается. И опять никакого дикторского текста или музыки, только слова: «Пусть решает Народ».

Самым лучшим, на мой взгляд, был фильм «Он знает, что делает». Там Хант встает в своем кабинете из-за стола и один идет по нескончаемому коридору сената, потом спускается в лифте, едет через подземный переход в вагончике, все так же один, и наконец входит в зал, где разбирается положение сезонных рабочих, берет молоток и ударяет с такой силой, будто хочет разнести железную плиту. Подан он был в этом фильме с упором на волю и независимость — сильная, яркая личность, сами понимаете, и скажу вам откровенно: если б Дэнни хоть немного смыслил в политике, занимался ею профессионально, ему никогда не создать бы вещь столь простую и сильную. Вы не сочтите это за выпад против профессиональных политиков, Данн.

Другая серия была посвящена различным проблемам, но и эти ленты тоже были очень своеобразны. Когда Хант приехал в Вашингтон месяца за два до начала кампании, он пригласил к себе группу студентов и профессоров, и Дэнни с кинооператором и звукооператором трудились целый день и всю встречу от начала до конца сняли и записали. А потом Дэнни вырезал из отснятой ленты те куски, которые ему понравились, и сделал рекламные фильмы: Хант в дружеской беседе со студентами, они задают ему самые разнообразные и неожиданные вопросы, а он отвечает, и вокруг молодые лица. Это он сознательно нажимал на молодость, потому что к тому времени уже стало известно, что вице-президент выдвигает свою кандидатуру, а он был стар, как господь бог, выглядел совсем дряхлым. Конечно, и у Ханта Андерсона имелись свои недостатки, почти все они не были для меня секретом, но скажу вам, положа руку на сердце: когда в небольшой комнате собиралось несколько человек и все чувствовали себя свободно, непринужденно, тут у Ханта не было равных.

По тем временам такие передачи о политических деятелях были в новинку, и уж тем более никогда героем их не оказывался вице-президент. Так что наши фильмы сразу же покорили весь штат. Дэнни оказался прав: сам Хант мог бы и вовсе там не показываться. Но уже много лет никто из кандидатов не ездил в этот штат на первичные выборы, а вице-президент заявил в пространной речи, что такие «гастроли» несовместимы с высокой должностью, которую он занимает. Джо Бингем тогда орудовал на Юге. И Хант решил всем этим воспользоваться.

Однажды утром, за две недели до первичных выборов он появился на главной улице одного из городов этого штата и стал пожимать руки жителям. А днем он уже был в другом городе, на следующий день посетил еще два — и все местные газеты принялись взахлеб кричать о человеке, который лично приехал в их богом забытый штат и просит поддержать его кандидатуру на президентских выборах. Еще через день опубликовали список его приверженцев, и все были просто ошеломлены. Одна из оппозиционных газет съязвила, что Хант, надо полагать, выбрал себе представителей прямо из уличной толпы, когда пожимал избирателям руки, и никто за пределами городишек, где эти люди живут, никогда про них и слыхом не слыхал. Эти никому не ведомые имена особенно выиграли рядом со списком вице-президента, где значились все сколько-нибудь заметные деятели штата: губернатор, два сенатора, два члена конгресса и так далее вплоть до финансовых тузов и окружных шерифов.

— Вы-то прекрасно знаете, где он этих людей взял,— сказал Данн.— Уж во всяком случае, не в уличной толпе, когда пожимал избирателям руки. Он взял их там, где брал всех своих сторонников, куда бы он ни приезжал. Это были люди, которых давно привлекала политика, они рвались провести преобразования и хорошенько встряхнуть штат или же просто оттеснить стариков и занять их место. Они до смерти перепугали партийных руководителей, и те не подпускали их к себе на пушечный выстрел. Вот они и вынуждены были сидеть сложа руки да ждать человека, который повел бы их за собой — и Андерсон повел их. Там меня не было, но я это знаю, потому что так случалось всюду, где бы он ни появлялся.

— То же самое случилось потом и в нашем штате,— сказал Френч, протягивая Мэтту Гранту пустой бокал.

— Да и в своем он начинал так же,— сказал Морган.

— Конечно, многие из тех, кто тогда тщетно мечтал распотрошить партию, заняли там сейчас высокие посты,— продолжал Данн; Мэтт хотел наполнить и его бокал, но он покачал головой.— Я мог бы указать вам немало партийных деятелей, причем среди них есть такие, кому вы не доверили бы даже налоговые квитанции десятилетней давности; так вот, они начали свою карьеру, отправившись с Хантом Андерсоном в крестовый поход против сильных мира сего.

— Я тоже мог бы указать вам таких деятелей, только кто из них теперь в этом признается?— сказал Мэтт и взял бокал Моргана.— Словом, после того как Хант явился в этот штат собственной персоной и опубликовал список никому не ведомых кандидатов, ему уже не надо было попусту тратить время и доказывать, что он — избранник народа, а не ставленник верхов. Об этом говорили на улице, об этом кричали заголовки всех газет, а в последнюю неделю перед выборами Хант привез с собой еще и Кэти. Она стала выступать в женских клубах, на собраниях церковных прихожанок, в универмагах. Меньше всего мне пришло бы в голову умалять таланты Ханта и Кэти, но все-таки должен признаться, что главная заслуга тут принадлежит фильмам Дэнни, которые он показывал по телевидению чуть не круглые сутки. За четыре дня до выборов на штат обрушилась снежная буря, но что была эта буря по сравнению с ураганом Хантовой кампании и фильмами Дэнни! К снегу-то там были готовы, черт побери!..

Морган взял из рук Мэтта полный бокал, чувствуя, как где-то в глубине души начинает щемить от сожаления — стало жаль молодости и тех безвозвратно минувших дней, когда он надеялся и даже верил. Морган и сам помнит, что их кортеж скорее напоминал бродячий цирк, чем агитгруппу кандидата в президенты, потому что дороги в очередной пункт своего маршрута они, как правило, не знали и вечно сбивались с графика, а если вдруг удавалось наверстать время, Хант опять все ломал — ему обязательно надо было пожать руку еще нескольким избирателям, заверить еще одного старого идиота-фермера, что, мол, да, черт побери, коммунистов давно пора приструнить. Как часто им не хватало шоферов и приходилось упрашивать какого-нибудь прыщавого юнца, чтоб он довез их по обледенелой, занесенной снегом дороге еще в один сонный городок или в крошечный поселок, прилепившийся возле старой лесопилки. Сама лесопилка уже не работала, стояла заброшенная, не нужная никому, и старики доживали возле нее свой век такие же заброшенные, не нужные никому.

Или они ехали в какой-нибудь город покрупнее на завтрак в городской клуб, и Хант непременно туда опаздывал; или вечером устраивалась встреча с избирателями в школьном гимнастическом зале, где все задыхались от духоты, или на городском стадионе, и самые бурные аплодисменты срывала Кэти — иногда она оказывалась единственным оратором, потому что Ханта задержал где-нибудь за двадцать миль от города неожиданно разгоревшийся спор на улице или он вдруг решил побывать на ужине, организованном для сбора средств.

Он никогда не ленился заглянуть на самую захолустную радиостанцию, и взволнованный его появлением диктор прерывал круглосуточную музыкальную передачу, чтоб Хант мог приветствовать «граждан этого прекрасного штата», или заходил в редакцию провинциальной газетенки и, взгромоздив свои ножищи на заваленный статьями стол редактора, болтал с ним о старых добрых временах. И всякий раз он спрашивал своих слушателей, доводилось ли кому-нибудь из них видеть вице-президента. Это безотказно вызывало громкий смех, и Хант с комическим изумлением восклицал: «Как, вы хотите сказать, что вице-президент не был в Южном Уотерфорде?!» — или в Гроув-Корнерсе, или как еще называлась та дыра, куда его занесло.

В каком-то прокопченном промышленном городке краснорожий священник в потертом саржевом одеянии объявил Ханту, что сегодня его предполагаемые слушатели будут играть в бинго, и пускай Хант на них не рассчитывает. Кандидат в президенты вытащил из кармана бумажник и скупил все карты, а священнику велел скликать свою паству, он сейчас будет говорить. В светлом, стерильно-чистом цехе нового завода электронного оборудования, который стоял у сверхсовременной скоростной автострады, только что проложенной через весь штат, он останавливался возле пультов со множеством кнопок, шкал и мигающих лампочек и позволял фотокорреспондентам себя снимать — он даже специально надевал комбинезон, но ни одна камера не запечатлела слез, которые стояли в его глазах, когда он шел по темному, как склеп, дому для престарелых, мимо ветхих призраков и теней — слабых, дотлевающих огоньков жизни.

— …потому что в те дни,— говорил Мэтт,— газетчики даже в шутку не могли предположить, что какой-то в общем-то безвестный сенатор способен преградить дорогу столь важной и уважаемой особе, как вице-президент, которого к тому же поддерживает вся партия. И все-таки кто-то из приближенных этого старого хитрого лиса, президента — а может, и он сам,— учуял неладное. То ли он струсил, то ли решил заранее подстелить себе соломку, только на пресс-конференции, которая состоялась в самый канун первичных выборов, он произнес одну из своих фраз, ставших потом крылатыми. «Первичные выборы,— сказал он,— это пустозвонство».

А назавтра утром кто-то показал Ханту газету. «Ну что ж,— говорит Хант,— значит мы на коне»,— но даже тогда эти умники-репортеры в него не поверили. Они никогда не верят, пока их не ткнешь носом.

Знаете, когда они наконец-то насторожились? В день выборов, увидев на улицах толпы народа. Снег лежал такой, что люди проваливались чуть не по пояс, по какие по всему штату выстроились очереди у избирательных пунктов! Помню, подошли ко мне двое журналистов и спрашивают, что, по моему мнению, все это означает, а я им ответил: это, мол, означает, что они сели в лужу и долго еще будут в ней сидеть. Но до них и тогда ничего не дошло. Дэнни О’Коннор как раз оказался рядом, и Кэти тоже — Хант все еще пожимал руки избирателям, он колесил по штату до позднего вечера, пока не закрылись все избирательные участки до последнего,— а когда газетчики, так и не избавившись от своего недоумения, повернулись и ушли, Дэнни, помню, махнул эдак брезгливо рукой, будто мусор вытряхивал.

«Вот болваны,— говорит,— потеряли из-за моих фильмов работу, и до сих пор им невдомек».

Кэти обняла его и прижала к себе.

— Ах ты, рыжая образина,— говорит,— неужели и вправду мы выиграем? Неужели наша взяла?

Ну мог ли Дэнни пропустить такой случай? На то он и был Дэнни, но по счастью рядом стоял я, и он другой рукой облапил за плечи меня да стал тискать нас обоих как медведь. «Ребятишки,— говорит,— а в Белом доме девочек много?»

Память Моргана все продолжала прокручивать воспоминания: вот они едут в тишине среди снегов, при лунном свете белеют стволы берез, мелькают фермы, сараи, промерзший до дна пруд, и снова лес, заметенный снегом. Выборы наконец кончились, избирательные пункты закрылись, Хант, пожав на прощанье руки целой толпе избирателей, которые вышли на темную вечернюю улицу его провожать, возвращался к себе в гостиницу, и проехать им предстояло много миль.

Вез их молодой адвокат, который помогал им проводить агитационную кампанию; рядом с адвокатом сидел репортер местной газеты — единственный, кто, кроме Моргана, писал отчеты о последней поездке Ханта,— сдержанный, немногословный человек, знавший о своем штате столько, сколько Ханту с Морганом и не спилось узнать.

— Ну как, я победил? — допрашивал его Хант.

— Угу.

— А если перевес незначительный, могут они передернуть?

— Перевес значительный.

— Так почему же вы, Эйб, черт вас возьми, не напишете об этом? — спросил молодой адвокат с запальчивостью.

— Наша газета против этой кандидатуры.

Морган засмеялся:

— Вот это, я понимаю, редактор!

Хант сидел сзади, рядом с Морганом, бессильно откинувшись на спинку,— огромный и нескладный в темноте.

— Я тоже думаю, что перевес значительный. Иначе они передернули бы непременно.

— Угу.

Морган подумал, сколько же среди его собратьев по перу таких вот Эйбов — безвестных, обделенных, неутомимых.

— Теперь уж им вас не остановить. Сенатор Андерсон…— Молодой адвокат быстро обернулся.— Мне хотелось бы работать с вами и дальше. Может, возьмете меня? Я готов делать, что угодно. И платить мне не обязательно, я кое-что скопил.

— Ну, конечно, я сегодня же скажу Мэтту Гранту. Спасибо вам, помощники мне нужны, и чем их будет больше, тем лучше.— Огромная тень зашевелилась, раздался тихий, усталый вздох.— Знайте, меня и вправду не остановят.— Морган с трудом разбирал слова Ханта.— Но путь предстоит долгий.— Он помолчал.— Очень долгий.

Когда они приехали, Эйб сразу же ушел к себе в редакцию, молодой адвокат стал искать место, где поставить машину, а Хант с Морганом вошли в старую, скрипучую кабину лифта, где пахло рыбой, и, поднимаясь навстречу праздничному шуму, который уже несся из его штаб-квартиры, Хант неожиданно сказал: «Прежде меня это больше обрадовало бы. Уж очень все стало сложно. Столько денег угрохали. И столько людей связывают с нами свою судьбу, как вот этот малый, которому и денег не надо, он, видите ли, будет жить на свои сбережения».

— В конце концов и он с вас свое стребует,— сказал Морган,— можете не сомневаться.

Хант посмотрел на него близорукими глазами, в которых таилась бесконечная усталость. Лифт дрогнул и остановился. Хант снял очки, потер рукой глаза.

— Если б человек мог справиться со всем в одиночку,— сказал он, когда раздвинулись створки, за которыми победителя ожидало торжество,— насколько все было бы лучше.

— Вы извините, мистер Грант,— сказал Джоди, появившись на пороге Хантова кабинета.— Миссис Андерсон просит вас подняться к ней на несколько минут, если вы свободны.

— Доложи, что здесь Данн,— сказал Морган.

— Она знает.— Зеленые стекла медленно, с вызовом обратились к Моргану, потом отвернулись.

Мэтт Грант быстро вышел из кабинета.

— Но я вот чего не пойму,— сказал Гласс, переводя взгляд с одной фотографии на другую,— если Андерсон был так замечателен, как вы его расписываете, в интересах его противников было смириться и встать под его флаг. Почему же они этого не сделали?

— Потому что не были уверены в его победе,— ответил Данн.— Уж если кто по-настоящему злопамятен, так это политические вожаки, а Андерсон, когда расправился с Хинменом, поднял руку на всех, и прощать ему этого они не собирались. Простое оскорбление они еще могли бы проглотить, но пойти за каким-то выскочкой, которых! к тому же столкнул их лбами? Это было бы уж слишком, и они решили показать всей стране, кто истинный хозяин положения, иначе им потом не удержать своих людей в повиновении. Но главное, они не были уверены в Андерсоне. Они его не знали. Он был сам по себе и ни у кого из них не просил помощи. Что он будет делать, кого примет, кого отстранит? Об этом они не могли даже гадать. Политические деятели предпочитают играть наверняка, а с Андерсоном все было как в тумане. Когда же они увидели, что у него есть реальная возможность победить, то перепугались еще больше. Да и я вместе с ними.

— Надо полагать, вы тогда здорово перепугались,— сказал Чарли Френч,— потому что если и был когда человек, похожий на победителя, так это Хант Андерсон на первичных выборах в первом штате. Следующие выборы проходили в нашем штате, вы, наверно, помните, и когда Хант приехал проводить кампанию к нам, он уже вознесся на гребне успеха.

Я в то время был мелким репортеришкой в отделе местных новостей, не то, что наш прославленный Рич, но уже тогда я мечтал о лаврах знаменитого политического обозревателя и, кажется, отдал бы правую руку, только бы мне поручили писать об Андерсоне. Я готовился к этому заданию день и ночь, прочел все, что только мог найти, но у нас в газете был один подхалим, близкий к редактору, который считал себя вторым Уолтером Уинчеллом, и, конечно, задание получил он. Да что там, мне было не привыкать. По-настоящему мне удалось написать об Андерсоне один-единственный раз — редакторский любимчик простудился и меня послали вместо него. Однако этот один-единственный раз оказался решающим.

После той грандиозной победы Ханта на первичных выборах его противники, помнится, изменили тактику. Задал тон президент: он сказал, что первичные выборы — пустозвонство, и они все стали петь с его голоса. Конечно, вице-президента они против Ханта Андерсона не выпустили ни на первичных выборах в нашем штате, ни где бы то ни было, да и никого другого не выпускали, по они хором твердили, что первичные выборы ничего не значат, ничего не доказывают и не решают, а уж вот на предвыборном съезде партия изберет истинно демократическим путем кандидата, которого по праву можно будет назвать всенародным. Однако пакостили они Андерсону во всех штатах, как только могли.

У нас они выставили фиктивным кандидатом губернатора, и его, конечно, поддерживала партийная верхушка штата и вашингтонские деятели. Словом, все крупные шишки. Андерсон для начала сделал то же, что и в первом штате: опубликовал список никому не известных имен, стал обличать воротил и крутить фильмы по телевидению. Впрочем, чего ради я вам это рассказываю, вы все лучше меня помните.

— Я-то нет,— возразил Морган.— Я очень недолго пробыл с Хантом в этом штате.

Потому что, подумал он с неудержимой горечью, именно тогда из-за этого сумасшедшего чуть не полетело к чертовой матери все, даже их брак с Энн, но не надо сейчас бередить себя.

— Все тогда считали,— сказал Френч,— что губернатору посулили второе место среди претендентов, если он победит на первичных выборах как кандидат своего штата и нокаутирует Андерсона. Губернатор знал штат лучше, чем Андерсон, но, с другой стороны, штат его тоже знал, и в роли кандидата на пост президента он мало кому нравился. Так что в начале игры шансы у обоих оказались более или менее равные.

Губернатор был убежден, что побеждает на выборах тот кандидат, который бьет противника по самым незащищенным местам, и потому, не раздумывая, набросился на Андерсона. Какое право имеет этот проходимец шляться здесь со своим саквояжем и выступать против избранника народа, любимого сына штата? Андерсон же знай гнет свою линию — обличает крупных воротил, пожимает руки избирателям, показывает им фильмы Дэнни. Он уже приобрел порядочную известность — ну как же, тот самый Андерсон, который положил на обе лопатки Хинмена и взял верх над вице-президентом; и к тому времени многие начали думать, что президентское кресло ему, пожалуй, и достанется, хотя я, честно говоря, никогда в это по-настоящему не верил. Но надо, между прочим, учесть, что наш штат не очень-то жалует кандидатов, которых ему навязывают сверху,— причин для этого у нас более чем достаточно. Что же до вице-президента, то после выборов в том первом штате ореол его слегка потускнел, ну а Бингем — эту старую развалину никто всерьез не принимал. Единственный, кто мог бы с Андерсоном соперничать, был старый либерал Старк, но он на первичных выборах в нашем штате не баллотировался.

— Да и в других штатах тоже,— сказал Данн.— Потому что положение у него было шаткое и он не хотел рисковать. У него было имя, были средства и поддержка, и стоило ему согласиться выставить свою кандидатуру, под его знамена сейчас же встала бы вся гвардия Хинменовых либералов — люди, которые не считали, что слово президента — закон, и достаточно серьезно относились к выборам, чтобы поддерживать вице-президента. Кое-кто из них, вероятно, охотно согласился бы стать на сторону Андерсона, не расправься он тогда с Хинменом. Так что в конгрессе у Старка нашлось бы довольно много сторонников, но при его благопристойных манерах, длинном лице индийского брамина и северном выговоре соваться на первичные выборы не стоило, да еще притом, что пришлось бы соперничать с Хантом. Если он где и мог чего-то добиться, так только на предвыборном съезде, если сумел бы обработать делегатов в свою пользу да склонить на свою сторону президента. Или надо было согласиться на пост вице-президента.

— У меня все это уже потускнело в памяти,— сказал Френч,— отчетливо я помню лишь то, что происходило в нашем штате. Понять не могу, как Андерсон тогда с ног не свалился — ведь он баллотировался одновременно в стольких штатах, а выборы проходили то в одном конце страны, то в другом. Помню, один штат выпустил против Ханта какого-то конгрессмена, ко-корый не был даже выдвинут как кандидат. А в другом ему противопоставили целый список громких имен, но чьи это кандидаты, сказано не было. Разумеется, и Старк, и вице-президент могли в любую минуту заявить, что они не баллотируются, потому что ни тот, ни другой до окончания первичных выборов не выдвигали открыто своих кандидатур. Так что если кто и мог пострадать во время предвыборной борьбы, то лишь Хант, потому что он единственный не имел права уклониться. Он должен был принимать бой всюду и всюду победить. И вот однажды, когда Андерсон уехал в какой-то другой штат, наш дурак губернатор решил воспользоваться его отсутствием. Выступая по телевидению, он заявил, что приготовил для кандидата-проходимца двадцать вопросов, вытащил из кармана листок и тут же все эти вопросы отбарабанил — ни дать ни взять спортивный комментатор, ведущий репортаж о встрече боксеров-тяжеловесов. Ему бы, кстати, роль такого комментатора очень подошла, в самый раз по его способностям. Всю эту галиматью я, конечно, не запомнил, но восстановить ее хотя бы отчасти нетрудно. Первый вопрос звучал примерно так: «Почему вы решили, что граждане нашего прекрасного штата сочтут вас достойным кандидатом в президенты на основании одной лишь вашей молодости и неопытности?» Дальше шло и того хуже. Были, помнится, среди вопросов и такие: «Намереваетесь ли вы во время нынешней кампании пользоваться теми же маккартистскими приемами шантажа и клеветы, какими погубили губернатора Хинмена?» — и: «Можем ли мы после ваших нападок на партийных лидеров ожидать, что после выдвижения вашей кандидатуры на съезде вы не предадите свою партию?» И вот, выпалив один за другим все двадцать вопросов, губернатор гордо выпятил брюхо и рявкнул в микрофоны: «Ну, если этот «саквояжник» посмеет вернуться к нам в штат, я потребую, чтоб он первым делом ответил мне на мои вопросы!»

И надо же было случиться, чтоб редакция поручила мне написать об Андерсоне именно в тот день, когда он вернулся в наш штат. В аэропорту собралась огромная толпа газетчиков и сторонников Ханта, повсюду были натыканы телевизионные камеры. Играл оркестр какой-то частной католической школы — губернатор нагнал такого страху на директоров государственных школ, что представителю Андерсона, которого он послал заранее, не удалось залучить ни одного из их оркестров. Ходили слухи, что полиция штата будет чинить препятствия Андерсоновой автоколонне, и я доподлинно знал, что губернатор отдал всем служащим государственных предприятий штата негласное распоряжение — покуда Андерсон здесь, без самой уважительной причины с рабочего места не отлучаться.

Понятное дело, некоторые считали, что Андерсон здесь только зря время потеряет, лучше ему сразу же податься в другой штат, причем даже кое-кто из его самых рьяных сторонников так думал; но стоило мне в то утро увидеть Ханта в аэропорту, едва он вышел из самолета, как я понял: никуда он отсюда не уедет. Он стоял и махал встречающим своей длинной рукой, а в другой руке держал огромный — я в жизни таких не видывал — яркий саквояж.

— С того дня саквояж и стал эмблемой его предвыборной кампании,— сказал Морган.

Френч залпом выпил виски.

— Вы, конечно, тоже были там?

— Нет,— сказал Морган,— неотложные дела помешали.

Да, неотложные, будь они трижды прокляты; он сидел дома четыре дня кряду, с утра до вечера и с вечера до утра, и каждую минуту ждал, что зазвонит телефон, или придет письмо, или отворится дверь, взорвется бомба замедленного действия, настанет конец света, сидел, глядя на строчки, кое-как напечатанные заглавными буквами, которые жгли его глаза, его мозг, как раскаленное железо. РИЧ, Я ДОЛЖНА КОЕ-ЧТО ПОНЯТЬ. НЕ СЕРДИСЬ. ПОЗВОНЮ ИЛИ НАПИШУ. ДЛЯ МЕНЯ ЭТО ВОПРОС ЖИЗНИ И СМЕРТИ. ЭНН.

— И конечно, толпу этот саквояж привел в восторг,— продолжал Френч.— А телекамеры сразу на него нацелились. Андерсон поднялся на маленькую трибуну, которую ему приготовили заранее, и распорядитель представил его публике, а в это время десятка два женщин раздавали толпе значки — миниатюрные саквояжи такого же цвета, как Андерсонов, и безо всякой надписи. Потом все смолкли, и Андерсон постоял еще с минуту в тишине, держа обеими руками свой саквояж.

— Что ж, друзья,— наконец проговорил он, будто только сейчас нашел нужные слова,— я рад, что такое множество граждан вашего прекрасного штата не возражает против моего возвращения к вам.

Тут все засмеялись и захлопали — слова Андерсона словно бы их объединили, ведь американцам так важно, чтоб их что-то объединяло, будь то школа, в которой они учились, университет или даже такое расплывчатое и бесформенное понятие, как штат. Наверно, это потому, что уж очень мы разъединены.

— Я с удивлением узнал,— продолжал Андерсон,— что ваш губернатор считает штат, в котором вы все живете, чем-то вроде клуба для избранных, как тот клуб, к которому сам он принадлежит вместе с другими местными банкирами.

Кто-то из помощников Ханта потрудился на совесть и основательно изучил противника. То, что губернатор — член клуба, в котором состоят финансовые и политические воротилы, причем евреев туда на выстрел не подпускают, стало известно, еще когда он баллотировался в губернаторы, но никому до сих пор не удавалось использовать это как козырь против него в предвыборной борьбе.

— Или, может быть, он полагает, что раз вы доверили ему эту высокую должность, теперь он имеет право делать то, до чего простые люди вроде нас с вами никогда бы не додумались,— позволяет себе решать, кому дано право приезжать сюда и говорить с народом о насущных нуждах, а кому не дано.— Андерсон поставил саквояж перед собой на трибуну. Толпа разразилась возмущенным ревом и свистом.

— Но вы не признаете за ним таких полномочий, и я тоже не признаю.— Толпа снова засвистела и затопала ногами.— Вот против этого-то я и выступаю — и в вашем штате, и во всех других. Да какой же он избранник народа? Он-то это знает. Не хуже нас с вами. Он — марионетка, которую здесь поставили вместо вице-президента, и во всем покорен Белому дому.— Именно так он и сказал, слово в слово, это мне врезалось в память.— Но мы не позволим этим самозваным заправилам и вождям указывать нам, за кого мы должны голосовать.

Толпа орала и бесновалась, а он открыл саквояж, повозившись немного с замком, извлек оттуда лист бумаги и поднял его высоко над головой.

— Друзья, мне передали список вопросов… их здесь ни много, ни мало двадцать.— Снова хохот, крики, свист.— Я изучил их, покуда летел сюда, и пришел к выводу, что все они в конечном итоге сводятся к следующему: «Сенатор Андерсон, это правда, что вы бьете свою жену?»

Раздался хохот — это было и в самом деле смешно, а когда хохот умолк, Андерсон снова поднял над головой листок с вопросами.

— На все это можно дать только один ответ: друзья, вот моя жена… Кэти, поди сюда.

И она взбежала по ступенькам к нему на трибуну, в руке у нее были розы, она приветственно махала людям, и если раньше толпа ликовала, то теперь при виде ее все просто обезумели. Кэти была такая красотка, с такими ножками, с такой фигурой, что даже дураку было ясно: ей, конечно, от Андерсона многое достается, но уж, во всяком случае, не побои. И вот толпа ревет и беснуется, а они оба стоят рядышком и машут. Я поглядел на телекамеры, и будьте уверены: красные глаза объективов горели все как один. Ага, значит, губернатор все это видит, ничего не упустит.

— Ваш губернатор требует, чтоб я немедленно ответил на его вопросы,— продолжал Андерсон, когда толпа утихомирилась.— Пускай посмотрит на Кэти, друзья, лучшего ответа я ему дать нс могу. Но, видно, ему этого недостаточно, он все равно хочет навязать нам свои правила игры, как хочет по своей прихоти решать за вас, что вам можно делать, а чего нельзя. Ну что ж, я все это обдумал и пришел вот к какому выводу: он хочет, чтоб я ответил на его вопросы — прекрасно, я сейчас отправлюсь в Капитолий и дам ему ответ, какого он заслуживает!

Тут все завопили, как бесноватые — толпа ведь всегда такая,— а уж когда они услышали, что он приглашает всех с собой к губернатору, началось форменное светопреставление.

— Я этой истории не слыхал,— сказал Данн,— но она вполне в духе Андерсона. Во всяком случае, одному он нас всех научил: не уклоняться от опасности, не прятаться, а идти ей навстречу, как шел он сам. Так по крайней мере нам казалось. Ведь с тех пор, как появилось телевидение, важно не то, что человек делает и говорит, а какое он производит впечатление, и Андерсон был первый крупный политический деятель, кто это понял.

— Но с губернатором ему в тот день повидаться так и не удалось,— сказал Френч,— и вовсе не потому, что он не больното добивался встречи. Во-первых, они потеряли уйму времени из-за нерасторопности священника одной из местных епископальных церквей, который взялся организовать это дело. Когда автоколонна тронулась в путь, половина толпы уже разошлась, а так как полиция их, конечно, не эскортировала, пришлось ползти по улицам в потоке машин и подолгу стоять у каждого светофора. Кстати, после этого случая Андерсон всегда отказывался в нашем штате от полицейского эскорта и непременно объяснял почему: он не хочет мешать движению и задерживать пешеходов лишь для того, чтоб скорее проехать самому. Ну, и конечно, губернатор рядом с ним выглядел дурак дураком: он-то всегда ездил в сопровождении десятка мотоциклов с завывающими сиренами.

В тот день Андерсон добирался до Капитолия больше часа, и, когда автоколонна остановилась на площади, с ними осталось всего десятка полтора машин да автобус с журналистами, репортерами и помощниками Андерсона. Но все равно их в общей сложности было не меньше сотни, и когда Андерсон со своей когортой стал медленно подниматься по длинной лестнице Капитолия — телевизионщики воспользовались этим и установили камеры наверху — горстка жирных, ленивых полисменов уже была бессильна что-нибудь сделать. Что это были за полисмены, вы знаете: двоюродные братья и зятья важных персон, которым удалось-таки пристроить своих никчемных родственничков к государственной кормушке. Один чуть не целую милю размахивал своей дубинкой перед уполномоченным Андерсона, но толпа двинулась прямо на него и беспрепятственно вошла в вестибюль, а туристы, которые в это время осматривали здание, либо поспешили улизнуть, либо присоединились к шествию.

Мы громко протопали по коридору к губернаторскому кабинету, причем фоторепортеры со своими камерами все норовили забежать вперед, газетчики выкрикивали Андерсону вопросы, задние ряды напирали на передние. Толпа была настроена вполне миролюбиво, хоть и возбуждена, а это всегда опасно. Возбуждение каждую минуту может перейти в ярость, и я боялся, как бы кого не затоптали. Что говорить, мы то и дело попадаем в оборот и похуже. Просто не понимаю, что сейчас творится с людьми, они только и знают, что демонстрируют и маршируют. Я всего лишь репортер, а не политический обозреватель, не то, что Морган, но, проведя тогда день с Хантом Андерсоном, я впервые почувствовал, как эти шествия затягивают.

Андерсон шагал впереди, возвышаясь над толпой, так что даже идущим в самом хвосте было видно его голову. У кабинета губернатора он выступил вперед, повернулся к толпе, поднял руки и крикнул — что именно, я не разобрал, может, просто: «Подождите минуту!» Как бы то ни было, его призыв, а главное, воздетые руки мгновенно подействовали на людей. Все остановились и умолкли. Так что если вам кто-то скажет, что Хант Андерсон не обладал магнетизмом, не верьте ему.

— Давайте-ка потише, друзья,— сказал он,— и прошу вас не напирать, иначе вы ничего не услышите.

Тишина настала мертвая, ну прямо как в церкви. Первыми в дверь приемной вошли телевизионщики, согнувшись под тяжестью своей аппаратуры, и звукооператоры, потом Хант и распорядитель, а за ними проскользнули некоторые из репортеров. Я стоял возле самой двери, но тут один сукин сын из телеграфного агентства оттеснил меня своей толстой задницей и пролез вперед, хотя по коридору он все время шел позади меня. Так что видеть я ничего не увидел, зато слышал каждое слово. «Мы хотим повидать губернатора»,— говорит Андерсон. В ответ раздалось ворчание. Мы, местные, сразу догадались, что ворчание это исходит из уст Каппи Уэбба — губернаторского административного помощника, который на самом деле ворочал мозгами за-место своего хозяина, хоть и не больно много было их у него самого. Каппи служил уже при третьем не то четвертом губернаторе и, по слухам, перед началом предвыборной кампании предупреждал Вашингтон, что делать ставку на губернатора значит наверняка проиграть, а однажды после обеда, куда пригласили журналистов, которые подвизаются в Капитолии, когда все, по обыкновению, напились вдрызг, да и Каппи основательно налакался, я собственными ушами слышал, как он говорил про губернатора, что это совершеннейшая дубина: поручи ему продать девку матросам, и то не сумеет. Сам-то Каппи был не дурак и не трус, может, даже не такой уж и подлец, любой репортер, который имел с ним дело, подтвердит, что перед тем, как солгать, Каппи обязательно намекнет об этом, чтоб никто не принял его слова за чистую монету да не попал впросак.

— Итак, вы говорите, губернатора нет? — донесся до меня голос Андерсона.— Ну что ж, подождем, пока он вернется.

Каппи снова заворчал:

— Он сегодня уже не вернется.

— Не вернется? Но вот же его расписание на сегодня,— говорит Андерсон,— тут у него назначены деловые встречи в этом самом кабинете, где мы сейчас находимся.

Но Каппи был не из тех, кто пасует перед очевидностью:

— Расписание иногда приходится менять.

— Тем не менее мы подождем,— сказал Андерсон.— А где он сейчас?

Каппи откашлялся оглушительно и хрипло, будто бульдозер заскрежетал.

— В университете. На заседании ученого совета.— Университет был на юге штата, в двух часах езды от столицы. И все отлично знали, что губернатор посещает заседании совета только в те дни, когда бывает футбольный матч между университетскими командами.

— Это мероприятие у него на сегодняшний день не запланировано.— Хант слегка повысил голос, и среди толпы в коридоре пробежал шепот, что губернатор дал деру по пожарной лестнице.— Что же это у вас здесь за порядки?

— Мы, сенатор, не связываем себя железными путами, как иные,— проворчал Каппи.— Мы проявляем гибкость.

— По-вашему, это гибкость — удрать на другой конец штата, зная, что мы идем к нему, чтоб ответить на те самые вопросы, которые он же и задал?

— Вы, сенатор, видно, даже не представляете себе,— невозмутимо ответил Каппи,— на какую гибкость мы способны.

Позднее Каппи признался одному из репортеров, с которым водил дружбу, что пытался отговорить губернатора от этой дурацкой выходки с двадцатью вопросами, но тот уперся, как осел. Ну, а уж когда каша заварилась, он решил спровадить губернатора через задние двери — все меньше сраму, чем допустить его встречу с Хантом Андерсоном лицом к лицу перед объективами телекамер. «Андерсон ощипал бы его так, что полетели бы пух и перья»,— сказал Каппи репортеру, по он, Каппи, этого не допустил. Операторы с телекамерами стали выходить из кабинета, толпа подалась назад, и я, воспользовавшись этим, от души всадил локоть под ребра этому толстозадому сукину сыну из телеграфного агентства. Андерсон встал в дверях, загородив собою весь проем.

— Что ж, друзья,— сказал он спокойно, не повышая голоса, но так, что каждое его слово было слышно в самом дальнем конце коридора,— видно, придется мне отвечать на эти двадцать вопросов заочно.— Я думал, сейчас стены рухнут — такой раздался хохот и шум.— Ну, ладно, пойдемте отсюда подобру-поздорову, не будем людям мешать — они ведь работают, а телеоператоров пригласим с собой и будем вести игру по своим правилам.

Представляете, какой материал я принес в редакцию в тот единственный день, когда получил задание написать об Андерсоне. Мою статью тиснули на первой полосе — ну как же, эдакая сенсация, и что там Каппи ни говори, я до сих пор убежден: именно в тот день Андерсон и обеспечил себе победу у нас на первичных выборах. Вечером весь штат смотрел, как он, стоя на ступеньках Капитолия, отвечает на вопросы губернатора, а губернатора нет и в помине. С тех пор куда бы Андерсон в нашем штате ни приехал, кто бы ни собрался его слушать, Андерсон обязательно ставил рядом с собой пустой стол, открывал саквояж, вытаскивал оттуда листок с двадцатью вопросами и приглашал губернатора прийти и занять место — сейчас он, Андерсон, ответит на его вопросы и скажет правду, чистую и крепкую, как виски.

Но губернатор, понятное дело, ни разу не явился. Каппи решил, что так лучше, и Андерсон говорил: «Ах да, он же проявляет гибкость». Не знаю, что скажете вы, знатоки, вам, конечно, виднее, но, на мой взгляд, тягаться с таким противником нет никакой возможности.

— Правильно, черт возьми,— подтвердил Морган.— А что случилось с тем подхалимом, который упустил такой богатый материал?

— Он сейчас в главной редакции.

— Ну и ну,— сказал Гласс,— вот я послушал вас и начинаю думать, что ваш Андерсон был гениален: изобретателю колеса не уступит.

Да, в то время многие начали это понимать, подумал Моргал, весь погруженный в прошлое, которое в этих стенах было живее настоящего, живее Гласса, вертящегося среди фотографий. Да, многие тогда начали это понимать, а тем, кто приглядывался к Андерсону внимательно, становилось также ясно, что он сжигает один за другим все мосты и углубляет разрыв между собой и партией. Сначала он выступил против Хинмена, потом против вице-президента, потом против этого болвана губернатора, да еще все время вел жестокую войну с крупными воротилами.

Даже сейчас Морган считал, что другого пути у Андерсона не было, но за свой успех в предвыборной кампании он заплатил дорогой ценой: все поняли, что Хант рассчитывает только на поддержку народа и потому восстал против принципов и установлений, на которых зиждется традиционная политика демократического государства, и бросил вызов людям, проводящим эту политику. А таких людей — Морган понимал это уже тогда — пуще всего на свете страшит мысль, что простые смертные могут ниспровергнуть их принципы и установления,— именно это и произошло бы, победи на выборах Андерсон. Так, во всяком случае, всем казалось. И борьба с каждым днем разгоралась все ожесточенней.

Она была такой тяжкой, что это начало сказываться даже на Ханте Андерсоне. Когда Морган той весной наконец вырвался из Вашингтона и прилетел к Андерсону на Юг, он увидел, что Хант словно бы еще больше ссутулился, на висках прибавилось седины, а в углах губ залегла усталость, и усталость глядит из добрых близоруких глаз.

— Что вы делаете в этом захолустье? — спросил он Андерсона, надеясь, что вопрос прозвучит шутливо.— Здесь вам Джо Бингема не одолеть. Здесь его сам господь бог не одолеет.

Андерсон мрачно хохотнул — в последнее время у него появилась такая привычка. Они с Морганом провели все утро на пыльных, раскаленных улицах какого-то захолустного городишки, жители которого глядели на протянутую к ним руку Ханта с угрюмым недоверием, и теперь ехали (когда Морган потом вспоминал предвыборную кампанию, ему прежде всего вспоминалось, как они с Хантом Андерсоном едут куда-то, поместившись рядом на заднем сиденье автомобиля) в соседний городок, наверняка такой же душный и безотрадный и, уж конечно, не менее враждебный, где их ждали к завтраку в Клубе деловых людей.

— Я не победы добиваюсь,— ответил Андерсон.— Все уверены, что я проиграю, а проиграть Джо Бингему в его цитадели не так уж и обидно. Но коль скоро я пошел против партийных лидеров и против власть имущих и заведомо обрек себя на поражение, я должен помериться с ними силами во всех штатах, особенно на Юге. Сын Старого Зубра выступает сейчас в роли рыцаря без страха и упрека.

— Пока этот рыцарь без страха и упрека сражается в жалкой дыре с ветряными мельницами, в Вашингтоне провалят его законопроект о школах для детей сезонников,— сказал Андерсон снял очки и потер усталые глаза.

— Я поеду на его обсуждение. Пока еще мы в седле.

— Обсуждение и голосование — это еще далеко не все. Вам нужно быть там сейчас. Мэтт, конечно, готов костьми лечь, но Мэтт — это одно, а вы — совсем другое. Одному ему не собрать большинство.

— Я ведь не на курорт уехал,— сказал Андерсон, сдерживаясь.— У человека, выставившего свою кандидатуру в президенты, немало обязанностей, так, во всяком случае, написано в учебнике гражданского права, по которому меня когда-то учили.

— И что же, вы собираетесь пожать руку всем гражданам Соединенных Штатов?

Машина мчалась по разбитому асфальтовому шоссе. На тощих пастбищах за изгородями из колючей проволоки паслись тощие коровы.

— В прошлом году мы добились медицинской помощи для сезонников. Определили права и обязанности артельщиков и добились кое-каких мер в области социального обеспечения. Я потратил на это очень много времени, Рич.

— А теперь надо потратить столько же на реформы в сфере образования.

— Да разве я сам этого не понимаю? — Голос Андерсона даже сорвался от гнева, по Морган знал, что сердится Хант не на него.— Ведь не могу же я разорваться на части. И уж если на то пошло, президент может сделать для сезонников больше, чем сенатор. Я пытался втолковать это Адаму перед отъездом, но он не согласился со мной.

— Я сказал это вам не в укор.

— Да нет, вы правильно сказали.— Андерсон снова потер глаза.— Знаете, я тут как-то задумался, а по каким, собственно, поводам ведется предвыборная борьба?

— Неограниченная власть крупных воротил — это главное.

— Так и президент сказал. Он был прямо-таки счастлив, что я за них взялся. Сказал — это единственное, на чем я могу сыграть. Но ведь не из-за одних же воротил я принял на себя все эти муки, терплю все это лицедейство, эту мышиную возню? Ведь в мире столько важных нерешенных проблем, столько проблем у нас, в Америке, мне хочется говорить с людьми о них — я даже думаю, что сумел бы часть этих проблем решить, стань я президентом,— и все-таки я каждый раз скатываюсь все на ту же дорожку: я-де против воротил, я-де защищаю интересы народа. Мне иной раз начинает казаться, что я и в жизни такой же кретин, как в о’конноровских фильмах, ей-богу. Я сам уже себя не узнаю, не понимаю, что я делаю и зачем.

— Вы просто устали, вам надо отдохнуть.

— Некогда мне отдыхать. Я должен сделать так много, а времени осталось так мало.

— Да ведь пока все идет хорошо. Дайте себе денек-другой передышки, отоспаться, и жизнь покажется вам менее мрачной.

Нет, не поможет Андерсону отдых, Морган-то это понимал, по он видел, что другу сейчас нужна поддержка.

А может, нужно было совсем другое, подумал он, прислушиваясь к голосу Гласса с его репортерскими интонациями и глядя, как на лужайке перед домом расставляют столы, может, во мне просто взял верх газетчик, который не мог допустить, чтобы Хант замолчал. Так это было или не так, поди разберись, когда привычка въелась столь глубоко. Ведь в том и суть всякой профессиональной привычки, что она позволяет делать знакомое дело, совершенно о нем не думая.

— Не надо обманывать себя.— Андерсон сидел развалясь, его колено уперлось в спинку переднего сиденья.— Мне все время приходится подгонять своих людей. Им кажется, что раз мы победили на первичных выборах в нескольких занюханных штатах, успех нам обеспечен. Я сейчас как будто иду впереди, но ведь никто, кроме меня, в этом состязании не участвует, а как говаривал Зеб Ванс, если лошадки не скачут, их и не обгонишь. На Джо Бингема никто не клюнет. Старк — осел, каких мало. Вице-президента поднимают на щит до поры до времени, пока не нашли более или менее подходящего кандидата. Скажем, такого, как Эйкен.

— Эйкеп вполне на месте,— согласился Морган.— С должностью губернатора он справляется, но никто при виде его особого восторга не выказывает.

— И все-таки они выставят Эйкепа, помяните мое слово. Сравните его с остальными — право же, он на голову выше их всех, и с ним мне так просто не справиться. Кстати, вы знаете, что президент пытался воскресить Хипмена?

— Я слышал, он же сам его и похоронил.

— Да, после того, как лидеры движения за гражданские права его прикончили. Но, судя но опросам общественного мнения, он шел вторым, сразу же после Неизвестного Кандидата. Они даже этого сукина сына готовы были принять, лишь бы от меня избавиться, да вовремя разглядели, что ему место только на свалке.

— Эйкена за пределами его штата почти не знают. Если они не в состоянии найти что-нибудь получше, ваши дела идут успешней, чем я думал.

Хант снова хохотнул — все так же хрипло и безрадостно.

— Спасибо. Как Энн?

— Да ничего как будто.

Хант вздохнул.

— Дома вас ждет такая красотка, а вы вот со мной по стране мотаетесь. Ей-богу, Рич, в вашей шкале ценностей что-то сместилось.

— Да ведь и у вас дома осталась не сказать чтоб уродина.

— Господи, разве Кэти бывает дома? Я, например, не имею ни малейшего представления, где она сейчас, не знаю даже, в каком штате. Она еще глубже меня втянулась в это дело.

— Вас-то с ней никто не неволит, а вот наш брат-репортер таскайся за вами по долгу службы.

Уныние Ханта передалось Моргану. Мне в те дни самому уныния было не занимать, подумал Морган, поднося к губам стаканчик с водкой. Когда Андерсон спросил его об Энн, он даже вздрогнул, но тут же сообразил, что Хант ведь ничего не знает, он слишком давно уехал из Вашингтона и слишком много сил отнимает у него предвыборная кампания. Впрочем, почти никто этого не знал. Энн так упорно чуждалась всего, чем он жил как газетчик, что его вашингтонские коллеги-журналисты и политические деятели ни в то время, ни позднее ничего не могли сказать о ней — они иногда с ней встречались, обменивались ничего не значащими фразами, но и только.

Андерсон не ответил на последние слова Моргана.

— Помните того юного адвоката, который сопровождал нас после первых выборов? Мы ехали вместе в машине и он попросился работать со мной? А вы еще сказали, что рано или поздно он с меня свое стребует?

— Уверен, что я оказался прав.

Водитель сбавил скорость — они въезжали в город, где Ханту предстояло выступать. Старые панельные дома и пустые раскаленные улицы выглядели злобно, беспощадно, не давая спуску тем, кто жил не здесь.

— Насчет него, может быть, вы как раз и не правы — таких, как он, сейчас очень много, я встречаю их в каждом штате и уже сбился со счета. Но о том, что вы тогда мне сказали, я много думал.— Андерсон зажмурился, точно ему было невмоготу глядеть еще на один город.— Ведь так оно и есть, правда? Никто ничего не делает даром. Так было во времена Старого Зубра, так все осталось и посейчас.

— И навсегда останется,— сказал Морган.

Он все еще думал об Энн. Когда-то он ни на минуту не переставал думать о ней, не переставал к ней тянуться, было и такое время. Если бы я только знал, о чем она тоскует, подумал он, наверное, я сумел бы ей помочь. А все было просто и объяснимо, она сама могла бы ему это объяснить, ведь в тот день, когда она вернулась и он спросил ее пересохшими губами: «Так что же ты искала, Энн, скажи мне?» — ответила же она ему с уклончивой и жестокой откровенностью:

— Надеялась, что наконец случится то, чего я ждала. Но ничего не случилось.

И по выражению ее точеного лица, ее холодных, неприступных глаз он понял, о чем она говорит. Она надеялась, что испытает то, чего никогда не испытывала с ним и чего ей никогда — она была в этом убеждена — не суждено испытать.

— Куда бы я ни приехал,— говорил Андерсон,— к кому бы ни обратился, все в конце концов начинают от меня чего-то требовать. Текстильщикам нужен сбыт, нефтяникам нужны разработки в открытом море, плантаторам, выращивающим хлопок, нужны более широкие кредиты, а скотопромышленникам — отмена всяких ограничений. Негры требуют работы, а белые — школ и жилых кварталов только для белых. Стальные тресты требуют повышения цен, а крупные акционеры — снижения налогов. Магнаты еще куда ни шло, с ними я, наверно, кое-как справился бы, но ведь и простые смертные тоже чего-то требуют, все без исключения. На днях какой-то чудак попросил меня выхлопотать для него место директора местной почты, других я должен устраивать таможенниками на мексиканской границе. Рабочим оборонных предприятий нужны выгодные контракты, а государственным служащим — повышение зарплаты. Я победил на первичных выборах в нескольких штатах, и потому меня уже сейчас бомбардируют требованиями проложить шоссе, построить мост, дамбу, очистительные сооружения, новые конторы, подробно изложить свою программу, обещать кое-кому должности в Аннаполисе, а одна делегация обещает стоять за меня до конца, если я в свою очередь дам обещание, что позволю военно-воздушным силам построить новый бомбардировщик — разумеется, в их штате. Газетам каждый день подавай сенсацию, телевидению — интервью. Фоторепортеры совсем обнаглели. А в толпе у тебя обрывают пуговицы, выдирают запонки, даже башмаки норовят стянуть. Я получил письмо от одного профсоюзного деятеля: он требует, чтоб я носил шляпу — для оживления шляпной промышленности. Я иногда валюсь вечером в постель и бормочу: «Да, да, я постараюсь что-нибудь сделать», и спрашиваю себя: «Господи, да зачем людям нужен президент?» И все время думаю, а есть ли на свете хоть один человек, который ничего не требует для себя? Вы встречали когда-нибудь такого человека?

— Нет. Ведь даже вы хотите стать президентом.

— Может быть, я хочу этого куда меньше, чем другие,— сказал Андерсон.— Слушайте, Рич… а ведь я, пожалуй, могу победить. Так мне кажется.

Водитель остановился и стал спрашивать у толстухи с тройным подбородком, как проехать к гостинице. Она лениво подняла руку и показала туда, куда они и без того ехали.

— Это еще как сказать,— заметил Морган.— Слишком уж много шаров должны все сразу угодить в лунки.

— А стоит ли стараться, Рич?

Они проехали целых два квартала, прежде чем Морган понял, что ответить не сможет. Не мог бы, даже если б я сам, а не кто-то другой должен был расплачиваться за это решение такой ценой, подумал Морган, все еще гадая, нашел ли Хант ответ на этот вопрос. Как измерить, что на свете чего стоит, как понять, чего ты хочешь? Жизнь научила Моргана, что под этикетками известных фирм порой скрывается обман, а на хвалебные отзывы в печати полагаться нельзя. В тот давно минувший день Энн снова, как и раньше, ходила по их квартире в синих джинсах, с бокалом мартини в руках, из переполненных пепельниц сыпались окурки, а через неделю уже Морган опять ссорился с ней в постели, опять тщетно метался в черном отчаянии ночи. Как ни трудно это укладывалось в голове, жизнь пошла той же чередой, что и до ухода Энн, и никакими выкладками здесь ничего не объяснишь, как не угадаешь и не рассчитаешь ответ Андерсону. Уж если на то пошло, если это имеет какое-то значение, все ценности определяются простым рыночным спросом.

Автомобиль Андерсона остановился перед свежевыбеленным зданием с провисшим полотняным навесом.

— Когда-то давно, на кладбище,— сказал Морган,— вы говорили мне, что хотите изменить историю. Но не объяснили, какую цену готовы за это заплатить.

Андерсон поджал ноги и отворил дверцу. Нахмурясь, взглянул на Моргана через плечо:

— Значит, вы до сих пор помните?

Морган мгновенно пошел на попятный, опасаясь выдать себя:

— Наш брат-газетчик всегда помнит все, что надо, как бы он ни был пьян.

Андерсон вылез из машины, кое-как протиснувшись в дверцу. Шофер уже стоял на тротуаре и с кем-то разговаривал — по-видимому, с распорядителем, решил Морган.

Андерсон нагнулся и заглянул в открытую дверцу машины.

— Я ведь не говорил тогда, что хочу стать президентом, правда?

Он отступил в сторону, и Морган вылез тоже. В нос ударила вонь — где-то поблизости, несомненно, была фабрика, перерабатывающая макулатуру.

— Зато вы говорили о другом,— сказал Морган.— О том, что надо выявить все лучшие возможности, какие скрыты в человеке. Есть ли для этого способ вернее и опаснее? Подлаживаться и угождать?

Вращающаяся дверь гостиницы уже выбрасывала на улицу одного за другим членов организационного комитета — их сразу можно было узнать по огромным круглым значкам на пиджаках, и они длинной шеренгой выстраивались под навесом. Андерсон смотрел на Моргана, и сначала в его взгляде, а потом и на губах затеплилась улыбка — первая неподдельная улыбка за весь тот день.

— И вы называете себя газетчиком? Странно.

Андерсон тронул Моргана за рукав и повернулся к людям, которые вышли его приветствовать.

И вмиг его усталости как не бывало — перед Морганом снова был сгусток энергии. Андерсон протянул вперед свою огромную ручищу и широкими шагами двинулся к людям.

— Я — Хант Андерсон,— услышал Морган.— Очень рад познакомиться с вами, друзья.

— …политические деятели — это стадо баранов,— сказал Данн,— они все друг на друга похожи, одинаково говорят, одинаково мыслят. Народ вряд ли понимал, хорош Андерсон или плох, да никого, сказать по правде, это и не интересовало. Зато все видели, что он не такой, как все, потому что он и поступал и говорил иначе. Выигрывает в конечном итоге тот политик, который от всех отличается, хорошо это или нет — другой вопрос, но если тебя упорно не впускают в дом, это хороший способ заставить хозяев открыть двери. Я…

— Смотрите, кого я привел,— сказал Мэтт.— Старый греховодник стоял в холле и, наверное, высматривал, нет ли здесь какой девочки.

— Дэнни, это вы! — Морган встал.— Господи, как давно мы не виделись. Знакомьтесь — Чарли Френч… Ларри Гласс… а это Дэнни О’Коннор, тот самый телевизионный гений и покоритель женских сердец, о котором только что рассказывал Мэтт.

— Вы ведь знакомы с Данном, верно?

Особой враждебности в голосе Мэтта не чувствовалось.

— Дэнни добился победы для некоторых моих людей,— сказал Данн.— Я так и знал, что вы сюда явитесь.

— Меня б и табун диких лошадей не удержал, просто я узнал об этом слишком поздно: был на Западе, снимал там хронику. Мэтт, налейте мне виски и чуточку содовой.

— Данн, Кэти вас ждет, идите же скорее,— сказал Мэтт.— Поднимитесь наверх, ее дверь открыта.

Провожая Данна глазами, Морган подумал, что этот человек, который прячется за зелеными стеклами, быть может, любит пылких женщин, но по-настоящему о Данне никто ничего не знал, и в этом был один из секретов его силы.

— Меня как громом поразило,— говорил Дэнни О’Коннор, распуская галстук,— Надо же было случиться, чтоб я узнал о смерти Ханта в том самом штате. Мне хотелось броситься на землю и завыть, не потому что он был великий человек, ну, пускай, не совсем великий, а потому что он был мой друг. Ведь Хант с Кэти поверили в меня, когда обо мне никто и слышать не хотел. Тот штат мне особенно запомнился со времени избирательной кампании: Хант поручил мне весь край. Есть у нас такие штаты — шпарь целый день со скоростью шестьдесят пять миль в час и ни одной живой души не встретишь, только кое-где ветряная мельница торчит да коровы пасутся. «Что же,— спрашиваю я Ханта,— будем проводить выборы? Да здесь и жителей столько не наберется, чтоб оправдать ваши расходы».

Но вы его знаете: раз предстоят выборы, он будет носиться, как одержимый, где бы эти выборы ни проходили. В том-то штате можно было спокойно обойтись некоторыми из моих фильмов, запустить их по двум-трем каналам, и штат был бы наш. И Хант решил не ездить туда сам, а доверить предвыборную агитацию телевидению, провел там только один день, когда выставлял свою кандидатуру. А какой-то бывший конгрессмен задумал этим воспользоваться и подсунул жителям собственную кандидатуру, чтоб потом передать голоса нашему божьему одуванчику, вице-президенту, причем этот олух вбил в свою тупую башку, что он победит, станет избранником штата и, может быть, где-то на сотом голосовании грянет гром. А в случае чего его похоронят на средства благотворителей. В общем, начал этот дубина развивать деятельность, радея об интересах чужого дяди, то бишь древнего старца вице-президента, да толкуя про пустой стул, который старше самого Джорджа Вашингтона, и долго ли — коротко ли, только я смекнул: а ведь он нам, чего доброго, навредить может.

Андерсон за тридевять земель, а этот болван настигает нас, допекает своими нехитрыми уловками — ясна вам картина? И вот примерно за неделю до выборов приезжает на денек-другой Кэти — показаться кое-где вместо Ханта, потому что мужчины при виде этакой красавицы сразу балдели: роскошный у нее бюст, а уж зад — и говорить нечего. Я, значит, как водится, бросаюсь ее тискать, она, как водится, оборвала мне уши,— подумаешь, великое дело, ради Кэти никаких ушей не жаль,— а потом я и говорю ей, не нравится мне этот болван и пустой стул, который он с собой таскает. Обидно, говорю, остаться ни с чем в этом кактусовом штате. И тогда она позвонила Андерсону…

— Нет, нет, вы ошибаетесь, она позвонила мне,— перебил его Мэтт,— И, помнится, сказала, что вы почуяли неладное, как теперь быть? А я ответил: не знаю. Смешно вспомнить, но до меня только тогда начало доходить, что командует-то теперь она. Потому что она тут же мне ответила: «Ну что ж, тогда я скажу вам, как быть».

— Ох, и умна стерва,— с восхищением сказал О’Коннор.— Кого угодно в бараний рог согнет. Словом, вечером накануне голосования этот болван снял самое большое помещение в штате, где можно было собрать людей; для коров, конечно, нашлось бы что-нибудь попросторнее, да не в одном месте. Выходит он, стало быть, на возвышение, ставит рядом неизменный пустой стул, а вокруг, куда ни глянь, телевизионные камеры — представляете картинку? Болван сделал главную ставку на этот вечер; я слышал, он угрохал тогда половину всех денег, какие положил истратить на телевидение, и это только еще раз доказывает, что болван он был не простой, а вовсе безмозглый. Начинает он говорить, поворачивается к пустому стулу, и в ту же минуту на сцену выходит Хант Андерсон да садится на этот самый стул. Болван только рот разинул и окаменел — хороша картинка, а? Стоит как пень и очухаться не может, так что Хант сам проговорил почти все то время, за которое этот дуралей выложил телевидению свои кровные денежки. Я был в то время у себя в гостинице, смотрел телевизор, лежа в постели с одной местной коровницей, и такой на меня хохот напал, что коровница даже обиделась. «Ежели тебе так смешно,— говорит,— катись отсюда подальше». Зато вчера мне было не до смеха, уж это как бог свят.

— Да, и вот внезапно его не стало,— сказал Мэтт.

— Пожалуй, не так уж внезапно.— О’Коннор допил виски и протянул бокал Мэтту.—Для меня он умер давно, когда кончился этот проклятый съезд.

— Помилуйте,— сказал Морган.— Если человек перестал одержимо добиваться президентского кресла, это еще не значит, что он умер. Скорее наоборот.

— Нет, Андерсон умер.— О’Коннор потер свое грустное ирландское лицо большими холеными руками.— Все эти годы он был уже мертв. Да, Рич, все эти годы. А ведь он мог бы, черт побери, многое сделать.

— Не знаю, все это слишком высокая материя,— сказал Мэтт Грант,— но в одном я уверен твердо: после предвыборной кампании и в особенности после съезда Хант здорово изменился. Понимаете, Дэнни, из него будто вынули стержень, и скажу вам честно: лично для меня это было большое разочарование. Наверно, что-то похожее испытывает отец, который пожертвовал всём для сына, а сын над его жертвой посмеялся. Впрочем, сейчас мне вспоминается другое — с каким блеском он, как говорится, без гроша в кармане провел эту неслыханную, сумасшедшую авантюру — предвыборную кампанию. Такого еще не бывало в истории и, надо думать, не будет, можете мне поверить. Хант начал, что называется, с нуля, не обладая почти ничем, что требуется сейчас от кандидата в президенты, и ближе, чем кто бы то ни было, подошел к Белому дому. Верно, Дэнни?

Я тогда ведал всеми его делами — и секретариат в сенате висел на мне, и его ставка на Семнадцатой улице, близ Фэрре-гатской площади. Там был дом, который собирались снести и построить на его месте какое-то административное здание, поэтому мы сняли его чуть не даром и платили ежемесячно, а почти все наши сотрудники были бескорыстными энтузиастами. И только когда на нашу сторону перешел Кэрли Лейтон, у нас появился опытный человек, который мог со знанием дела работать с представителями на местах, потому что у Кэрли были собственные хорошо обученные кадры. Может быть, с виду старина Кэрли и смахивал на знаменитого голливудского киногероя: роскошная шевелюра, кремовые костюмы, но в политике он собаку съел, и благодаря ему вся наша партизанщина приобрела видимость плановой операции.

Я расскажу вам, как нам удалось залучить к себе Кэрли, и вы получите некоторое представление о том, какими методами нам приходилось действовать. И что за женщина Кэти. История эта, насколько мне известно, огласки но получила. Так вот, приехала Кэти к Кэрли — он был тогда губернатором — и без околичностей заявила, что если он хочет сохранить свое влияние, пусть немедленно и открыто переходит на сторону Андерсона, иначе Хант плюнет на неписаные законы, явится к ним на первичные выборы и прикончит Кэрли в его собственном штате.

Кэрли захохотал, а она — это он мне сам рассказывал — вынула из сумочки листок с данными опроса общественного мнения, проведенного какой-то частной конторой, и бросила перед ним на стол. Конечно, все эти «данные» были чистейшей подделкой, но на его беду в штате Кэрли большой процент составляли негры и бедняки, и Кэти прикинула, что как только Кэрли взглянет на этот листок, он тут же вспомнит, какие толпы слушателей собирал здесь Хант год назад. К тому же мы знали, что Кэрли недолюбливает президента. Ну и конечно, Кэрли сказал Кэти: «Сдаюсь, ваша взяла». Так в нашем стане появился первый влиятельный и уважаемый губернатор. Однако очень скоро Кэрли проникся к Андерсону самым искренним восхищением и стал за него агитировать, а на съезде был главным вербовщиком новых приверженцев. Уже потом, много лет спустя, я спросил Кэрли, как это он, матерый волк и далеко не новичок в политике, клюнул на заведомую фальшивку, а он рассмеялся и говорит: «Я сразу заподозрил, что это фальшивка, но часто ли, скажите, приходит такое обольстительное создание с божественными ножками и начинает обращать в свою веру?» Кэрли, конечно, едва глянул на Кэти, сразу сдался, а уж в плен брать эта женщина умела.

Но в общем, по-настоящему надежных средств у Ханта с Кэти было два — телефильмы Дэнни и интерес публики. Вот вы, Рич, вспомнили Тихоню Ланди. А знаете ли вы, друзья, что это был единственный крупный политический лидер, который помогал нам во время первичных выборов по собственной воле: без угроз, шантажа и вообще без какого бы то ни было нажима с нашей стороны? Причем он не кричал об этом на каждом углу; случалось, подкинет нам деньжат — а они нам ох как были нужны! — и даже не напишет на чеке, от кого эта сумма. И знаете, почему он нам помогал? Смешно, конечно, но президент сказал кому-то, что Тихоня похож на старого француза-педераста во хмелю, и до Тихони это дошло. Он рассвирепел тем более, что добрая половина сенаторов тоже так полагала, а остальные сочли слова президента удачной шуткой. С тех пор Тихоня не упускал случая напакостить или хотя бы слегка насолить президенту, конечно не афишируя своих действий. Почаще бы президенту наносить такие обиды, потому что с деньгами у нас всегда было туго. И знать, от кого чеки, нам было ни к чему, мы и без подписи прекрасно обходились.

Конечно, лично у Ханта деньги были, и притом немалые, он мог бы жить припеваючи, не ударяя пальцем о палец — многим из нас и не спились такие возможности, какие ему были даны, с детства, вы этого не забывайте,— но оплатить из своего кармана предвыборную кампанию или хотя бы первичные выборы в каком-нибудь крупном штате он, конечно, не мог. Он и без того основательно растряс свой капитал — я уверен, это останется между нами,— хотя уж как я его сдерживал. Право слово, я всегда говорил: не знает человек цены деньгам, если у него их куры не клюют.

Конечно, небольшие суммы к нам поступали все время — от десятка до сотни долларов, ну и, естественно, наши выступления против партийных лидеров пришлись очень по душе доброхотам разных мастей, евреям-либералам, общественным организациям прогрессивного толка, хватало и богатых жертвователей, которые присылали нам денежки для очистки совести. Зато от профсоюзов мы не получили ни шиша — толстопузых подонков президент с самого начала обработал как следует. И промышленники тоже не желали тряхнуть мошной, кроме нескольких самых крупных, скажем, владельцев нефтяных монополий, директоров банков взаимного кредита, подрядчиков по прокладке автострад. Эти решили на всякий случай подстраховаться: чем черт не шутит, вдруг наш кандидат все же пробьется в Белый дом. А не выгорит у Ханта с Белым домом, все равно у них в сенате будет свой человек, готовый защищать их интересы. Хант им не раз втолковывал, что зря они на это надеются, но вы ведь знаете этих людей, они считают, что деньги никому не повредят, и с охотой их платят — что значат для них какие-то пять или десять тысяч? У таких людей Хант не хотел брать ни цента. Он ведь в денежных делах был очень щепетилен, не то что его папаша. Но я приносил ему счета и при необходимости обращался за поддержкой к Кэти. Когда появлялась возможность отобрать деньги у какого-нибудь завсегдатая кулуаров конгресса, Кэти проявляла не больше разборчивости, чем карманный воришка, и знать не желала, с какими целями эта сумма предложена. «Об этом будешь размышлять в Белом доме,— говорила она.— Если человек не продается, его никто купить не может. Думай о том, что движет нами, а не ими». Хант уступал, ворча и фыркая, я клал деньги в банк, а Кэти отправлялась обрабатывать следующего, который был у все на очереди. Где бы она ни появлялась, ей без труда удавалось слупить с какого-нибудь местного магната тысячу-другую долларов, а то и все десять: улыбнется ему — и он готов на что угодно, а когда она обращалась с просьбой о деньгах к широкой публике, мужчины выворачивали бумажники наизнанку, дождаться не могли, когда к ним подойдут с подносом. Но сколько ей ни удавалось собрать самой и уговорить Ханта принять, денег нам все равно не хватало.

Почти все съедало телевидение. Никто из наших соперников не выдавал в эфир столько передач, как мы, да еще с таким блеском, потому что мы раньше всех поняли, какую пользу может принести телевидение. Но разоряло оно нас подчистую — там ведь разговор короткий: выкладывай наличными да плати вперед. Оставшиеся мелкие средства уходили на разъезды, организацию митингов и собраний да на печатание агитационных материалов. В нашем активе было всего несколько человек, Дэнни и Ральф Джеймс обеспечивали контакт с прессой, Спрок и Берджер орудовали в Вашингтоне, обрабатывали тех газетчиков, которые еще пытались упорствовать, а Кэрли вербовал Андерсону новых сторонников по всей стране. Я с грехом пополам согласовывал их действия. Конечно, без добровольных помощников нам была бы крышка, и тут нас здорово выручили клубы, провозгласившие лозунг «Андерсона — в президенты!» Их члены и взвалили на свои плечи всю подготовку к первичным выборам — домашние хозяйки, проповедники, учителя, молодые люди, которые не имели доступа к партийной верхушке, такие же дилетанты, а потом мы бросили всю эту армию добровольцев на предвыборный съезд. До этого почти никто из них на таких съездах и не бывал. Помню, я перечитал горы книг о процедуре выдвижения кандидатов, но, поверьте, только зря время потерял.

Потом, когда все уже было позади, я, честно вам признаюсь, подсчитал наши долги и перепугался насмерть. Телефонная компания согласилась уступить по сорок центов с доллара, авиакомпании — по пятьдесят, по большинство землевладельцев и торговцев не получили ни гроша. Меня это ужасно тяготило, но Кэти настаивала, чтоб я выкинул из головы эти глупости: «Если б мы победили, они сразу же аннулировали бы долги, Хант и присягу не успел бы принести. Они просто вложили в него капитал».

Но как бы там ни было, на первичных выборах мы взяли верх и нигде не потерпели поражения, кроме цитадели Джо Бингема, но это поражение можно было в расчет не брать. Конечно, настоящих противников у нас в то время не было, но все равно, мы знали, что нам есть чем гордиться: Ханту по-звонил сам президент и вновь пригласил к себе, одно это чего-нибудь да стоило. Мы даже начали было подшучивать над Хантом — дескать, уж если и Старик готов к нам переметнуться, придется оставить в покое партийных лидеров и жать на преемственность. Старик принял его в Овальном кабинете и не стал тратить время на пустые разговоры.

— Стало быть, все-таки решили идти до конца, сенатор?

— У меня нет иного выбора, господин президент.

— Вы можете выступить претендентом на предвыборном съезде, это всегда очень тешит самолюбие. Пройдите с успехом первый тур, и ваша вера в себя укрепится еще более, а потом передайте свои голоса вице-президенту.

— Мои люди на это не пойдут, господин президент. Может быть, ваши и пошли бы, но мои — никогда.

— Все так говорят. Разбираетесь ли вы в политических тонкостях?

— До такой степени — нет.

— Ну, уж коль вы все равно погрязли в политике, запомните: крупный зверь выходит на охоту последним.

— И тем не менее, господин президент, выбора у меня нет. Мы взяли на себя слишком много обязательств, и слишком много людей поверили в нас.

— Ну, как знаете, но я вас предупредил — это был мой долг перед партией.

— Глубоко вам признателен,— сказал Хант.— Но ведь не одного же вице-президента вы намерены выставить на съезде?

Старикан втихомолку рассмеялся — это уж сам Хант рассказывал — и откинулся на спинку своего массивного кресла, хитрый, неуступчивый, напористый: он сорок лет вершил политические дела, а если и не вершил, то, во всяком случае, знал, что вокруг него творится, как свои пять пальцев.

— Есть в вас папашина кровь, да-с, есть,— сказал он.— Ох, и упрям он был, нипочем не свернешь.

— Во всяком случае, вице-президента он мог бы прикончить одним щелчком.

— Его несговорчивость вы тоже унаследовали, сенатор?

— Думаю, мне она не понадобится. И все же, господин президент, вашу поддержку мы предпочли бы чьей бы то ни было. Когда вы закончите подсчет и увидите, что карта вице-президента бита, да и Старка тоже, надеюсь, вы снова вспомните о нас.

— Карта Старка? — переспросил президент.— Да за Старка я и гроша ломаного не дам.

— Пускай даже партия выдвинет своего кандидата, победим на выборах все равно мы, и вы это знаете, господин президент,— сказал Хант и принялся объяснять, что у сенатора Ханта Андерсона есть на это все основания. Президент вежли-вонько его выслушал, слегка покачиваясь в своем глубоком кресло. Потом вдруг встал и откланялся; Хант рассказывал, что ему в жизни не доводилось встречать человека с такими беспощадными глазами.

— Ну что ж, сенатор,— сказал президент,— если все и дальше так пойдет, как вот сейчас, надо думать, на съезде мы с вами увидимся.

После этой встречи Хант окончательно убедился, что президент ставит на губернатора Эйкена. А назавтра, не успел Хант, что называется, отрясти со своих ног прах Овального кабинета, арестанты в штате у Эйкена подняли бунт, будь они трижды неладны. Хант развернул газету, проглядел заголовки и говорит: «Эти сволочи их подкупили, ей-ей». Чтоб за две недели до открытия предвыборного съезда человеку привалила такая удача — да это просто неслыханное дело.

Сейчас-то мне ясно, что именно тогда мы и проиграли, а может, даже раньше. Потому что, когда Эйкен один вошел в тюрьму к вооруженным каторжникам и сказал, что, если через час они выдадут всех заложников, он гарантирует всем помилование, даже Хант вынужден был признать, что это выглядело эффектно. А потом, когда арестанты подчинились, Эйкен немедля созвал экстренное заседание законодательного собрания штата и потребовал, чтоб оно утвердило тюремные реформы, которые он предложил чуть ли не год назад, а чиновники положили под сукно, и теперь законодатели не просто приняли эти самые реформы, они сделали для Эйкена именно то, что ему и было нужно — с легкой руки арестантов его имя и его мужество стали известны всей стране, и вся страна с симпатией отнеслась к Эйкену.

Разумеется, официально Эйкен в списке кандидатов не значился, но ходили упорные слухи, что президент намерен включить его в этот список с соблюдением всех надлежащих формальностей, а также желает, чтоб народ получше его узнал, и, когда мы услышали об арестантском бунте, сразу стало ясно, что нам этот удар перенести будет нелегко. А как только вернулась Кэти — уж не помню, где она тогда была,— и узнала эту новость, она тут же пришла ко мне в секретариат, села напротив меня на стол, пододвинула к себе телефон и говорит: «Если когда-нибудь проговоришься Ханту, шкуру спущу. Как позвонить Данну?»

Да, именно это она и должна была сказать, подумал Морган с легкой насмешкой и в то же время по-отцовски гордясь его (как гордится мужчина женщиной, когда она поступила так, как поступил бы или хотел бы поступить он сам), только я в то время еще не знал, какую роль в предвыборной кампании играла Кэти.

Он уже слышал сотни историй вроде той, которую сейчас рассказывал Мэтт. Кэти отдавала делу столько душевных сил, что пресс-секретарь Джо Бингема как-то сообщил Моргану по секрету: ему доподлинно известно, что Кэти спит со всеми партийными лидерами штатов подряд, и если Андерсон добьется победы на съезде, он будет первым кандидатом от партии, для которого жена добилась выдвижения, не поднимаясь с постели. Морган только захохотал в ответ — он знал, что эти гнусные сплетни в конце концов обернутся против тех, кто их распускает. Да стоит лишь взглянуть на Кэти и на этих самых партийных лидеров, подумал он, и слепому станет ясно, что даже президентское кресло для своего мужа она не стала бы покупать такой ценой.

Но и знай Морган тогда о ее звонке к Данну, он все равно не слишком взволновался бы, потому что все его мысли в то время были поглощены Энн. Об этом и сейчас вспоминать больно, подумал он, почти не слушая Мэтта, но из всех обид, унижений и разочарований он пережил тогда самое жестокое. Он и сейчас не знал, что произошло в то лето, когда состоялся съезд, то ли Энн затеяла какую-то игру, то ли в приступе раскаяния казнила себя, вернее, глумилась над собой, то ли этот ее странный, неожиданный порыв нежности к нему был последней отчаянной попыткой обрести то, что никогда ей не давалось, как всем нам что-то не дается; может быть, она на миг поверила, что, сдавшись, покорясь, впустив его в свою святая святых, куда он так часто и так тщательно стремился, она, по необъяснимой иронии судьбы, сможет как-то приспособиться к своему существованию: как будто с циничной покорностью легче смириться, чем с непримиримым одиночеством, как будто это ранит не так больно. А может, она просто готовила поле для кровавого посева, желая погубить его, или себя, или их обоих.

Не все ли равно, подумал он, зачем теперь вспоминать об этом? И все-таки снова и снова он вспоминал о той сумасшедшей страсти, которая тогда ошеломила его, о волшебстве, об ослепительной яркости красок, которыми вдруг расцвела жизнь, он и не знал, что такое бывает. Все это вновь обрушилось на него, наверно, потому, что они воскресили прошлое — предвыборный съезд, отель, толпы народа, нескончаемые часы на трибуне, в табачном дыму, среди криков и рева толпы,— те ночи и дни навсегда слились для него в один исступленный миг, ради которого он и жил, в тот миг, когда он думал, что пробьет, разрушит стену, окружившую его, отделившую их друг от друга, когда в яростных, изощренных, не утоляющих страсть объятиях любви, чистой и сливавшей их воедино, как пламя сплавляет металлы, он вдруг поверил, что вот он, конец отчуждению, они вырвались из тьмы одиночества, они одолеют смерть, отринут все своекорыстные мысли и возродятся в едином существе.

— …Но на самом-то деле,— сказал Мэтт Грант,— хоть Ханту и удалось одержать блестящую победу на первичных выборах, к открытию съезда он уже терял последние силы. Все свои заряды он расстрелял на первичных выборах. Вербовать сторонников тем же способом, что и раньше, он уже не мог. На южан, преданных Бингему, рассчитывать особо не приходилось. Никто не знал в точности, каким числом приверженцев располагают президент и партийные лидеры — это зависело от того, кому их голоса понадобятся и для какой цели,— но все журналисты полагали, что их около четырех сотен. Значит, президент с Джо Бингемом могли совместно выставить против Ханта половину делегатов съезда. Если он хотел спасти положение, надо было круто менять курс и договариваться с кем-то о передаче ему голосов или идти на сделку: к примеру, переманить на свою сторону либералов Старка и обработать всех тех делегатов, которых выдвигали отдельные штаты, включая и того деятеля, которого проталкивал Данн. Если считать сторонников этого деятеля да прибавить сюда известное число приблудных представителей соседних штатов, то выходило, что Данн обеспечил своему кандидату девяносто восемь голосов. Эту цифру я, наверно, никогда не забуду. И теперь вы понимаете, почему Кэти позвонила Данну, когда газеты начали кричать об Эйкене. Данн был той самой картой, которой она надеялась сорвать банк.

И конечно же, подумал Морган — рассказ Мэтта то врывался в поток его неотвязных мыслей, точно автомобиль на улице в часы пик, то мысли оттесняли слова,— у Кэти были все основания сомневаться, что Хант сам позвонит Данну, ведь он по натуре был актер, а не режиссер, хотел быть не за кулисами, а на сцене.

«Юный следопыт» — так называл Андерсона кое-кто из партийных лидеров, хотя они же раньше возмущались его «бесчеловечной, маккартистской тактикой по отношению к старине Хинмену». Перед открытием съезда в Хантову штаб-квартиру в гостинице проник слух, будто губернатор одного из нефтяных штатов предложил Андерсону голоса нескольких делегаций во втором и третьем туре, если Андерсон даст ему гарантию, что в случае избрания вернет этим штатам спорные нефтеразработки. По тем же самым слухам, Андерсон, не колеблясь, отверг такое предложение, хотя, прими он его, от армии Бингема и воинства Белого дома наверняка откололся бы целый фланг.

Морган отыскал Мэтта Гранта и стал выспрашивать, есть в этом слухе доля правды или кто-то пустил очередную утку. Мэтт клялся и божился, что знать ничего не знает, но по его самодовольной физиономии было ясно — конечно же, он все знает. Тогда Морган кинулся искать Кэти — она отправилась одна, как и подобало агитатору Ханта Андерсона, пить коктейли к некой дряхлой вашингтонской даме из тех, которые плетутся в обозе политических кампаний, как в былые времена ездили за армиями вслед маркитантки. Осчастливленная старушенция арендовала танцевальный зал, наняла не меньше сотни официантов, и среди тысячной толпы делегатов и их жен, праздных зевак и журналистов Морган с Кэти чувствовали себя так уединенно, точно оказались вдвоем на плоту в открытом океане. Кэти устала, была несколько взвинчена, но, видно, это пестрое, шумное сборище ничуть ее не раздражало; разговаривая с Морганом, она пристально разглядывала катившуюся мимо лавину лиц. В руках она держала стакан с каким-то освежающим напитком, к скромному, изящному платью был приколот значок с изображением саквояжа.

— От Ханта я ничего другого и не ждал,— сказал Морган,— но просто не верится, чтоб нефтяные короли отважились на такую наглость.

Кэти кивнула.

— Все мы одобряем Ханта, ведь правда? Закулисная сделка никак не вязалась бы с его бескорыстием и благородством.

— Значит, вся эта история — вымысел?

— Хватит вам следователя из себя разыгрывать. Никакой это не вымысел. Просто люди рассказывают не совсем то, что было на деле.

— А что было на деле?

Их прервала разряженная старушопка в жемчугах и со значком Старка на груди, она что-то защебетала, стоя возле Кэти, но Кэти ловко завладела разговором и напрямик предложила ей вступить в ряды сторонников Ханта. Старушка, колеблясь, обещала подумать.

— Так и быть, я вам все расскажу, но смотрите, о том, что это сделала я, молчок. Этот старый нефтеналивной бак и впрямь приходил к Ханту.— Кэти взяла из рук Моргана бокал с виски, отпила несколько глотков и отдала обратно.— Наверно, даже бегемот проявил бы больше тонкости. Этот тип, дескать, подумывает, а не поддержать ли ему Ханта, так, мол, или сяк. Мудрое, дальновидное правительство необходимо — ну и пошел, пошел, пошел. Он, конечно, ничего не может обещать, это ему не подобает, но как все-таки Хант относится к высшему образованию?

— Надо думать, всячески приветствует.

— Так вот, губернатор тоже это дело приветствует. Но беда в том, что его крошечный, захудалый штат может выделять средства на нужды высшего образования только из доходов от спорных нефтяных залежей, а прибрежная полоса пока еще принадлежит другому штату, и губернатору хотелось бы знать, какие действия мог бы по этому поводу предпринять Хант, став президентом.

— Великолепно. Теперь картина ясна.

Она пожала руку какому-то подвыпившему делегату со значком в виде саквояжа и похвалила платье его жены — широченное и необъятное, как раз по ее фигуре. В огромном, переполненном зале было жарко и душно; гул голосов и клубы дыма плыли вверх, под потолок, где висели огромные, плохо натянутые полотнища с портретами претендентов. Портрета Эйкена среди них не было, и на это все обратили внимание.

— Разумеется, Хант прочел ему блестящую лекцию о налогообложении,— сказала Кэти,— так что, если нам и предлагали сделку, мы ее, насколько я в этом смыслю, отвергли, но очень возможно, что губернатор просто пускал пыль в глаза или хотел хорошенько прощупать Ханта, на самом же деле от него мало что зависит. Не буду скрывать, Дэнни и Ральф постарались как можно шире распространить сведения об их встрече, ведь на поддержку нефтяных монополий нам все равно рассчитывать не приходилось. А где ваша очаровательная жена?

— Ушла куда-то. Ее все это не интересует.

— Да, я слышала. Простите, Рич, мне нужно кое с кем переговорить.— Она пошла было прочь, но остановилась и поглядела на него с улыбкой, причем глаза со насмешливо блеснули.— У вас ведь теперь все благополучно? Ну, с тех пор, как она вернулась?

Морган принял удар, не дрогнув, и блаженное опьянение, в котором он тогда жил, мгновенно подсказало ему вызывающий ответ, он это хорошо помнил:

— Такого благополучия я еще никогда не знал.— И тут же он нанес ответный удар: — Чувствую себя гораздо счастливей, чем любой кандидат в президенты.

Кэти бегло взглянула на него, уже без улыбки, и ее милое, бесстрастное лицо исчезло в толпе. В первый раз за все время их знакомства он увидел в ее глазах какую-то скрытую боль, затаенную обиду и понял, что наконец-то он задел ее за живое.

Наверное, это послужит предостережением для них обоих, подумал он. И вот, несколько часов спустя, уже ночью, в полутемной, прокуренной комнате, которую знакомый журналист с трудом отвоевал у ошалевших распорядителей съезда, когда Энн раздевалась, бездумно-грациозным движением снимая с ног чулки, Моргана охватило привычное щемящее чувство, которое неотвратимо толкало его к ней, как желание жить, как страх перед уничтожением, и он, не сдержав стона, потянул ее на старую, видавшую виды кровать и исступленно набросился на Энн, будто она была его последним прибежищем, его спасением, а она вдруг отшатнулась, словно ее ударили, потом отвернула лицо, закрылась локтем и стала холодной, окаменевшей, недоступной. Сквозь ее стиснутые зубы вырвался резкий, свистящий шепот:

— Скорей же… скорей!

— Что? — хрипло пробормотал он, ошеломленный, чувствуя, как где-то в грозной пустоте все его существо свивается в тугую пружину боли.

— Скорей!

Он еще крепче прижал ее к себе, твердя в отчаянии ее имя, а она отвела от лица руку и посмотрела на него чужими, непроницаемыми глазами, пружина распрямилась, и он рухнул со стоном — снова один перед лицом смерти.

— А вот и Данн вернулся,— сказал Мэтт.— Помните, как Кэти звонила вам перед съездом? Хотите еще выпить?

— Самую малость.— Данн снова сел за стол Андерсона.— Кэти не один раз звонила мне перед съездом.

Ага, вон оно что, значит, она тебе не один раз звонила, подумал Морган.

— Я говорю о звонке в связи с Эйкеном.

— Конечно, помню. Она спросила, как я полагаю, будет Эйкен баллотироваться или нет. А я спросил ее, как она полагает, взойдет завтра солнце или нет. «Но ведь на ваши планы это не повлияет, верно?» — спрашивает она. Я отвечаю, что нет, не повлияет. Это очень хорошо, говорит она, потому что, если я буду держать нейтралитет, Хант победит. Я был с ней очень любезен, и она сказала, что они с Хантом просят меня повременить, не принимать окончательного решения. А я и без того не собирался спешить, и когда она это поняла, то сразу со мной распрощалась. Чувствовала, что я еще сам колеблюсь, и предпочла не настаивать, да ей и незачем было настаивать, потому что в это время наши интересы совпадали.

— На самом-то деле планы ее были куда шире,— сказал Мэтт.— Она тогда повесила трубку и говорит мне: «Данна надо переманить на нашу сторону. Я думаю, нам это удастся, если только Хант не станет валять дурака».

— По-моему, когда она напомнила мне, что интересы у нас общие,— сказал Данн,— это был пробный шар. В первом туре Хант победить не мог, поэтому им, естественно, хотелось попридержать всех остальных. Но я и не хотел, чтоб первый тур определил победителя, они это легко поняли.

Я сколотил небольшую группировку делегатов — от нашего штата и от соседних,— у которых были те же трудности, что и у нас. Мы поддерживали одного из моих помощников и надеялись, что он пройдет кандидатом от наших штатов. Малый этот был не безнадежен — вполне мог рассчитывать на министерский портфель. Кое-кто из моих даже прочил его в вице-президенты, но сам я так высоко никогда его не возносил. К тому же главное было не в нем.

Главное для нас было в том, чтоб заставить партию с нами считаться. Мы хотели показать, как сильно наше влияние, выступить в нужную минуту и продиктовать свои условия. Меня лично никак не устраивало, что президент намерен указывать партии, кого она должна выдвигать. Скверный прецедент, до чего мы впредь можем докатиться? Я за партию, но не за такую, куда доступ открыт только избранным. А некоторые деятели из окружения Старика были мне не слишком по душе. Поэтому я и создал независимую группировку и сам встал во главе. Группировка была не очень сильная, но кое-что сделать могла, если никто не сорвет съезд, а этого, мы были уверены, не случится. Помню, как раз перед открытием Эндрю Пирсон написал, что толпа ждет, когда же ей укажут, за каким вождем идти, и мы вполне могли бы подписаться под его статьей.

Нам было в точности известно, сколькими голосами располагает Бингем, ведь конфедератов всегда видно насквозь. Если память мне не изменяет, в том году на съезд собрались тысяча двести девятнадцать делегатов, значит, победителю необходимо было набрать никак не меньше шестисот десяти голосов,— верно, Мэтт? Вы ведь во всем любите точность. По моим подсчетам, в первом туре за Бингема должны были голосовать двести шестьдесят пять делегатов, и большинство их он мог удерживать за собой столько туров, сколько сам пожелает. А это уж зависело от того, насколько глубоко Бингем заблуждался на свой собственный счет, потому что самое разумное для него было передать голоса южных делегатов во время второго тура, ну, в крайнем случае — третьего.

Подсчитать, сколько сторонников у Старка, было трудней, но мы полагали, что за него будет подано голосов сто или, может, чуть побольше. Никто, конечно, даже не помышлял, что он может победить, разве что президент и вся правящая верхушка не сумеют найти кандидатуру, но это было мало вероятно. Лично я считал, что Старк может рассчитывать пройти кандидатом в вице-президенты, но меня претенденты на этот пост никогда не интересовали.

Дальше шли избранники штатов, и с их голосами дело было яснее ясного. По моей раскладке, все они, включая и нашего кандидата, должны были получить в первом туре сто пятьдесят голосов, из которых девяносто восемь принадлежали нашей группировке. И выходило, что Бингему, Старку и избранникам штатов, вместе взятым, не хватало для большинства почти сотни голосов, но из-за группировки Андерсона этого большинства не мог получить и сам Старик. Андерсон утверждал, что за него будут стоять больше четырехсот делегатов, но это он, конечно, хватил лишку: по моим прикидкам, он мог рассчитывать самое большее на триста пятьдесят, иначе на президента и партийных лидеров пришлось бы примерно столько же. В соответствии с такой арифметикой первый тур не должен был определить победителя, а меня это устраивало как нельзя более.

Меня интересовало другое — выставят ли они Эйкепа с самого начала или дождутся, когда вице-президент исчерпает свои возможности. Я склонялся к тому, что, скорее всего, они Эйкена сразу выставят, но это означало, что кто-то должен будет нанести вице-президенту удар ниже пояса, а на такое, казалось мне, не был способен даже сам президент. Они ведь столько лет были дружны с вице-президентом. Я решил, что президент, скорее всего, поручит это дело наемному убийце.

Время, однако, шло, а никто ничего не предпринимал. Организационный комитет начал работу за неделю до назначенного срока. Мандатная комиссия успела уже перессориться из-за соперничающих делегаций от какого-то свиноводческого штата. Репортеры съезжались тысячами, телевидение готовилось развернуться вовсю — это был первый предвыборный съезд, который собирались показать всей стране целиком — от первой и до последней минуты; шагу нельзя было ступить, чтоб не споткнуться о кабель или чтобы кто-нибудь не сунул тебе под нос микрофон.

В день открытия съезда город был с утра словно парализован. Как гостиничный коммутатор выдержал такую нагрузку, одному богу известно. Если не знать, где находится служебный лифт, спуститься вниз можно было только одним способом — одолев пешком тридцать или даже сорок этажей. Но все равно из холла не было возможности выбраться ни на улицу, ни в бар; весь он был до отказа забит делегатами и любопытными, играли оркестры, красотки протискивались сквозь толпу, прикалывая значки всем подряд. И все-таки, насколько я мог судить, президент и его сторонники до поры выжидали. Все говорили об Эйкене, но дальше разговоров дело не шло, и многие делегаты начинали нервничать — боялись, что так и останутся без руководящих указаний, а Белый дом упорно безмолвствовал. Но чего же еще и ждать, если позволяешь думать за себя кому-то другому?

Вице-президент прибыл накануне открытия со всей подобающей случаю торжественностью. В аэропорт, понятное дело, согнали всех до одного городских служащих с женами, детьми, родственниками и семьями этих родственников. В лозунги и транспаранты были вмонтированы подслушивающие устройства, пылали смоляные факелы. Толпа была охвачена наигранным воодушевлением, какое изображают оперные статисты, но народу тем не менее собралось много, а вице-президенту ничего больше и не надо было. Он вдохновился и произнес речь; я глядел на него по телевизору и считаю, что это был давно не слыханный, классический образчик пышного старомодного красноречия о широких горизонтах, ветрах свободы и синих небесах надежды.

Толпа рукоплескала, ради того ее и согнали в аэропорт, а телекамеры исправно делали свое дело. Они показывали вице-президента крупным планом, и тем, кто его видел — его лицо с каплями пота, его ввалившиеся щеки и дряблую старческую шею, кто слышал, как он выкрикивает тонким голосом затасканные фразы и машет руками, как ветряная мельница, было ясно: это конец. Может быть, толпу собрали, чтобы дать вице-президенту последнюю возможность спасти положение, но он обманул надежды, не сумел разыграть увлекательного спектакля, так что все остались равнодушны и холодны. Может быть, когда-то старикан и умел зажечь слушателей, но сейчас телекамеры показывали всей стране не трибуна, а жалкого старого болтуна.

Впрочем, я сомневаюсь, что ему хотели дать эту самую последнюю возможность, ведь к тому времени все уже поняли — его игра проиграна, может быть, только сам он этого не понижал. В то утро, когда открылся съезд, он, как бы в продолжение вчерашнего триумфа, торжественно восседал во главе стола, завтракая с высшими чиновниками партийного аппарата,— присутствовали все, в том числе и я. Тогда я котировался ничуть не выше, чем сейчас, но со счетов партия никого не сбрасывала, у меня ведь тоже была небольшая, но сильная группировка. Итак, там собрались политические заправилы страны: партийные руководители городов и штатов, лидеры крупнейших профсоюзов,— горстка вождей и вице-президент собственной персоной.

Я был заранее готов встретить грозу. Ранним утром, перед тем, как пуститься в нескончаемое путешествие вниз по лестнице, я просмотрел газеты и, читая высказывания разных политических деятелей и всяких прихлебателей о том, что они ждут, а чего не ждут от съезда, вдруг увидел — ага, вот оно. В самом конце приводилось мнение одного профсоюзного гангстера — таких, как он, не приглашают на завтраки с вице-президентами и на совещания в Белый дом, больно уж много он сидел в тюрьме. Но как бы там ни было, мне он иногда оказывал услуги и, вероятно, окажет еще не раз. Он был великолепно осведомлен обо всем, что происходит в профсоюзах, это я точно знал. Так вот, он ответил корреспонденту, что за вице-президентом никто не пойдет, потому что он слишком стар.

Пока я одолевал спуск в сорок этажей, я все это обдумал и пришел к выводу, что столь откровенное высказывание по поводу кандидата, которого якобы выдвигает партия, может означать только одно: Старик наконец-то начал действовать и всадить нож в вице-президента поручил профсоюзам. А чтоб все сошло тихо и мирно, убийство, скорее всего, совершится в день открытия съезда, за утренним завтраком партийных и профсоюзных лидеров. Думаю, вице-президент никакого подвоха не ожидал. Видимо, старикан вообще читал в газетах только заголовки, иначе он знал бы наверняка, что просто так этот профсоюзный гангстер ничего не говорит. И конечно, как я и предполагал, вице-президент, несмотря на ранний час, казался воплощением добродушия и жизнерадостности. Он всегда был большой любитель рассказывать разные истории, и не успели нам подать апельсиновый сок, как он уже приступил к очередной истории — на сей раз про Герберта Гувера:

— В самый разгар промышленной депрессии, когда вся страна страдала от безработицы и голода, этот упрямый человек — упрямее я в жизни не встречал — поехал в Чарльстон, глухой уголок Западной Виргинии, на открытие какого-то памятника. Народу собралось видимо-невидимо, не меньше, чем вчера в аэропорту, и, когда Гувер поднялся на помост, чтобы произнести речь, раздался залп из двадцати одного орудия — салют в честь президента. Пушки грохотали и грохотали, как во времена Гражданской войны. Наконец канонада смолкла, а Гувер все стоял, и кто-то в задних рядах толпы крикнул: «Глядите, промах, он все еще жив!»

Не знай я того, что знал, то, наверно, смеялся бы гораздо громче. Мы сидели за длиннющим столом, мне досталось место наискосок от вице-президента, но почти у двери, и я хорошо видел его лицо. Вид у него был цветущий, здоровый, и, кажется, он был вполне доволен собой. Рассказал еще несколько анекдотов,— у него их был неистощимый запас на все случаи жизни. И потому я очень удивился, когда он, порывшись в папке, достал утреннюю газету и положил перед собой. Газета была развернута на той самой полосе, которую я просмотрел утром.

— Так вот, господа,— сказал вице-президент,— я пригласил вас сюда, чтобы по-дружески поболтать с вами, а потом обсудить, как нам лучше действовать на съезде и во время выборов. Но, наверное, мне сначала следует спросить вас, что означают слова нашего старого приятеля Эда, которого цитирует сегодняшняя газета. Кто не пойдет за мной?

Наступило долгое молчание. Старикан обвел взглядом застолье — помню, я подумал, что у него для таких преклонных лет очень зоркие глаза,— и вдруг в голове у меня мелькнула мысль, что, пожалуй, лицо его только с виду кажется таким здоровым и цветущим, это от того, что оно пылает от гнева.

— Эд, как правило, хорошо осведомлен, но и я не глухой,— наконец произнес он.— Я слышал все эти разговоры об Эйкене, но не в Белом доме.— Он снова обвел взглядом наше застолье.— Ну что ж, раз никто не желает высказаться, будем считать, что в данном случае старина Эд оплошал, ведь так?

Справа от меня кто-то встал, отодвинув стул. Вице-президент быстро повернул голову на этот звук. Стояла такая тишина, что было слышно, как по улице катят машины, а официанты за стеной звенят посудой. Но они уже не суетились вокруг нас. Перед дверью застыл, зловеще скрестив руки на груди, агент секретной службы со значком на лацкане пиджака и глядел куда-то вдаль поверх наших голов.

— Господин вице-президент, мы все безгранично любим и чтим вас за ваши заслуги перед родиной.— Ну, вы уже, конечно, догадались, кто из профсоюзных деятелей это сказал.— Но некоторые из нас действительно выражали вслух сомнения. Борьба предстоит не из легких. По силам ли она человеку, которому уже под семьдесят? У нас нет уверенности, что мы победим с таким пожилым кандидатом.

Снова воцарилось молчание. Все знали, что к голосу, произнесшему эти слова, следует прислушаться. Но вице-президент был не из тех, кого можно взять голыми руками. Этим политиканам никогда не перестаешь дивиться, честное слово. Перед мало-мальски серьезной общественной проблемой они пасуют, уж до того, кажется, беспомощны, до того бесхребетны, просто плечами пожать хочется, но только коснись их личных интересов, и откуда что берется, они готовы воевать до последней капли крови. В то утро старикан показал нам, какая у него хватка.

— Мы с вами столько лет трудились бок о бок. Не думал я, что когда-нибудь вы увидите во мне всего лишь «пожилого кандидата» и скажете мне это прямо в глаза.

— Помилуйте, господин вице-президент, вы же знаете, как все мы восхищаемся вами, а говорим мы это вообще, лично к вам наши слова никакого отношения не имеют, просто…

— Говорите, ваши слова не имеют ко мне отношения? — прервал его старикан.— Значит, они ни к чему не имеют отношения и ровным счетом ничего не значат. Я на девять лет моложе бывшего премьер-министра Англии: еще раньше у них был премьер-министром некто Гладстон, которого избрали на этот пост, когда ему исполнилось восемьдесят четыре. Гёте в восемьдесят два года работал над «Фаустом», и если кто-либо из вас, господа, не читал этого произведения, советую как можно скорее прочесть. Если не ошибаюсь, Оливеру Уэнделлу Холмсу было под девяносто, когда он решил, что уже староват для должности верховного судьи. Мужчина стар только тогда, когда он сам себя считает старым, а мне до маразма и слабоумия еще далеко. Так что же все-таки происходит? Почему вдруг всплыл этот Эйкен?

Молчание тянулось бесконечно долго, но вот великий профсоюзный вождь наконец заговорил — таким голосом, будто в горле у него застряло яйцо, сваренное вкрутую:

— Вы как-то рассказывали при мне один из любимых анекдотов Линкольна — о человеке, которого заставили ускакать из города верхом на палке. Когда его спросили, как ему это понравилось, он ответил, что очень польщен такой честью, хотя предпочел бы уйти просто на своих двоих. Мы с вами старые друзья, Чарли, мы прошли вместе не одну войну, и я признаюсь вам: сейчас я чувствую себя как тот человек верхом на палке. Но боюсь, все уже предрешено, вам не победить, Чарли, вы слишком стары. Надо найти кого-то другого, и мы такого человека ищем.

Я подумал: ну все, старикану крышка, больше он и рыпаться не станет. Он глядел прямо перед собой застывшим взглядом, лицо у него было землисто-серое, под скулами ходили желваки. И все-таки он еще сомневался, ведь он отдал политике всю жизнь; и сейчас требовал от нас окончательного приговора!

Старикан повернулся ко мне.

— Дани, вы всегда охотитесь в одиночку. Что скажете теперь?

— На этот раз я тоже в своре,— ответил я.— Вам не победить.

Старикан вздохнул и понурил голову. Стояла гробовая тишина. Наконец он изобразил на лице жалкую, кривую улыбку.

— Мне сейчас вспомнился случай из времен моего детства, он произошел с одним нашим соседом. Старик был не дурак выпить и каждую субботу уезжал в город бражничать. К полу-ночи мулы сами плелись домой, сыновья выходили встречать отца, который спал в фургоне сном праведника. Мулов они выпрягали и ставили в стойло, отца относили на кровать, а утром будили, чтоб он шел в церковь. Но в конце концов им это надоело, и они решили проучить отца. Однажды, когда мулы привезли старика домой, их отвели в стойло, а его оставили дрыхнуть в фургоне. На рассвете он проснулся, поглядел внимательно вокруг и говорит: «Одно из двух, черт возьми: или я нашел отличный фургон, или потерял пару отличных мулов».

Такого смеха, какой грянул за столом, я никогда в жизни не слыхал и не услышу. Обстановка разрядилась, худшее было позади. К тому времени, как смех утих, вице-президент уже был опять во всеоружии, он и не думал сдаваться:

— Я, конечно, приму окончательное решение только после того, как переговорю с президентом. Так дело верней будет.

— Безусловно! — с жаром подхватил профсоюзный вождь.— Именно так мы и предполагали. И пока вы не сообщите нам о своем решении, мы ни словом не обмолвимся о том, что произошло здесь, заверяю вас от имени всех присутствующих. Договорились?

И он оглядел стол, как бы скрепляя взглядом это условие.

Этот циничный призыв потонул в громком хоре одобрений, и тут старикан доказал, что он уже впрямь далеко не молод и не зря отдал всю жизнь политике.

— Может быть, президент с вами и не согласится,— лукаво обронил он.— Может быть, он еще удивит вас.

В глазах его снова появился блеск — он, как и все прочие, был в душе игрок и непоколебимо верил, что бог не оставит своего избранника и в конце концов дарует ему победу, пускай даже сейчас кажется, что игра безнадежно проиграна. Все это я прочел в его глазах и на его лице, а уж больше и смотреть не стал.

— Наш ответ вам известен заведомо: если президент за вас, значит, и мы тоже за вас! — воскликнул профсоюзный вождь самым сердечным и искренним тоном.

Завтрак с грехом пополам продолжался. Приносили одно изысканное блюдо за другим, но гости к ним едва прикасались и, как только позволили приличия, стали откланиваться один за другим. Я досидел до конца — не мог допустить, чтоб старикан остался за столом один. Наконец, мы, последние, поднялись из-за стола и вместе с вице-президентом перешли в гостиную. Вслед за нами в дверь влетел кто-то из вице-президентовых помощников с пачкой газет. Старикан взял газеты. Это был дневной выпуск. Я заглянул через его плечо и увидел крупный заголовок: ПРЕЗИДЕНТ ПОДДЕРЖИВАЕТ ЭЙКЕНА.

Вице-президент весь съежился и стал как будто меньше ростом. Конечно, заголовок развеял последнюю призрачную надежду, которая так долго тлела в его хилой, старческой груди, но он остался верен себе до последнего мгновения. Он перекинул сигару из одного угла рта в другой, лихо закусил ее и, со-щурясь, поглядел мне прямо в глаза.

— Значит, и этот сукин сын меня в конце концов продал?

Профсоюзного вождя давно не было, он ушел одним из первых, поклявшись в вечной любви и уважении к вице-президенту. Интересно, как он ответил бы на этот вопрос? Я пожал плечами: старикан знал, что я хоть и в своре, но не заодно со сворой.

— Да, видно, я и в самом деле состарился,— сказал вице-президент.— Иначе я разгадал бы, что они затевают.— Он бросил газету на диван и вынул сигару изо рта.— Что ж,— проговорил он,— мне по крайней мере легче, чем пришлось в свое время дядюшке Джо Кэннону, когда мы с ним заседали в палате представителей. Ему тогда уж восемьдесят второй год пошел, и всем было известно, что он давным-давно расстрелял весь свой порох. Однажды, на каком-то заседании, вздумалось ему задать вопрос некой даме, которая тогда была членом палаты, вот он и говорит: «Вы позволите, сударыня?»,— а она так мило улыбнулась: «Могу ли я отказать джентльмену из Иллинойса?», причем дядюшка Джо ухмыльнулся в свою седую бороду, подмигнул залу и прошептал сценическим шепотом, так что было слышно даже на галерее: «Боже ж ты мой, дама согласна, как же ей отказать джентльмену из Иллинойса. Но что мне-то теперь делать?!»

Возможно, у вице-президента было в запасе кое-что, о чем мы и не подозревали, но это мне уж потом пришло в голову. В тот же день после того, как Эйкен официально объявил, что выставляет свою кандидатуру в президенты, вице-президент выступил по телевидению и сказал, что, несмотря на появление столь сильного соперника, он не выходит из игры. Старикан сделал это для партии, он всегда ставил ее интересы выше личных; я порой даже думаю, что такая верность способна перенести любой удар, простить самое черное предательство. «Как же иначе,— сказал он мне как-то потом,— ведь эти люди, в сущности, сделали меня вице-президентом!» И он согласился на еще один раунд, наверное самый трудный и решающий. Припять участие в первом туре, а потом передать свои голоса Эйкену, чтоб обеспечить ему большинство; на этом миссия старикана заканчивалась.

— Именно так мы себе все и представляли,— сказал Мэтт.— Когда вице-президента сбросили со счетов, наши люди решили, что теперь — все, больше нам тревожиться не о чем, но мы с Хантом и Кэти знали, что вице-президент нам не страшен, а вот Эйкен — это дело серьезное.

— Может, вы, ребятки, не знаете,— сказал О’Коннор, который уже понемногу избавлялся от своей мрачности,— но я тогда впервые попал на предвыборный съезд, и, должен вам сказать, более пошлого зрелища мне в жизни не приходилось видывать. Телевизионщикам там делать было нечего. А речи — господи боже мой! Как говорят у нас в Бостоне, вода лилась с трибуны рекой и затопила весь зал. Если где-то и шла какая-то жизнь, то только за кулисами. На сцене же шла сплошная говорильня, а в зале множество людей, и никто толком ничего не знает, ни в чем не разбирается, большинство сладко спит, прикрыв тупые физиономии газетами. Представляете, какое позорное зрелище являли собою экраны телевизоров? Интереса заслуживало только одно место — конечно, с точки зрения телевизионщика: холл в гостинице, где помещался штаб съезда. Там еще теплилось некое подобие жизни — играли оркестры, торжественно шествовали процессии, кипели честные кулачные бои. Там телевизионщик мог развернуться и что-то показать. Посреди холла сложили бревенчатую хижину, чтоб рекламировать вице-президента — вроде бы он второй Авраам Линкольн, только ему такая липа мало чем помогла, верно я говорю? В уголке красотки Старка агитировали за него, разобнажая груди. Они обслуживали справочное бюро — ох, скажу я вам, и справки они там выдавали! По-моему, первый протест выразила делегация от штата Канзас, и Старк велел девочкам прикрыть декольте. Я всегда считал, что именно это погубило его политическую карьеру — и поделом, раз он проявил такую трусость. Андерсону, конечно, было не по карману арендовать часть холла, мы просто прибили к стене огромный саквояж и лозунг: «Победитель вас ждет!», этаж такой-то, номер такой-то. А там у нас сидели молодчики, которые из кого угодно душу вынут и бровью не поведут.

Но эта старая перечница — как его там звали, Бингем, что ли? — вывесил в холле конфедератский флаг, огромный, от пола до потолка, а его девочки раздавали значки с надписью: «Юг еще воспрянет!» Вы знаете, я не лицемер, но, по-моему, это уже перешло всякие границы. Хотя, конечно, южаночки с этими значками были девки что надо — в конфедератских мундирах, коротеньких юбочках, в ковбойских шляпах, при шпагах, все раскрасотки, как на подбор, и все до мозга костей расистские лицемерки! Ох, и дали мы огонька с одной из этих расисточек! Я ее пригласил позавтракать, вином попотчевал — все честь по чести, потом пригласил снова, и после шестой или седьмой рюмки — они там на Юге не отстают от мужчин — говорю своей расистской красоточке: «Идемте, мой генерал. Нас ждут великие дела!»

— Как вас понять, сэр? Куда вы меня зовете?

— Ко мне в номер,— отвечаю без запинки,— Там у меня из окна такой дивный вид открывается!

— Но я выпила много виски, сэр, и если я поднимусь к вам в номер, вы, чего доброго, захотите, чтобы я легла с вами в постель.

— Совершенно верно,— говорю,— но ведь и сам я тоже лягу, полюбим же друг друга.

— Как вы могли такое подумать, сэр, и за кого вы меня принимаете?

Тогда я открыл свой главный козырь.

— Генерал,— говорю я гнусаво, как истый уроженец Юга,— вы разве не знали, что я — ирландец родом с Юга?

И тут в глазах моей конфедераточки вспыхнул такой восторг, что на белках загорелись звезды и полосы.

— Ах, сэр, кто бы мог подумать… в таком случае идите к себе и ждите, мне надо переодеться.

— Переодеться? — спрашиваю.— Зачем? Вам не понадобится одежда, поверьте мне, мой генерал!

— Как вы не понимаете, сэр… Не могу же я войти в номер к мужчине в мундире!

— Хватит нам голову морочить,— сказал Гласс,— уж на что я человек легковерный, но это, право, ни в какие ворота не лезет.

— Ей-богу, так оно и было, я ни слова не выдумал,— сказал О’Коннор.— Эта расисточка вскорости стала моей первой женой. Из-за нее-то мне и пришлось расстаться с Андерсоном. Она уверяла, что он коммунист. Через некоторое время она захотела, чтобы я вступил в ку-клукс-клан, и тогда я с ней расстался. Но в постели она забывала о политике, потому я на ней и женился. И она была неутомима. Иногда даже скучаю но ней, право слово.

— Да, вы неплохо развлекались,— сказал Мэтт Грант с неприязнью,— а мы тем временем работали, как каторжники. Хант целыми днями носился то на одно совещание, то на другое, а если не было совещаний, беседовал с избирателями у себя в номере, или говорил с кем-нибудь по телефону, или же выступал по телевидению. Не знаю, когда он спал и спал ли вообще, я, во всяком случае, четверо суток не ложился и глаз не смыкал.

Хант каждый день давал журналистам пресс-конференции и, несмотря на такую зверскую нагрузку, умудрялся выглядеть бодрым, спокойным и уверенным в себе, как банкир. Мы с самого начала попридержали кое-какие сведения и теперь вполне могли создать впечатление, будто на нашу сторону каждый день переходят все новые делегаты и даже целые делегации. Не знаю, обмануло это кого-нибудь или же нет, но сами мы ясно отдавали себе отчет, что хвастать нам особенно нечем. «Все решит последний опрос,— говорил Хант,— нужно загнать их в тупик и посмотреть, куда зверь подастся». Увы, я уже подозревал — куда именно.

Примерно в это самое время у Кэти возникли опасения, что они замыслили похитить у нас голоса. Видит бог, не зря она боялась. Конечно, руководители съезда действовали по указке Белого дома, а Белый дом, сами понимаете, на указки не скупился. Уж как они старались не допустить на съезд некоторых из наших делегатов, чего только не измышляли, но мы предвидели, что они пустят в ход этот давний трюк, и заготовили для своих людей нужные мандаты целыми пачками. Мы тоже постарались дать им подножку, хотя лично я был категорически против этого. Хант хотел изгнать со съезда оголтелых конфедератов и потребовал, чтоб все делегаты принесли «присягу благонадежности», тогда, по нашим подсчетам, для завоевания большинства понадобилось бы гораздо меньше голосов, и к тому же это могло привлечь на нашу сторону либералов Старка. И уж во всяком случае, он знал бы, чего можно ждать от Эйкена при таком положении дел.

У нас была твердая договоренность, что главе одной из наших делегаций дадут возможность подать реплику с места, и вот он в назначенное время встал и принялся размахивать флагом своего штата, но председатель сделал вид, будто не замечает его, словно он машет флагом не в десяти шагах от него, а где-нибудь за тысячу миль, у экрана телевизора. В общем, слова ему не дали, и резолюции нашей он зачитать не мог,— мы, разумеется, должны были предвидеть это с самого начала. А для изложения нашей программы со всеми пунктами о сезонных рабочих и о неограниченной власти партийных лидеров нам предоставили пять минут в ходе прений, так что мы едва успели уложиться. Я и это предвидел с самого начала. Хорошо, хоть голосование было не тайное и все видели, что за нас немало рук поднялось.

Конечно, сила была на их стороне, зато народ стоял за нас. И хоть они заполнили все ярусы и балконы конторщиками и письмоводителями, которые готовы были выкрикивать по команде имя Эйкена или вице-президента, им это вышло боком, потому что истинную толпу, подлинных представителей народа собрали мы, и эти люди устраивали демонстрации на улице возле здания, где проходил съезд, и возмущались, что их не пускают внутрь.

Оттого и случилось то, что нам предсказывал Дэнни: зрители все время видели по телевидению нас, потому что телевизионщики спешат туда, где происходит что-то интересное, а в зале вообще ничего не происходило; ребята с телевидения подумали, что в городе начинается мятеж, а в итоге вся Америка уверовала, что весь народ за нас, а лидеры закрыли перед массами двери съезда, и кто его знает — может, так оно и было на самом деле. Только нам-то это не особо пошло на пользу. Сидящим в зале наплевать на народ.

Не удивительно, что Кэти начали преследовать навязчивые идеи. «Облапошат нас эти сволочи, ох, облапошат»,— твердила она. Кэти, когда шел съезд, начала ругаться не хуже любого мужчины, и я ее ничуть не виню, хотя лично мне неприятно слышать, когда женщины так выражаются. «Да неужто в этой проклятой стране нет законов? — спрашивала она меня.— Неужто мы позволим им облапошить нас, как они облапошили при обсуждении программы? Неужто мнение народа ровным счетом никого не интересует? Мы весь этот год выбивались из сил, и неужто все впустую? Ведь Хант победил на первичных выборах, он — единственный, за кого проголосуют честные люди!» В гневе Кэти становилась необыкновенно хороша, хоть и вымоталась за эти дни до крайности: синие глаза мечут пламя, а лицо совсем как у королевы, которую ведут на казнь.

И вот в тот день, когда должна была состояться первая перекличка, у нас произошел срыв, вы сказали бы, наверно, что мы, в конце концов, не выдержали напряжения. Хант готовился к очередной пресс-конференции; формально он все еще шел впереди — победы на первичных выборах чего-нибудь да значили, но все знали, что Эйкен его настигает. Эйкен за эти несколько дней сумел показать, на что он способен. Конечно, при той поддержке, какую ему оказывали, любой кандидат моложе семидесяти, если только у него раньше судимостей не было, живо вырвался бы в первые ряды. Словом, мы понимали, что на пресс-конференции спрашивать нас будут главным образом об Эйкене — репортеры всегда в таких случаях заставляют говорить не о себе, а о сопернике, и это хуже всего. Они дразнят зверя в надежде, что он рассвирепеет и забудет осторожность.

Я, конечно, не хочу обидеть никого из присутствующих, но, по-моему, в политике нет ничего хуже гнусной повадки газетчиков, которые почуяли запах крови и, как стая волков, подбираются к жертве, готовясь вонзить в нее зубы. Не примите это на свой счет, но уж очень часто мне приходилось такое наблюдать. И Ханта они обглодали бы до последней косточки, прояви он только малейшую слабость. Телекамеры в тот день выстроились против него, точно орудийная батарея, а сукины дети с блокнотами ждали сигнала начать травлю, чтобы телезрители по всей стране увидели на экранах, как хлынет кровь. Ничего не поделаешь, кто живет милостью прессы, от прессы и гибнет; так что пока Ханту накладывали грим перед съемкой, я кратко излагал ему последние новости, из которых явствовало, что в первом туре мы победим, по преимущество будет незначительное. Кэти сидела на кровати и глядела, как Ханта гримируют. А потом вдруг говорит:

— Это просто смешно.

— Что?

Я подумал, она насчет моих слов проехалась.

— Смешно и глупо размалевывать физиономию, как девица перед первым балом.

Хант вскочил, сорвал полотенце, которое прикрывало ему грудь до самого подбородка.

— Ты думаешь, мне по душе ломать комедию, шута из себя корчить? — Он швырнул полотенце на пол.— Думаешь, мне по душе этот дурацкий балаган? — крикнул он.

— Ступайте,— сказал я гримеру,— да закройте за собой дверь.

Гример вышел, оглядываясь на Кэти, которая тоже вскочила и накинулась на Ханта, как кошка на мышь.

— Да, черт возьми, по душе! Мне смотреть на тебя тошно! — закричала она в ответ.— Ты корчишь из себя бескорыстного правдолюбца, а сам попросту рвешься к власти, как твой отец!

— Вот сука,— сказал Хант тихо, но угрожающе.— Теперь ты так обо мне думаешь, а кто втравил меня в эту авантюру, кто меня подстрекал, кто разжигал мое честолюбие, кто мне внушал, будто я семи пядей во лбу, так что, в конце концов, у меня не осталось другого выхода…

— Ну, НУ, будет вам,— сказал я,— вы оба вымотались, и незачем теперь…

— Не лезьте! — оборвала меня Кэти, не отводя глаз от Ханта.— Ты хочешь обвинить в своем провале меня и ждешь, что я покорно приму это обвинение, стану перед тобой пресмыкаться? Ну нет, голубчик, ошибаешься! Я вообще не хотела уезжать из Нью-Йорка в этот твой дерьмовый штат. Не я хотела стать сенатором, а ты. И если б не твои высокие, недосягаемые принципы, я давно обеспечила бы тебе победу. Но ты…

— Мэтт,— прервал его Морган,— пожалуй, это все же их личное дело, вам не кажется?

— Нет, черт возьми, не кажется. Будемте откровенны. Вспоминать, так уж вспоминать все, как было, а этот эпизод один из самых достоверных, и я сыграл в нем далеко не последнюю роль.

— Да погодите же! — прикрикнул я на них.— Послушайте раз в жизни, что скажу я! — Видно, на этих баловней судьбы, капризных, как малые дети, никто еще не повышал голоса, а уж тем более Мэтт Грант, и поэтому они просто опешили. А меня это лишь пуще раззадорило.— Я работал, как вол, четыре года, четыре года делал за вас всю самую черную, самую неблагодарную работу не для того, чтоб вы сейчас переругивались во всеуслышание, на потеху публике. Без меня, Хант, вы не сумели бы ответить ни на одно письмо, а вы, Кэти, может быть, предпочли бы задавать тон в каком-нибудь нью-йоркском салоне, но вы вместо этого приехали с Хантом сюда да еще меня с собой приволокли. А потому извольте сейчас же взять себя в руки хотя бы из уважения ко мне. И это самое меньшее, что вы можете сделать из уважения ко мне, будь я проклят!

Они остолбенели, глядя на меня так, будто весь мир перевернулся: Хант в гриме, у Кэти губы дрожат, в глазах слезы, и хороша она несказанно, так что мне впору упасть перед ней на колени да молить о прощении.

— Вы правы, Мэтт,— сказал наконец Хант.— Извините меня. Я очень перед вами виноват. Но надо признать, что и Кэти тоже права. Нам не победить.

— Ах, Хант…

Только эти два слова и произнесла Кэти, но сколько в них было глубокого смысла — ведь эти двое так надеялись, что сил у них хватит, и вот теперь все кончилось, осталась одна боль — я вам этого и объяснить не могу.

— Где средство добиться победы? Я его не знаю.— Хант глядел на меня, а сам обнял Кэти своей огромной ручищей.— Ваша правда, Мэтт, вы очень много для меня сделали, может даже больше, чем сами думаете. Но Кэти тоже много для меня сделала, и даже, наверно, я сам сделал кое-что для себя. И скажу вам, друзья: мы еще зададим им жару. Верьте моему слову.— Он привлек Кэти к себе.— И никто нас не облапошит. Я ведь как-никак сын Старого Зубра.

Она поцеловала его в щеку, ласково, но как-то небрежно, подтолкнула его ко мне, а меня взяла под руку: так мы и стояли втроем посреди комнаты.

— Хант, ты прости меня за обидные слова о твоем отце. Мэтт прав, я вымоталась, но все равно… все равно, я не верю, что мы проиграли, я ляпнула это просто так, со зла. Мы победим, слышите, победим обязательно, мы прошли вместе такой трудный путь и дойдем до конца. Что-то обязательно случится, вот увидите, судьба нам поможет, мы заставим ее нам помочь!

И хотите, я признаюсь вам откровенно? Я вдруг на мгновение поверил, что так оно и будет. Поверил, что мы каким-то чудом своего добьемся, а потом до меня дошло: ведь я сейчас в первый раз за всю предвыборную кампанию всерьез подумал, что Хант, пожалуй, и впрямь может стать президентом. Я поглядел поверх ее головы на Ханта: лицо у него было такое, будто он витал где-то далеко, а глаза… глаза стали совсем пьяные, и я вдруг понял, что он думает о том же, о чем и я. Он снова надеялся победить, даже сейчас он все еще надеялся победить!

— Да,— сказал О’Коннор,— эта женщина могла внушить мужчине что угодно.

— Мало кто из пашей публики понимает, в каком напряжении живут люди вроде Ханта и Кэти,— сказал Данн.

Френч кивнул.

— Когда политические деятели проигрывают, они проигрывают открыто, верно я говорю? На виду у всех.

Ох нет, далеко не всегда, подумал Морган, и далеко не со всеми так бывает, вот и у Андерсона тоже вышло по-другому. Когда Хант потерпел поражение на виду у всех, он потерял еще только половину того, что имел. Ведь Кэти тогда еще была с ним, рассказ Мэтта это только подтверждает. Но к тому времени, когда съезд кончился, Хант ее потерял, как он, Морган, потерял Энн.

— Что ж,— сказал Данн,— Хант свое обещание выполнил — задал им всем жару и не позволил себя облапошить. В том году впервые заседание, на котором выдвигались кандидатуры, назначили на вечер, когда все американцы уже пришли с работы и сидят у телевизоров, и это привело к ужаснейшей катастрофе. Председатель объявил заседание открытым, какой-то древний старец из захудалых губернаторов произнес торжественную речь, в которой перечислил все заслуги и достижения партии, начиная с войны тысяча восемьсот двенадцатого года,— как заметил один журналист, не пропустив ни единого дня. Но настоящий шум поднялся, когда начались выступления представителей штатов, потому что на выступающих в упор глядели красные глаза телекамер.

У первого оратора, которому предоставили слово, голос был скрипучий как немазаное колесо. «Господин председатель! — с подвыванием начал он,— наш прекрасный штат Ал-ла-БАММ-аа…» И я сразу понял, что сидеть нам здесь до утра. Он долго живописал полноводные реки и прозрачные озера своего «чю-юдесного штаата», разглагольствовал о его неограниченных возможностях, о славных традициях, об оплате тяжкого труда землекопов и золотарей, а потом, в завершение своей речи, провозгласил: «Наш прекрасный штат Ал-ла-БАММ-аа уступает право выдвинуть кандидата такому-то штату».

Бингему хотелось быть не просто кандидатом от Юга. В Аризоне, где его поддерживали удалившиеся на покой биржевые маклеры и потомки знаменитых первопроходцев, он договорился, что выдвигать его кандидатуру будет родной штат. Аризона выразила согласие, но сперва ее представитель освежил в памяти присутствующих чуть ли не всю историю штата от его образования и до наших дней, исчерпывающе перечислив все его достопримечательности, но, впрочем, не упомянув о вони скотопрогонных дворов, душащих округ Феникс. Наконец на трибуну взошел глава делегации штата, который выдвинул кандидатуру Джо Бингема, и вместо того, чтоб объявить, что его штат выставляет такого-то в кандидаты на пост президента, распространялся ровно три минуты по часам о том, от какого именно штата он имеет счастье и честь выступать на данном съезде. Прошу прощения, но перед телекамерой все мы воображаем себя великими ораторами.

Кандидатуру Бингема поддержал губернатор — само воплощение любезности и изысканных манер; однако все сошло более или менее благополучно — он закруглился на тринадцатой минуте. Куда хуже обстояло дело с пятиминутными речами в поддержку кандидата, каковые должны были последовать непосредственно за овациями и демонстрацией, которая следовала за выдвижением кандидатуры. Потом началась овация, и южане забросали зал шариками для пинг-понга с изображением Джо Бингема; стреляли они этими самыми шариками из игрушечных пушек того типа, какие были во времена Гражданской войны на вооружении у конфедератов. На выступления в поддержку было отведено по регламенту пять минут, но пять таких выступлений продолжались битый час, потому что после каждого из них возникала краткая овация и мини-парад. Наконец с Джо Бингемом было покончено, его по всей форме внесли в соответствующий список, однако очередь дошла пока всего лишь до Арканзаса, а предстояло выдвинуть еще четырех крупных кандидатов и около десятка других, помельче.

Мой кандидат выступил сразу после Бингема. Что ж, я учел его ошибки и отменил два пятиминутных выступления в поддержку и сократил овации и демонстрации ровно вполовину.

Все пропустили мимо ушей эту мою подсказку. Кандидатуру Старка выставлял его собственный штат: Коннектикут уступил ему это право, а речи и овации длились битых полтора часа. Потом наступил черед Эйкена, и уж таких оваций мы в жизни не слышали, потому что его люди переполнили все галереи и делали вид, будто выражают общественное мнение. Вице-президент особого впечатления не произвел; он до конца сохранил верность партии, но, думается мне, к тому времени это уже мало кого трогало. Потом собравшимся показали еще нескольких народных избранников, и вот наконец был громогласно назван штат Андерсона. Уверяю вас, я сам едва не решился поддержать Ханта, когда увидел, что он последовал моему примеру и урезал целых три выступления.

— Это был мой замысел,— сказал О’Коннор.— Сидим мы в номере у Андерсона, глядим по телевизору, как Бингем ломает комедию, и готовимся глядеть долго, ораторы соловьями разливаются один за другим, и тут я заявляю: нет, ребята, нельзя так затягивать, зрители уже совсем сникли. А Хант ответил, что теперь уж ничего не изменишь, в списке его делегатов представители всех до единого округов штата, всех национальностей и цветов кожи, всех вероисповеданий, да к тому же положенное число этих представителей — женщины, такого ажура ни у одного демократического лидера сроду не было. И если он теперь, в последнюю минуту лишит кого-то из делегатов слова, некоторые просто взбесятся. Но вот наконец выступает последний кретин и — черт возьми! — начинает опять зачитывать ту самую цитату из Джефферсона, что, мол, древо свободы надо иногда поливать кровью,— а ее только что зачитывал один из ораторов, и тут Хант вскакивает, как ужаленный, н кричит: «Проклятье, этого мне уже не вынести! Мы выпустим только чернокожего конгрессмена и старого вояку в котелке. Всех остальных — долой! Если мы сократим выступления, то соберем не меньше миллиона голосов, увидите!»

— Что ж, может быть, он бы их и собрал,— сказал Данн,— но когда идет съезд, важно убедить делегатов в зале заседаний, а не избирателей на улице. И зря Андерсон путал одних с другими. Толпа андерсоновых сторонников попыталась взять приступом входную дверь и присоединиться к нашим делегатам, как только назвали его имя. Полицейские сдержали натиск, но делегаты это видели, и кое-кто переменил свою позицию. Я и сам считал, что этот способ не из лучших, но ведь было уже за полночь, и маленькая потасовка по крайней мере всех взбодрила. Кроме того, зрители увидели на экранах свалку у дверей, а не очередную вялую овацию в зале, и у них пропала охота спать.

После речей в поддержку Андерсона предстояло выслушать всего лишь одного народного избранника, и все делегаты стряхнули с себя дремоту, зашевелились, обстановка начала постепенно накаляться — такое волнение не может укрыться от взгляда даже на телеэкране, хотя он мертвит любое зрелище,— всем ясно, что игра наконец пойдет ва-банк. В этом есть некая особая двойственность. Все ставки на глазах, и все же чувствуется, что какие-то решающие ходы делаются не здесь. Карточную колоду прячут от игроков и от зрителей. Если карты держишь в руках, стараешься склонить делегатов на свою сторону или добиться их голосов, рассчитываешь время и выбираешь место,— это дело гиблое. На съезде нужны крепкие нервы и хорошо продуманные действия, здесь порывам поддаваться нельзя. Слишком уж бурно развиваются события, слишком много бывает всяких приливов и отливов, никто не может знать наверняка, к чему стремится другой. Всякие картотеки да электронно-вычислительные машины, конечно, превосходны, но лишь до первого тура, а когда началась перекличка штатов, куда полезней верный нюх, который подсказывает, в какую сторону ветер дует. Полезны также соответствующие связи и полнейшее хладнокровие.

Итак, было уже далеко за полночь, когда перед съездом снова предстал «чююдный штат Алабаама-а» и тамошний партийный лидер выступил во второй раз, а потом вся его делегация дружно проголосовала за Джо Бингема. Конфедераты еще малость порезвились, швыряя в ораторов шариками для пинг-понга. В те времена лидер, объявляющий, за кого голосуют его люди, мог говорить сколько его душе угодно, ограничивать их стали уже позднее, по просьбе телевидения, а делегацию, если среди ее членов не было единодушия, лишали полномочий. Ну, каждый лидер и нес соответствующий вздор, а уж потом говорил, кого поддерживает его штат, и некоторые делегации потребовали, чтоб каждого кандидата ставили на голосование отдельно, тогда всякий делегат мог покрасоваться на телеэкране перед домашними во всей своей славе. Обсуждение длилось долго, тягучее, как патока. Никто не ожидал, что победитель определится после первого голосования, и постепенно стало ясно, что все принимает именно такой оборот, как и было предсказано. Я не могу сейчас в точности припомнить, каким образом распределились голоса, но Андерсон набрал больше всех, но-моему, триста пятьдесят голосов, и тогда…

— Андерсон набрал триста сорок пять голосов,— сказал Гласс, протягивая Данну книгу, которую он снял с захламленной андерсоновской полки.— Вот здесь, в «Ежегодном информационном справочнике», так и значится. Я нашел выпуск за тот год, когда состоялся съезд, о котором у нас с вами идет речь.

— Вся игра была рассчитана заранее,— сказал Мэтт.— Понимаете, я предлагал сначала нарочно недобрать, а при втором голосовании заполучить побольше голосов, но Хант сказал, что ему нужна только победа, он будет стоять насмерть, а мы не знали, сколько именно голосов отнимут у Эйкена и передадут вице-президенту. Так что при первом голосовании мы чуть не погорели.

— Значит, Андерсон был прав, а мы ошибались,— сказал Данн,— потому что при втором голосовании за Эйкена высказались двести шестьдесят восемь делегатов. Если бы Андерсон получил меньше голосов, чем оказалось на деле, слабонервные маменькины сынки из его делегации напугались бы до ужаса,— а слабонервных там было невпроворот,— я уж не говорю, какое действие это произвело бы на других, которые примкнули к Ханту во время предварительной кампании и теперь готовились переметнуться к тому, кто победит. Когда идет обсуждение, они ведь так легко пугаются. Бингем тоже добился немалого успеха, собрал всего на пять голосов меньше Эйкена, а это для него потолок. Я не думал, что Старк так осрамится, но вот здесь написано, что он занял четвертое место, набрав всего сто двадцать восемь голосов при одном воздержавшемся. Вице-президент получил шестьдесят пять,— старика поставили в довольно-таки унизительное положение, правда? Мой кандидат и прочие избранники народа всем скопом набрали… сейчас погляжу… сто сорок девять при одном воздержавшемся. Так что никто не получил даже подобия большинства. Я был очень доволен, поскольку именно это и предсказывал своим людям.

Да, конечно, тебе сам бог велел предсказывать, раз у тебя в голове арифмометр, подумал Морган, глядя на зеленые стекла, непроницаемые и зловещие. Гласс мог бы и не отыскивать этот ежегодник, я уверен, Данн и без того вспомнил бы все результаты с точностью до одного или двух голосов. Конечно, это не так уж важно, но я и сам, пожалуй, мог бы вспомнить.

В тот вечер Морган работал на галерее для прессы, втиснувшись между телетайпистом и Хобартом, который неотрывно грыз ногти. К тому же Морган впервые попал на съезд, как и О’Коннор, да, кстати, и как сам Андерсон. Но Морган это скрыл. В редакции его считали опытным политическим комментатором, и он не возражал. Ему так было проще. Морган хорошо поработал на своих хозяев и знал это, он с гордостью думал о том, как редко достается написать срочный репортаж с места для столь влиятельной газеты человеку, который прежде и не бывал на всеамериканском партийном съезде. Морган не был уверен, что его хозяева это понимают, они знали лишь, что он вполне может дать именно тот материал, какой им нужен, главное — дать его быстро: короткие строки и короткие абзацы, но с множеством важных подробностей и обстоятельным освещением событий, с таким подтекстом, который не может оскорбить в них чувство собственного достоинства. В галактике журналистов Морган сиял, как звезда первой величины, он знал это, и они знали тоже — и никогда он не сиял так ярко, как в ночь съезда.

Весь зал был перед ним как на ладони, волнующееся людское море, лозунги и знамена. Из зала сыпались записки; наушники непрерывно извергали руководящие указания из гостиниц, штаб-квартир и «пыточных камер» за трибуной председательствующего. Все это надо было согласовать, увязать, изложить на бумаге, переслать в редакцию — единым махом, без раздумий и колебаний, и Морган с этим успешно справлялся; он справился даже с нервозным Хобартом и заставил его молчать — Морган глядел на него пустыми глазами и оскорбительно пренебрегал всеми его советами.

Ну да, я умею справляться с такой работой, подумал он, ведь я настоящий газетчик.

Одним лишь чутьем газетчика, подлинно драгоценной способностью воссоздавать и воспроизводить все, что, как тавро, запечатлялось в его мозгу за долгие годы наблюдений, ожиданий и успехов, Морган предугадывал, что произойдет, и знал, что именно он напишет, едва ли не прежде, чем это совершалось; он писал вдохновенно, и то, что он провидел, как бы передавалось через пальцы к пишущей машинке, а потом — к жадным, нетерпеливым рукам Хобарта и под дробный стук бесстрастного телетайпа улетало в безбрежную, гудящую ночь, к далеким принимающим аппаратам и застывающему свинцу наборных машин, и Морган чувствовал длинную, единую, связующую цепь, напряженную и неразрывную, это были звенья жизни… какой жизни, и в чем было ее назначение? Он с тягостной уверенностью знал, что лишь в этой легкости он обретал себя, смысл своего существования, свое место.

Морган понял все это, когда впервые выдал редакции блестящую, отточенную статью, причем понял с такой же ясностью, как за несколько дней перед тем, вечером, он прозрел будущее в полумраке своего душного кабинета, когда на улице мельтешили и вспыхивали автомобильные фары, отраженный свет фонарей струился сквозь листву и легко колыхались занавеси на окнах домов; с такой же ясностью, с какой он прозрел настоящее в тот миг, когда Энн оттолкнула его, вскочила с кровати и замерла, словно окаменела… Энн! Белая, слепящая тень в полутьме. «Нет, со мной ты не добьешься того, чего хочешь, эгоист, скотина, ты думаешь только о себе, а меня будто и нет. Я не стану служить тебе якорем спасения… Я сама хочу жить!»

И в горьком свете ясного видения он понял, что одинок, как и прежде, как будет одинок всегда, и все-таки молил в последний раз: «Не уходи, не покидай меня, ты мне так нужна»… но, говоря это, он уже знал, что все тщетно.

— Я ухожу, Рич,— сказала Энн.— Должна уйти.

А он должен был остаться, это он знал тоже, должен был добиваться того, к чему стремился, идти вперед. И, кажется, мне все удалось, ведь так? — часто думал он в эти медлительно тянущиеся годы.

Ну, а в ту ночь, в зале, переполненном вопящими делегатами, где балконы, казалось, вот-вот обрушатся на него, когда всюду роились лица, а в наушниках трещали отголоски иной жизни, и даже пальцы ощущали его непревзойденное мастерство, его поразительное совершенство, и были как бы частью его дара,— в этот миг высшей полноты своего бытия Морган вдруг ясно увидел себя со стороны, сорвал наушники, вскочил, опрокинув грубую деревянную скамью, и бросил Хобарту:

— Пойду подышу свежим воздухом.

Отчаянье расплылось по небритой, встревоженной физиономии Хобарта, но Морган сказал:

— Материала для очередного выпуска хватит. И все равно придется перепечатать кое-какую информацию из других газет.

Как успокаивающе действует профессиональный жаргон, подумал Морган.

Он залез на скамью, а с нее на тонкий дощатый стол, чувствуя, как стол этот прогибается и пошатывается под его тяжестью, и прошел по всей длине, из конца в конец, над собратьями по перу, которые бешено стучали на машинках, добывая хлеб насущный в поте лица, а вот из Моргана любой материал изливался легко, как кровь из вскрытой вены. Он спрыгнул со стола в толчею у конца прохода, быстро показал пропуск угрюмому полисмену и с грохотом сбежал по каменной лестнице в сырой бетонированный коридор, который тянулся вдоль зала. У него за спиной раздались крики и вопли в ответ на какое-то нелепое предложение. А он отыскал телефонную будку, опустил в щель монету и набрал код междугородней связи. Энн ответила пьяным голосом:

— Что я делаю? Сижягу и думммаю о тебе.

В будке воняло, как в сапожной мастерской.

— Я сегодня столько писал, что рука отваливается. Всю ночь работал, а сейчас решил отдохнуть.

— Так я и думала, мой ненаглядный, так имменно я и дум-мала.

— Ты добралась домой благополучно?

— Это смотря как понимать — благополучно.

— Мне кажется, дома тебе лучше,— сказал Морган.— Я же знаю, здесь ты изнывала от скуки.

— Там скука, здесь скука. Там одиночество, здесь одиночество. Никакой разницы.

— Энн, могу я чем-нибудь тебе помочь? Ну хоть немножко?

— Не можешь. Потому что если б ты мог, ты давно сделал бы это. Но такого, еще не бывало.

— Что бы я сделал?

— Сделал бы, и все тут,— сказала Энн.— Если б мог, так бы прямо и сделал. А я, дорогуша, пьяна в стельку.

— Кто бы мог подумать.

— Но напилась я не из-за тебя.

— Ну еще бы.

— Из-за своей проклятой жизни я напилась. Ты ведь не знал, что у меня тоже есть жизнь, правда? Она моя и никого не касается… а тебя уж тем более.

— Ты одна? — спросил Морган резко и злобно: больше ему не за что было ухватиться.— У тебя там никого нет?

— Ступай работай,— сказала Энн.— Там тебе место.

В трубке глухо, отрывисто щелкнуло.

Морган присел на табурет. Теперь ему показалось, что в будке пахнет не как в сапожной мастерской, а как в глубоком, сыром подземелье. Может быть, подумал он, лучше вообще не возвращаться домой, маленький Ричи вырастет и без него, дети быстро ко всему привыкают. А может, надо бы их обоих куда-нибудь увезти, резко изменить всю жизнь. Нет, в любом случае ничего не выйдет. Морган это знал наверняка.

Он долго просидел в будке. А когда распахнул дверь, готовый вернуться к своим обязанностям, своему месту, своему спасению, в зале выступал губернатор очередного штата.

— …пытаясь отложить второе голосование на следующий день,— говорил Мэтт,— но вы же знаете, что они держали тот съезд за горло. Нам слова не дали, мы опомниться не успели, а они уже снова голосуют да стараются перетянуть побольше делегатов на сторону Эйкена. Пришлось нам пустить в ход силы, которые мы приберегали для второго тура, и просить независимых сохранять твердость.

— Вот тогда я начал чувствовать нажим,— сказал Данн таким тоном, будто не знал толком, что такое нажим и почему все вынуждены с ним считаться.— У меня была самая сильная независимая фракция, и, само собой, все на нее зарились. Было известно, что делегаты, которые до сих пор поддерживали вице-президента, переходят на сторону Эйкена. Вообще-то ход был очень даже ловкий, но они знали, что я знаю, что этого еще мало. Сторонниками Эйкена руководил бывший сенатор, старый, прожженный политикан, он игрывал в картишки с самим президентом. И вскоре я- увидел, что он прорывается через толпу, прет по проходу напролом, как паровой каток. Возле моего стула он остановился, а за спиной у меня сейчас же втиснулся еще кто-то. Это был губернатор из нашей фракции, он имел блестящие виды на будущее. Я не просил его слушать, о чем будет говорить со мной сенатор, а вот руководитель сторонников Эйкена, видно, просил.

— Вы чертовски проницательны, Данн, мне это известно,— говорит бывший сенатор.— И вы сами знаете, второго такого случая у вас в жизни не будет. Мы же понимаем, некоторые из народных избранников наложили в штаны, и во время второго тура им не миновать перекинуться к Андерсону, но вам это ни к чему. Старк и Бингем так быстро не сдадутся. Я все выкладываю начистоту, Данн, потому что вместе с вами мы можем лихо развернуться. Вот он, тот решающий миг, которого вы так давно ждете.

— Пожалуй, я все-таки малость повременю.

— Но послушайте… — Этот губернатор из наших чуть не до потолка подскакивал…— разве вам не кажется…

— Вашему кандидату и мечтать нечего собрать большинство,— говорю я поборнику Эйкена.— Я думал, Белый дом куда могущественней, ан дело-то вон как обернулось.

— Но ведь Эйкен идет в гору. Вы же сами могли убедиться, что он идет в гору.

— С вашего позволения, я обожду, там видно будет.

— Какого дьявола, Данн! — Этот губернатор никак не хотел отцепиться; он так никогда и не сумел приобрести вес.— Зачем нам оставаться в дураках, если у Эйкена не будет большинства. И сейчас, может быть, самое время действовать.

— Там видно будет,— снова говорю я ему, и он двинул по проходу назад, ругаясь, как пьяный извозчик.

Телефон возле меня вдруг зазвонил. Приверженцы Старка неофициально осведомлялись о моих дальнейших планах. Я ответил, что намерен поддерживать победителя, и бросил трубку. Телефон опять зазвонил, оказалось, меня вызывает из города чиновник кабинета министров. Я обещал ему хорошенько подумать насчет Эйкена и национальной безопасности. Тут подошел еще один губернатор из нашей фракции и спросил, уверен ли я, что поступаю правильно. Я ответил, что отнюдь не уверен, но сам-то он разве считает, что я ошибаюсь? Потом явился посланец от Бингема и сказал, что они будут очень признательны, если я их поддержу, а я сказал, что буду очень признателен, если они поддержат меня. За ним подоспел глава делегации Андерсона и стал разглагольствовать о воле народа. И тут же пришел председатель партийного комитета штата, который уже велел своей делегации голосовать за Эйкена, а теперь решил заарканить и меня; его сменил один из тех, кто утром завтракал с вице-президентом.

Вскоре через проход притопал Лейтон в белом костюме и галстуке ручной выделки. Я встал, пожал ему руку, а он шепчет мне на ухо:

— Данн, вы ведь понимаете наше положение. Без вас мы не сможем ничего добиться, а с вами, пожалуй, сможем.

— Вот и мне так кажется,— говорю.

Кэрли стиснул мне локоть.

— Мы с вами еще потолкуем.

И потопал дальше, небрежно раздвигая толпу, словно прогуливался по Пятой авеню.

Лидеры других делегаций тоже как бы случайно вертелись вокруг и любопытствовали. Когда представитель «чююдного штаата Алабаамы» начал толкать скучнейшую речь перед вторым голосованием, телефон зазвонил снова. На сей раз это была Кэти Андерсон.

— Опоздали малость,— говорю я ей.

— У меня своя агентура. Она доносит, что вы тверды.

— Как скала.

— И что же вы намерены делать?

— Поддержать победителя.

— Значит, вы думаете о нас.

Я еще сам не знал, о ком я думаю, и не только потому, что шестьсот десять голосов чуть ли не вдвое больше трехсот сорока пяти. Я не был против Андерсона по той только причине, что против него выступали президент и другие политические лидеры. Я восхищался Андерсоном, у него было больше мужества и ума, чем у большинства других. Мне импонировало то, как он провел первичные выборы и как держался в тяжкие минуты. Осенью он добьется успеха, я это видел. Что до прочих претендентов, то Старк и Бингем были просто шуты гороховые, но я мог бы поладить с Эйкеном, и мне сдавалось, что особого вреда стране он бы не принес. Но я бы ничего не выгадал, если бы Эйкена выдвинули на пост президента, слишком уж много нашлось бы у него прихлебателей. И для меня, и для моих людей было бы выгодней добиться успеха при слабых возможностях, как, например, с Андерсоном. Но встать на сторону Андерсона означало пойти на серьезный риск, учитывая, как ему еще далеко до цели и какие силы ополчились против него. К тому же я, подобно многим, далеко не был в нем уверен. Например, я считал очень странным, что ко мне обращается его жена, а не он сам. Да и вообще лично с ним я говорил до того времени всего два раза.

В первый раз мы потолковали накануне того, как он заявил, что выставляет свою кандидатуру, и наш штат поддержал не его, а одного из этих самых народных избранников, Андерсон приехал к нам, намереваясь толкнуть речь перед гражданами, и позвонил мне. Вечером я заехал к нему в гостиницу, и мы с ним малость выпили. Я ему сказал, что на съезде, когда провалят нашего народного избранника, мы выделимся в независимую группировку, и он правильно понял наши намерения: у него ведь был настоящий нюх и умение говорить вовремя именно то, что нужно, я такого чутья ни у одного кандидата не встречал. Мы с ним тогда поладили — да так, что я даже рискнул высказаться откровенно.

— Сенатор,— говорю,— Поль Хинмен для меня пустое место. Я с ним никак не связан. Но вам не кажется, что вы все же обошлись с ним сурово?

Он глянул на меня, держа у губ стаканчик с виски.

— Еще как сурово. Вы считаете, это был удар ниже пояса?

— Меня больше интересует, как считаете вы.

Он кивнул, подумал немного, потом заговорил.

— Может быть, я был бы… справедливей, если б это происходило в суде. Но, так или иначе, дело сделано. Я ведь своими глазами видал лагеря для сезонников, которые принадлежали ему. Я сам разговаривал с людьми, которых он обездолил. Я видел там мертвых младенцев и множество голодных ребятишек. Хинмену было на это плевать. Показания Лонни Тобина были бесспорны, я не имел причин подозревать его во лжи. Нет, черт возьми, если что, я снова поступлю точно так же.

Он напомнил мне об этом разговоре при второй нашей встрече, которая состоялась уже перед собранием нашей фракции, на другой день после открытия съезда. Он произнес короткую, но блестящую речь — разнес крупных воротил вдребезги, я сам это слышал. И он показал нашим, что он в курсе некоторых вопросов, которые нас интересуют. Коснулся, к примеру, водоснабжения, предложил серьезный, продуманный план сельскохозяйственных реформ и контроля над производством. Обещал укреплять обороноспособность страны — эта политическая линия по тем временам была всюду как нельзя более популярна — и содействовать еще большему развитию экономики нашего штата. И к вопросу о спорной нефти он проявил больше внимания, чем ожидали некоторые делегаты. Поэтому, когда он попросил нас пересмотреть позицию, это была честная игра; всякий может провести предварительную кампанию, но не всякий умеет дать почувствовать, что он знает, о чем говорит. А потом у нас была частная беседа, и я объяснил ему, что он достиг некоторого успеха.

Тут он улыбнулся.

— У вас?

А я подумал о том, какой он высокий и как постарел за год, прошедший со времени нашего первого разговора. Мы стояли с ним в углу большой комнаты, где перед тем заседали наши делегаты, а они толпой шли мимо нас в коридор, рассуждая и размахивая руками, двое фоторепортеров щелкали аппаратами.

— У всех наших,— сказал я.

Тут уж он громко расхохотался.

— Говорят, в вашей делегации есть только один член с правом решающего голоса.

— Вам виднее. Но если я буду слишком часто предлагать им сделать то, чего они не хотят, я не долго удержусь на месте. Впрочем, вы произвели на них благоприятное впечатление.

— Очень рад, что вы так полагаете. Скажите, вас по-прежнему беспокоит судьба Хинмена?

— Его судьба меня никогда не беспокоила.

— А моя?

— У меня есть скаковые лошади,—говорю я ему.—Но если бы я стал дожидаться, когда на рынок выведут лучшего скакуна, я не смог бы приобрести ни одного.

— Я далеко не из лучших, мистер Данн. Но даже если меня провалят на выборах за расправу с Хинменом, я все равно завтра повторю вам то же, что сказал при нашей последней встрече: я и впредь буду так действовать, поскольку убежден в своей правоте. У меня в душе нет ни малейших сомнений — Хинмен получил по заслугам.

Что ж, я давно убедился на опыте, что многие заслуживают кары, особенно если разобраться всерьез. Но само по себе это особого интереса у меня не вызывает. Меня гораздо больше занимает мысль, кто карает, каким образом и по какому праву. Оттого я и не был уверен в победе Андерсона, когда началось второе голосование. К тому же зал, где проиходит съезд, да еще поздней ночью, не слишком подходящее место для серьезных размышлений.

И потому я сказал тогда Кэти по телефону:

— Дело доходит до нашего штата. Звякните мне после голосования, если будете еще живы и способны действовать.

— Мы будем живы и станем действовать так решительно, что всех удивим.

— Тогда звякните и скажите, удалось ли Лейтону подбить на что-нибудь делегацию Бингема.

Только я положил трубку, а тот настырный губернатор уже снова сунулся ко мне, да еще пытается скорчить свирепую рожу. От него разило спиртным перегаром, и он был сильно напуган.

— Наши ребята вот-вот отколются, Данн, надо действовать немедленно.

Громкоговорители возвестили, что пришел черед нашего штата. Я оглянулся, увидел в проходе кучку людей из делегации этого настырного губернатора и дал знак одному своему дружку, тому самому, который ее формировал. Он сразу же ко мне подошел.

— Ваш глава хочет, чтоб вы переметнулись к другому.

Мой дружок взглянул на губернатора. Громкоговорители

повторили призыв. Несколько наших делегатов пытались привлечь к себе мое внимание.

— Что ж, придется провести среди членов опрос,— говорит мой дружок.

— Черт! — Рожа настырного губернатора начала помаленьку отдаляться; он рванул на себе галстук.— Теперь нас обскачут — ведь машина уже пущена в ход, разве вы не видите?

— Идем опросим делегацию.

Громкоговорители снова вызвали нас. Я встал, выдвинул кандидатуру народного избранника от нашего штата, и громкие приветственные крики прокатились по залу; в мою сторону склонилось множество флагов андерсонова штата, а люди Бингема снова стали швырять в зал шарики для пинг-понга.

— Ладно, пропади все пропадом,— сказал настырный губернатор, когда я сел.— Вы же знаете, мне невозможно развернуться, если вы будете опрашивать этих гадов, все они — ваши ставленники, но, помяните мое слово, вы оба еще спохватитесь, да поздно будет.

— Обратитесь ко мне потом,— говорит мой дружок.— Когда выучитесь считать, как Данн.

Вот какая веселая была ночка. В зале действовали только слабенькие кондиционеры, а ведь он был битком набит усталыми и возбужденными людьми. Споры шли жаркие, нервы напряглись до предела. Приверженцы Бингема то и дело размахивали конфедератскими флагами, и это отнюдь не способствовало успокоению разыгравшихся страстей; а когда они затянули гимн южных штатов, одна из делегаций с Севера, где было много негров, встала и запела «Гимн борцов за независимость», и председателю потребовалось добрых четверть часа, чтоб навести мало-мальский порядок. И все равно шум стоял невообразимый; пробиться через проход было не легче, чем выдержать пятнадцать раундов бокса на ринге. В делегации от какого-то средне-западного штата вспыхнул спор, и пришлось проводить у них опрос. Результаты не сошлись, и опрос пришлось повторить. Казалось, ночи этой конца не будет; иные из моих людей задремали в кресле, и мне пришлось глядеть в оба, чтоб остальные не разбрелись и не затерялись в толпе. Я подкрепился горячей сосиской с булочкой и увидел, что уполномоченный Эйкена бредет, как слепой, к выходу.

— Вы дали промашку, Данн. Старк сейчас сделает ловкий ход — кончайте артачиться.

— Если Старк сделает ход, я вам ни к чему.

Он злобно поглядел на меня и отошел прочь. Я подозвал двоих из своей делегации и велел им разузнать, как обстоят дела у Старка. Потом просмотрел информационный бюллетень. Опрос в делегации от среднезападного штата наконец завершился, приступили к голосованию. Эйкен сделал рывок вперед, главным образом благодаря перешедшим к нему сторонникам вице-президента, но и Андерсон не отставал, его поддерживали приверженцы нескольких избранников народа и кое-кто от Старка. С Андерсоном было сладить нелегко, это явствовало из информационного бюллетеня. Второе голосование, видно, сильно напугало сторонников Эйкена, но и Андерсон отчаянно жал; и тогда пришли в действие все силы, какие стояли за Эйкена.

Вот послушайте, я прочитаю вам из ежегодника результаты второго голосования: за Андерсона было подано триста семьдесят восемь голосов. Иными словами, на тридцать три голоса больше, чем в первом туре, и теперь он вырвался вперед, но пока еще не очень. Эйкен собрал еще семьдесят девять голосов и вышел на второе место, и положение обострилось до предела. Бингем шел ровно, он получил на шесть голосов больше, чем в первом туре, за него проголосовало двести семьдесят девять белых делегатов. Потерял один только Старк, он собрал всего сто двадцать три, о вице-президенте, сами понимаете, и говорить нечего: все делегаты, которые прежде голосовали за старика, кроме троих, переметнулись к Эйкену, и я подивился верности, или чести, или глупости этих трех рыцарей, или уж не знаю, как мне их и назвать. Ну а наш избранник народа собрал девяносто восемь голосов. Больше никто не дотянул и до шестидесяти, по крайней мере так тут написано.

Но если при следующем голосовании число сторонников Старка увеличится, Андерсону, чтоб устоять, потребуется поддержка нашей фракции.

Насколько я мог судить по информационному бюллетеню, если Старк уступит свои голоса Эйкену, а я переметнусь к Андерсону, съезд зайдет в тупик, и конфедератам, пожалуй, удастся протолкнуть того, кто им угоден, скорее всего это будет Эйкен. Ну а если я примкну к Эйкену заодно со Старком, игра пойдет всерьез, только мне от этого проку не будет. При такой массовой перебежке на другую сторону мало что выгадаешь.

С другой стороны, если я первым перейду к Андерсону, что сделает Старк? Я в тот день, перед съездом, успел его повидать, и он был вне себя от волнения, его прямо-таки трясло, к тому же он явно собирался нажать на кого следует и стать вице-президентом, и я подумал, что Эйкен если и пойдет на такую сделку, то лишь с отчаянья, когда ему деваться станет некуда. Но покуда я в этом сумасшедшем доме пытался хоть что-нибудь сообразить, председатель стукнул молотком, кто-то внес предложение устроить перерыв до десяти утра, и все делегаты вдруг дружно закричали в знак согласия. Даже сторонники Эйкена не имели против этого возражений.

Я повернулся к одному из своих, он клевал носом в кресле рядом со мной.

— Если они не хотят снова голосовать сию же минуту,— говорю,— Старку это на руку, но и Андерсон устоял.

Когда это произошло, объявили перерыв, у меня колени подкосились,— сказал Мэтт Грант.— Я не просто в передышке нуждался, я до того был утомлен, что, казалось, упаду замертво, если там снова начнут голосовать. А Хант встает, выключает телевизор и говорит Кэти: «Сейчас самое главное и начнется». А она говорит: «Позвони Данну». Но Хант вместо этого вызвал своих уполномоченных и главу делегации, как-то все мы уместились в этой комнатенке, а сам он полулежал на диване и давал указания. Ни один из них не отступился и не предал его, не такие это были люди, но все согласились с тем, что сказал Лейтон. Прошел слух, будто Старка заставили отступиться в пользу Эйкена, и он это сделает, может быть даже при следующем голосовании. Так что нам необходимо либо привлечь на свою сторону Данна, либо это дело бросить.

Когда уполномоченные и глава делегации ушли поспать часок, Кэти говорит:

— Ну позвони же наконец Данну.

Но Хант вместо этого велит мне:

— Позовите Моргана.

— В ту минуту,— услышал Морган свой собственный голос,— я охотно велел бы его пристрелить. Скажу без преувеличения, я готов был свалиться замертво. Я уже успел настрочить последнюю статью и выбрался из-за стола для прессы, кое-как протолкался к выходу, но все автомобили, предоставленные нам, уже разъехались; издатель, и главный редактор, и фельетонисты, и их жены успели захватить эти машины, а людям, на которых свалилась вся работа, пришлось изворачиваться своими средствами. При мне были пишущая машинка и старенький портфель, и я до того измучился, что не мог пройти пешком даже одного квартала. Поэтому я остановил грузовик с ящиками пива, и он отвез меня в центр, а уж там мне удалось взять такси. Помнится, водитель грузовика был за Бингема, потому что, как он сказал, Бингем прижмет черномазых. Но я слишком устал, и мне было все безразлично. В такси я заснул, а когда поднимался к себе в номер на служебном лифте, то спал стоя. Я снял брюки и сел на кровать, размышляя, есть ли смысл снять и рубашку, но тут зазвонил телефон.

— Сроду не слыхал, чтоб кто-нибудь так лихо ругался,— сказал Мэтт со смешком.— Помню, я стал говорить ему, что мы устали ничуть не меньше его, но тут из трубки снова посыпалась отборная брань, старина Морган на нее не поскупился.

— Сейчас я вам объясню, что я думал на самом деле, когда снова напяливал штаны,— сказал Морган,— Я думал: почему зовут именно меня? Что там происходит? Вы же понимаете, когда звонят от ведущего кандидата в решающий миг всеамериканского съезда — пусть даже кандидат этот — твой лучший друг,— тут проползешь семь этажей хоть на четвереньках. Да я почти так и вынужден был сделать, потому что вызвать этот чертов служебный лифт не удалось, а пассажирский был битком набит пьянчугами, делегатами, их женами и шлюхами,— дохлый номер. Когда я наконец вскарабкался с пятого этажа на двенадцатый, меня так качало, что я и впрямь хватался рукой за ступени следующего марша.

На этаже Андерсона было поспокойней, чем на моем,— там, где разместились кандидаты в президенты, дежурила полиция. Мэтт предупредил о моем приходе, я предъявил журналистское удостоверение и без особого труда добрался до тысяча двести первого номера. Мэтт отворил мне дверь; в гостиной воздух был сизый от табачного дыма, повсюду в беспорядке стояли стаканы и переполненные окурками пепельницы. Помню тусклое освещение, листовки, налепленные на зеркала, и афиши на стенах, они выглядели печально и смешно, как женщины с похмелья.

— Хант в спальне,— сказал Мэтт.— А мне надо поспать часок, не то совсем с ног свалюсь.

Я не без зависти глядел, как он уходит спать. На комоде стояла большая ваза с увядающими хризантемами. В комнате было жарко, словно у кондиционера не хватало мощности подавать воздух так высоко; два окна были открыты настежь, и было слышно фырканье моторов и громыхание грузовиков на пробуждающихся улицах. Кэти, полуодетая, ходила взад-вперед по комнате; Хант в шортах сидел на кровати, привалясь спиной к изголовью, под огромным лозунгом: «Хант победит!», приклеенным к стене. Этот лозунг пристроил у них над кроватью Дэнни. Вся кровать была завалена сводками и газетами, тут же стоял поднос с остатками недоеденной кем-то котлеты и жареного картофеля, а из раскрытого портфеля вывалились брошюры и значки в виде саквояжа. Вид у Кэти был измученный, она словно постарела и выглядела еще хуже, чем можно было ожидать. Бледная, как смерть, хоть бы губы подкрасила, волосы растрепаны, и даже плечи слегка поникли; бретелька все время сползала с ее плеча, и она нетерпеливым движением водворяла ее на место. Я швырнул пиджак на гостиничный стул — подделка под старину,— а сам рухнул на другой такой же стул и распустил галстук. Все мы являли собой сборище живых мертвецов.

— Любопытно бы знать,— спросил я,— чему я обязан этой приятной неожиданностью, будь она трижды проклята?

Кэти взглянула на меня с нескрываемым отвращением.

— Во всяком случае, не вашему блестящему остроумию.

Хант рассмеялся, как он часто делал в последнее время, наполнив комнату сухим, словно бы пыльным звуком.

— Мы дошли до предела, Рич. Не вам мне это объяснять.

— Простите, но ведь и я устал. Стараюсь держаться бодро, но боюсь, минута для этого не подходящая, верно?

Хант, вероятно, устал ничуть не меньше моего, но он и вида не показывал, это можно было заметить разве что по его лицу да опущенным плечам; он обладал тем неимоверным внутренним зарядом, который необходим политику, и заряд этот неуклонно устремлял его, вопреки изнеможению, все вперед, к упоительному мгновению, когда будет одержана победа, и он казался таким деятельным и неутомимым, будто проспал всю ночь беспробудным сном.

— Рич, есть у вас какие-нибудь новые сведения о Старке?

— Он наверняка перейдет к Эйкену.

— К очередному голосованию?

— Или чуть позже, ведь это будет не последний тур.

— В таком случае, чего ж они там медлят?

— Но ведь вы, безусловно, понимаете,— ответил я, гордо блеснув проницательностью, поразительной при моем тогдашнем изнеможении, в котором я плавал, как в тумане,— что готовится некий дьявольский маневр, достойный Мартина ван Бюрена, а может, самого Макиавелли или кого-нибудь из мужей древности. Но Ричмонд П. Морган человек бесхитростный.

— О, да! Это нам известно.

Кэти снова резким движением поправила бретельку. Она все так же беспрерывно расхаживала по комнате, будто никак не могла остановиться и передохнуть — одержимая, устремленная к цели.

— Итак, бесхитростный Морган видит своими глазами, а его агентура объявляет неоспоримой истиной то, что эта старая лисица из Белого дома дала недвусмысленно понять, что не желает, чтобы съезд поступил, аки тать в нощи, и выставил кандидатуру Эйкена, когда на Востоке все спят в своих постелях, выключив телевизоры. Поэтому они решили обождать до утра, считая, что вы все равно выбыли из игры.

— Верно,— сказал Хант,— именно такова их раскладка, и, стало быть, еще не все потеряно. Бингем будет держаться вечность, и потому у нас будет полная свобода действий. Это и есть наша последняя надежда.

Морган умолк. Он ничего не забыл, все, что произошло в те минуты, стояло перед его взором так ясно, будто ему показывали фотографию, на которой были изображены они трое там, в душной спальне. Но он знал, что о чем-то говорить нельзя: разгласить такое было бы все равно что обнажить сокровенные глубины своей души, которые он всю жизнь оберегал от посторонних взоров. Ведь тогда, следом за ними, заговорила Кэти, заговорила сурово, как бы в последнем, безудержном приступе ярости:

— Пусть он убирается, Хант, зачем он здесь торчит!

— Объясни ему, почему,— невозмутимо сказал Андерсон.

И тогда она повернулась к Моргану, пожирая его взглядом, стиснув кулаки, медленно на него надвигаясь, причем бретелька соскользнула с ее плеча на тонкую руку, и вся она, со встрепанными волосами, была прекрасна, как пламя.

— Да потому, что как только вы выйдете отсюда, вы сейчас же настрочите обо всем этом статью на всю первую полосу в вашу дурацкую газетенку. Может, вы считаете себя нашим другом, но когда доходит до такого, ни о каких друзьях и речи нет. Вы прежде всего репортер; учти, Хант, он был, есть и будет репортер до последней капли крови.

Морган и рта не успел раскрыть, как Хант снова заговорил повелительным и не допускающим возражений тоном.

— Нет,— сказал он,— нет, Рич единственный, кому от меня ничего не надо. Рич меня никогда не обваляет в дерьме.

И Морган посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Он, Морган, сидел там тогда, усталый, подавленный, измученный до тошноты своей неполноценностью, жестокой, беспощадной волей, которая толкала его вперед, которая толкала вперед всех, кого он знал,— сидел молча до тех пор, пока Хант Андерсон не повторил:

— Ричу от меня ничего не надо, и потому-то он мне необходим.

Теперь уж и Кэти уставилась на Ханта, забыв про сползшую бретельку, она глубоко дышала, и ее высокая белая грудь вздымалась при каждом вздохе. С улицы вдруг донесся оглушительный грохот, словно там промчалась целая колонна грузовиков.

— Да, от вас мне ничего не надо,— сказал наконец Морган, чувствуя, что на глаза ему навертываются жгучие слезы.— Во всяком случае, сейчас.

Он даже не видел, что Кэти отвернулась. Он видел только, как Андерсон спокойно улыбнулся и кивнул своей большой головою. И Морган понял, как много он сказал, сделал, обозначил этими своими словами, и уже никому не мог их повторить.

— Я не успел объяснить ему, что, хотя Бингем еще и продержится, нам он плохая подмога,— сказал Морган после короткого молчания, едва не потеряв нить своего рассказа,— потому что Кэти заявила Ханту: «Ты должен победить, ты это знаешь. Что изменится, если ты его выспросишь?»

— Если Старк переметнется, не вижу, какие у вас надежды на успех. У Бингема язык хорошо подвешен, но когда начнется настоящая паника, я сомневаюсь, что он окажется тверже других.

— Нет, старина Джо может продержаться еще два, а то и три тура, он ведь отчаянный,— сказал Хант.— А как Данн?

— Данн поддержит того, кто предложит больше всех. А кто это будет, вы сами легко можете догадаться.

— И все-таки у нас есть надежда, разве вам не кажется? — Хант привстал с кровати и слегка повысил голос.— Если Данн переметнется к нам, прежде чем Старк успеет что-либо предпринять, может быть, Старка это остановит или даже толкнет на сотрудничество с нами?

Но Кэти на него напустилась:

— Ты тут сидишь и горюешь, а время идет!

— А что думает Мэтт? — спросил я.

— Думает, что нам надо перетянуть Данна на свою сторону.

— Кэти сказала это без обиняков. Почему же вы до сих пор не заарканили его, если считаете, что он может вам помочь?

— Сперва я думал обратиться к Бингему, но это означало бы сделку со сторонниками расизма. Вы сами южанин, Рич, хоть и отреклись от прошлого, но вы же знаете, что я скорей умру, чем пойду на такое. И, кроме того, если б даже Бингем согласился, в чем я сильно сомневаюсь, сделка с ним скомпрометировала бы самый облик и смысл нашей кампании в глазах тех делегатов, которые выступают за нас. А это привело бы к полному провалу, так что и впрямь получается, что мы должны либо договариваться с Данном, либо вообще ни с кем не договариваться, и, быть может, даже его поддержка теперь не спасет нас. Но все же есть смысл в том, что я до сих пор не позвонил Данну, по крайней мере я считаю, что есть.

— Я ухожу,— сказала Кэти.— Не хочу больше слушать этот бред собачий.

И она выбежала из комнаты; дверь за ней захлопнулась; в тишине звук этот прогремел, как выстрел, и мне вспомнилось, как однажды ночью, в этом самом доме, где мы сейчас сидим, она захлопнула окно с такой же яростью, и дерево под ее руками словно ожило и застонало от боли.

— Понимаете, у меня есть предложение к этому волку в зеленых очках,— сказал Хант, словно и не заметил ее ухода.— Но Данн — настоящий волк, не чета всем остальным, которые способны только трусливо злобствовать. Я его хорошо изучил. Данн сгложет мою душу заодно со всеми потрохами. Ведь он питается людскими душами.

Он умолк, потирая глаза. Я заметил, что волосы у него на груди поседели и спутались. Потом он снова тяжело опустился на кровать, привалясь спиной к изголовью.

— А вот Кэти этого не поняла. Она всегда питала пристрастие к Данну и его приверженцам. Ей кажется, что если я дам ему понять, что готов пойти навстречу требованиям штата в связи с прибрежными нефтеносными залежами, он ради этого перейдет на мою сторону.

— Неужели Кэти допускает мысль, что вы на такое согласитесь? После всей той борьбы, которую вели?

Теперь уж я вскочил с места и выпрямился во весь рост. Рубашка на мне взмокла от пота и липла к спине.

— Может, я бы и мог согласиться,— сказал Хант.— Понимаете, Рич, я хочу победить любой ценой, меня тоже обуял этот пыл. Вот что я разумел, когда говорил о своей душе. Потому-то я и не позвонил Данну.

Я снова плюхнулся в кресло. Этого и следовало ожидать, сказал я себе, человек никогда не может знать с уверенностью, что он сделает в тот миг, когда открывается правда, когда ему предстоит выдержать решающий удар. И как естественно, что у Ханта возникла эта мысль, как естественно, что он раздумывает, хватит ли у него сил и твердости характера, чтобы преодолеть суровое испытание.

— А начиналось все совсем по-иному,— сказал Хант.— Вы же знаете, когда мне пришло в голову выставить свою кандидатуру, я решил, что это чистое безумие. Так я и сказал Кэти, едва она заговорила со мной об этом. Адаму я сказал, что у меня нет такого намерения. А потом вы напечатали ту статью в своей газете, и я вас тоже считал безумцем. Не помню, когда именно мне стало казаться, что, пожалуй, эта мысль не так уж безумна. И даже когда я принялся разъезжать по всей стране, я еще не верил, что это всерьез, и не знал толком, хочу я победить или не хочу. Вероятно, лишь во время первичных выборов — помните, как все были тогда поражены? — что-то до меня начало доходить. Мне не президентское кресло было нужно, ведь никто не знает, что значит быть президентом, пока им не станет. Нет, Рич, у меня появилось желание победить, одержать верх. И я сам этого желания испугался. Ведь я знал, что желание победить страшнее запоя, и я пытался сдержаться, я спрашивал себя: «Куда ты лезешь, дружище?» Лишь совсем недавно я перестал осаживать себя. Я просто признался себе, что хочу победить. И вот теперь я дошел до предела, Рич, и, боюсь, уже ничего не изменишь. Я лежу здесь и так хочу победить, что готов ради этой самой победы решительно на все. Держу себя за руку, чтобы не позвонить Данну.

Он умолк, растянулся на кровати, долговязый и угловатый. А я слишком устал, я не знал, что мне сказать, что подумать. Его голос, казалось, все еще эхом отдается в комнате, и тут я понял, что он уже снова говорит, но так тихо и невнятно, что я с трудом разбирал слова:

— С другой стороны, Данн знает, что если он сам меня поддержит, он здорово прижмет Старка и даже, быть может, в корне изменит весь ход событий. И мне сдается, именно этого и дожидается Данн — он хочет сделать крупную ставку сам и взять себе все, а не делить выигрыш с Эйкеном. Стало быть, если я прав, мне и не надо с ним сговариваться, он и так поддержит меня; может быть, надо просто позвать Данна сюда и растолковать ему, как все повернется, если он перейдет на мою сторону. Может быть, мне удастся убедить его.

— А если не удастся?..

Слова эти замерли в душной комнате под отголосок захлопнутой двери, который был мне явственно слышен.

— Что ж, тогда я, может быть, предложу ему то, чего он хочет,— сказал Хант.— Вот что мне, вероятно, придется сделать, обратись я к Данну.

Мы оба долго молчали. Потом вдруг, как ни странно, моя беспредельная усталость куда-то исчезла и я начал соображать. Мне стало понятно, что к чему.

— Едва ли вы предложите ему… все, что он хочет. Не верю, чтобы вы хотели победить такой ценой.

— Когда-то я вам сказал,— ответил Хант,— что вы очень странный газетчик, черт вас побери!

— Но если вы хотите продолжать борьбу, вам придется его позвать. Теперь все сводится к тому, позовете ли вы его, чтоб использовать последнюю возможность, или откажетесь иметь с ним дело, и тогда ничего не выйдет.

— Вот именно,— сказал Хант.— А ваше какое мнение?

Конечно, было заведомо ясно, как он ответит Ханту, подумал Морган, снова умолкнув и наслаждаясь напряженным вниманием слушателей. Хочу рискнуть, сказал Хант в вечер их первой встречи. Я должен своего добиться, для того я и родился на свет. Моргану вспомнилось, как он тогда подумал, какой путь прошел сын Старого Зубра, подумал, что сын сразил и поверг в прах Хинмена… Он с несомненностью знал, что именно он должен был сказать Ханту: он поверил в Ханта прежде, с самого начала, верил все это время, несмотря ни на что, верил и тогда, в тот решающий час. Пожалуй, мне просто необходимо было верить в него или хоть во что-то, подумал Морган, пожалуй, я верю в него до сих пор.

— Я не поколебался ни секунды,— проговорил наконец Морган,— я сразу сказал ему: звоните Данну. Вы с ним легко справитесь, сказал я. Ведь вы же сын Старого Зубра.

А Хант только рассмеялся и снял телефонную трубку…

— Мистер Грант,— сказал Джоди, появившись в дверях,— прошу прощения, но приехал старый сенатор, надо бы его встретить.

— Сенатор? — переспросил Мэтт.— Это вы про Макларена?

Прежде чем Джоди успел ответить, Морган уже сообразил, что приехал, конечно же, Зеб Ванс.

— Про него. Он ставит машину.

— Но как же так! — вскричал Гласс.— Мы не можем сейчас уйти, ведь Морган не кончил рассказывать…

— Да больше ему и рассказывать нечего,— сказал Данн.— Торговец душами во время третьего голосования переметнулся к Эйкену, этим все и кончилось.