На арене со львами

СЫН СТАРОГО ЗУБРА II

У Мертл Белл тоже было чутье на победителей, потому-то Морган ее и вспомнил. Например, Мертл печатает маленькую заметку о переживаниях хозяйки великосветского салона, чей званый обед едва не сорвался из-за опоздания почетного гостя. Читатели Мертл Белл, которые разбираются, что к чему, сразу понимают, что тут дело не в элементарной невоспитанности упомянутого гостя. Просто он был допоздна занят, и, значит, он — важная персона в правительстве, ведь правительственный аппарат и деловые круги тем и различаются, что высокопоставленные чиновники работают допоздна; и еще это значит, что он — восходящая звезда, раз его заметила Мертл Белл; к тому все это свидетельствует, что у него большие связи, иначе откуда бы ему знать, которая из великосветских дам значится в этом сезоне у Мертл в списке под номером один.

Дознаться, кого выделяет Мертл, не так-то просто, тайну своей голубиной почты она тщательно блюдет. Но если она кого выделяет, опять же можно не сомневаться, что человек этот имеет вес и влиятельных знакомых. Можно заводить на него досье, как говорил Морган, особенно если он к тому же из молодых, обладает приятной наружностью и работает в заведении, что помоднее: Белый дом или ЦРУ лучше всего, далее, конечно, следует госдепартамент, министерство обороны, юстиция и даже финансы на худой конец,— все лучше, чем, например, сельское хозяйство, федеральная торговля или вовсе там, не дай бог, какое-нибудь управление по делам ветеранов войны.

Словом, на такого человека у Мертл Белл, надо отдать ей должное, был абсолютный слух. Она различила бы его голос со всеми тончайшими модуляциями даже в громе духового оркестра, наяривающего на площади туш осенним днем, под рев ветра. Да иначе и невозможно ей было бы существовать, ибо еженощно, при любой погоде и при любом правительстве в разных концах Вашингтона от «Конститьюшн-Холла» до Тридцать пятой улицы в Джорджтауне, не говоря уж о загородных домах под Вашингтоном, и в центре округа Монтгомери (подальше от пегритянского духа) происходит одновременно с десяток таких раутов, и на них появляются десятка два ловкачей, добивающихся ее лестного внимания.

В одном доме это молодой мелкий чиновник; у него в брючный ремень вмонтирован миниатюрный радиотелефон; в заранее условленный миг, как раз после мясного блюда, он начинает сигналить, и хозяйка любезно разрешает гостю воспользоваться для неотложного секретного разговора телефоном наверху,— а она, как ему известно, поставляет сведения Мертл Белл.

Или в концертном зале, перед самым началом банкета, некий интересный мужчина вскользь заметил, что вынужден будет уйти пораньше, он завтра на рассвете отбывает в Цюрих— «совещаться с гномами». Он бы с удовольствием объяснил о чем, но, честно сказать, тут как с мировой валютной системой: никто толком не понимает, про что идет речь, кроме одного незаметного служащего в министерстве финансов Соединенных Штатов и одного престарелого «чинуши» в Английском банке, да и те толкуют вопрос по-разному. Попадет ли острота интересного мужчины в колонку Мертл Белл с подзаголовком «Меткие фразы», зависит главным образом от того, верно ли был избран собеседник и верно ли был избран банкет.

Самый знаменитый за последние годы трюк в этом роде — но только с непредусмотренным катастрофическим исходом — проделал один ловкий сотрудник ведомства национальной безопасности: он прямо из-за стола сбежал со званого обеда на замминистерском уровне, во всеуслышанье объяснив, что забыл убрать в сейф папку со сверхсекретными документами. Назавтра же об этом, естественно, узнали все — прочли у Мертл, потому что многообещающий сотрудник был одним из самых рьяных вашингтонских деятелей со времен президентства Рузвельта, а Мертл Белл работала с безошибочностью электронно-вычислительной машины, которая в ФБР определяет отпечатки пальцев; с утра обозвонив полгорода, она легко выделяла нужные линии и извивы среди любого сборища мужчин в смокингах и светских дам.

Но кроме того, Мертл была настроена еще и на другую волну, и это тоже отлично знал Морган. Умная и циничная стерва, она начало своей карьеры заложила в постели некоего любвеобильного сенатора — тогда в сенате за закрытыми дверями шла большая драка, и он еженощно доставлял ей все новейшие подробности. Так она издавна усвоила ту истину, что человеческая деятельность теснейшим и многоразличным образом связана с половым инстинктом.

Точно тренер, подбирающий игроков в бейсбольную команду, Мертл постоянно искала новые таланты, и прежде всего она спешила увидеть — это она сама рассказывала Моргану, как коллега коллеге, на банкете в одном посольстве, где была невообразимая скучища и даже красноватые сурочьи глазки Мертл Белл остекленели от тоски и алкоголя,— она хотела увидеть, чьи зрачки загорятся хищным блеском, провожая хорошенькую женщину, когда та выходит из комнаты, зазывно качнув бедрами. «Непреложное правило,— пьяно толковала Мертл, отделенная от него своим сильно выступающим бюстом, когда они топтались среди других пьяных пар под свирельные звуки знаменитого фокстрота.— Непреложное. Тот не политик, у кого с этим делом неладно».

Это признание Морган услышал от Мертл через несколько лет после того, как к вящему своему удивлению прочел однажды ее заметку, из которой следовало, что она напала на след новой «интересной пары». Он тогда был никому не известным молодым репортером, а Хант Андерсон заседал в сенате только второй год. И вдруг он прочел такие строчки в типичном для Мертл напыщенно многозначительном стиле:

«Вчера вечером очаровательная миссис Хант Андерсон поставила организационный комитет столичного благотворительного общества перед затруднением. В последнюю минуту выяснилось, что ее супруг, один из серьезных и деятельных молодых сенаторов новой формации, не сможет сопровождать ее на устраиваемый обществом бал, так как должен произрасти в сенате речь вместо внезапно заболевшего старшего коллеги. Спрашивалось, можно ли миссис Андерсон, длинноногой брюнетке с такой фигурой, что другим сенаторским женам остается только плакать от зависти, приехать в сопровождении холостого секретаря своего мужа. У комитета не нашлось возражений против секретаря, и эта пара протанцевала весь вечер вместе с другими активистами общества, ничем не омрачив веселья, каковым неизменно славятся их сборища».

Сообщение это, Морган помнил, помещалось у Мертл где-то в конце ее колонки, но уже само то, что оно в ней было, вызвало недоумение, так явно оно выделялось своей незначительностью на фоне примечательных событий и видных персонажей. Его появление можно было объяснить трояко. Либо это могла быть со стороны Мертл услуга за какую-нибудь услугу, бывшую или будущую, ибо таково уж оно, репортерское ремесло. От этого предположения Морган отказался еще утром, когда завтракал, колупая вареные яйца, которые у Энн, как всегда, сварились вкрутую,— ведь Андерсоны совсем недавно в столице и наверняка еще не пользуются вниманием в высоких сферах.

Либо же ненасытная Мертл Белл могла почуять в Ханте Андерсоне будущего победителя. Это объяснение Морган сначала был склонен принять, но потом тоже отверг; проезжая в троллейбусе мимо Белого дома, он пришел к выводу, что Хант Андерсон, конечно, знает, к чему стремится, однако это талант не во вкусе Мертл Белл. Кроме того, здраво рассуждал Морган, если бы Мертл хотела просто поощрить еще одно юное дарование, она подобрала или изобрела бы для него более выигрышную роль, а не изображала бы его безо всякого ореола просто добровольным заместителем какого-то старого занемогшего болтуна.

Нет, тут Кэти Андерсон «поставила комитет перед затруднением». Теперь те сенаторские жены, которые до сих пор не замечали Кэти Андерсон, обратят на нее внимание, и в дальнейшем от них можно будет услышать если и не плач и стенания, то по крайней мере зубовный скрежет.

Но когда Морган вышел из троллейбуса на Индепенденс-авеню против входа в Капитолий, все это, вместе взятое, подсказало ему третье возможное объяснение: очевидно, Мертл Белл в бесконечной премудрости и прозорливости своей на скачках жизни выбрала не Ханта, а Кэти Андерсон, усмотрев в ней тот многообещающий талант, каким Мертл любила оказывать поддержку, дабы потом, в расцвете успеха, пожинать плоды своей предусмотрительности.

В то время к Моргану все это не имело отношения, по крайней мере прямого. Вскоре после того, как Зеб Ванс Макларен снял свою кандидатуру и предоставил Ханту Андерсону баллотироваться на его место в сенат, а не в губернаторы, Моргану тоже крупно повезло, если, конечно, это можно считать везением, думал он теперь, вытряхивая водку из миниатюрной бутылочки. Он ушел из «Кэпитал таймс» и начал сотрудничать в большой столичной газете, в его новые обязанности входило освещать работу конгресса в целом и крупные политические события, и сенаторы от его штата были для него в то время не более, как лица в толпе, и притом отнюдь не самые заметные.

Так что Морган почти не интересовался Хантом Андерсоном в первый год, когда тот стал сенатором, ему хватало заботы самому приспосабливаться к новой столичной жизни. Правда, он иной раз заглядывал мимоходом в тесную канцелярию, которую отвели Андерсону в старом здании сената, перекидывался с ним, бывало, двумя-тремя словами в перерыве между заседаниями или где-нибудь в гостях; он знал, что секретариат Андерсона возглавляет Мэтт Грант, однако новый сенатор-южанин не был выигрышной темой и редко фигурировал в заданиях Моргана. По его сведениям, Хант Андерсон с головой ушел в обычные для новичка сенаторские дела — ему надо было приглядываться к работе этого своеобразного учреждения и отвечать на бессчетные требования своих ненасытных избирателей; оставалось ли у него еще время на дела более широкого масштаба, этого ни Морган, и никто другой знать не могли. С предложением Гранта о контроле над производством табака ему, во всяком случае, удалось сделать не больше, чем некогда Зебу Вансу.

Бесцеремонные строки Мертл Белл, при всей их невразумительности, впервые пробудили в Моргане какой-то интерес к Андерсонам, но заставили, как и было предусмотрено, вспомнить Кэти, а не Ханта.

И все-таки в то утро, держа под мышкой сложенную газету, он решил перейти через двор Капитолия в старое здание сената, зеленая крыша которого виднелась сквозь кроны деревьев с Конститьюшн-авеню. Когда-нибудь, говорил он себе, прогрессивный сенатор с юга Хант Андерсон может оказаться полезным источником информации, так что не поддерживать с ним знакомство было бы просто глупо.

В те дни как раз перестраивали восточный фасад Капитолия — в нашей излюбленной манере дешевых подделок, подумал Морган, наподобие штампованных псевдодревностей, или современных вилл в колониальном стиле, или слегка подновленных и перекрашенных по образцам текущего года автомашин, купленных, может быть, десять лет тому назад. Но даже в лесах и в реве нескончаемой вереницы грузовиков и бетономешалок, забивших сенатский двор, даже в глазах бывалого вашингтонца, каким уже успел стать Морган,— все равно весь этот архитектурный ансамбль был прекрасен; перехватывало дыхание от строгого изящества далеко протянувшихся стен Капитолия с его куполом и богиней Правосудия, вознесенной высоко в небо; радовали глаз старые бронзовые фонари с бело-матовыми шарами, чудом уцелевшие от века фиакров; и тепло становилось на сердце от того, что за деревьями и газонами, за литыми чугунными скамьями, за псевдогреческим порталом Верховного суда высилась старая, прокопченная каменная громада библиотеки конгресса.

Со ступеней главного входа, где над крышей реет флаг, Морган видел меж колонн осененную деревьями Капитолийскую улицу — этот же вид открывался, пока не построили телебашню, перед всеми президентами Соединенных Штатов в день их торжественного вступления в должность. И всякий раз, и тогда, и много позже, переходя через площадь, даже кишащую туристами и машинами, Морган смотрел на величественную лестницу с каким-то романтическим волнением и думал: вот здесь когда-то Линкольн пытался врачевать раны нации, здесь Рузвельт не побоялся бросить вызов самому страху, и здесь так печально и жестоко завершился Поход ветеранов, требовавших пособия. Здесь создавалась и возвеличивалась американская нация, и Моргану подчас чудилось, будто он слышит голоса минувшего, и все, что происходило здесь когда бы то ни было, происходило и с ним, Морганом, тоже.

Тогда был чудесный весенний день, вспоминал Морган, чудесный и чуть зловещий, как бывает весной в Вашингтоне; газоны и скверы воздавали свою эфемерную дань природе от подножий белокаменных дворцов и монументов, вросших в землю намертво и навечно. Вашингтонская весна, думал Морган, такая зеленая и ни с чем не сравнимая, каждый год заново приносит нам напоминание о том, что есть на свете нечто «чистое, как правда,и непререкаемое, как справедливость», и это нечто жило и возобновлялось в природе задолго до того времени, как человек, с его орудиями, науками и машинами, начал портить, сглаживать и приспосабливать мир к своим нуждам, как они представляются его мелочному разуму. При этом человек уже низвел от века данные ему природные ценности почти до своего сиюминутного уровня. И та весна в Вашингтоне печальным и пышным цветением как бы предостерегала человека: мало того, что он испохабил восточный фасад Капитолия — это, в конце концов, его создание и его дело, — но он уже принялся рубить и корежить самое матерь-землю, ему остался всего лишь один последний шаг к самоуничтожению,— и в этом будет трагическая ирония, ибо человек больше всего на свете любит как раз самого себя.

Гласс продолжал без умолку бубнить что-то о подлостях этого проклятущего Блейки. Рыжая стюардесса провела пальцами по ноге Моргана и шепнула, почти не размыкая влажных, черных в полумраке губ: «Ты ничего не говоришь. А мне очень нравится, как ты говоришь. Так уверенно, и вообще».

Да, да, думал Морган, только что проку говорить? Слова скользят по поверхности, а сам рассказ может быть совсем не про то. Даже запах, и вкус, и цвет, сохранившиеся в памяти, могут нас обманывать, потому что мы помним не то, как все было, а то, как должно было быть,— вот и сейчас, в обществе Гласса и рыжей стюардессы, тот давнишний день у стен Капитолия вставал в памяти Моргана ослепительно солнечным, словно в нем воплотились все весенние дни его жизни, словно в этот день произошло что-то очень важное, переломное, придавшее ему особый блеск и свечение; а между тем Морган отлично помнил, что день был самый обыкновенный. Нет, память ненадежный источник, как и сама жизнь, ее приходится время от времени поправлять, но она — единственное, чем пользуется рассказчик, надо только быть бдительным, соразмерять ее и в разумных пределах питать воображением.

— Извини,— сказал Морган.— Иногда у меня просто язык не ворочается.

Ханта Андерсона в тот день в канцелярии не оказалось. Белокурая секретарша, по-южному растягивая слова, объяснила Моргану, что он где-то на Западе в поездке от сельскохозяйственной комиссии, в которой он как сенатор от табачного штата тоже занял место Зеба Ванса. А Мэтт Грант должен быть где-то здесь, сказала она равнодушно. Морган нашел его за стеклянной перегородкой в глубине канцелярии, которая состояла когда-то из одного большого помещения, а теперь была кое-как разгорожена на три части. Новые сенаторы получали на первых порах в Капитолии пространства еще меньше, чем влияния.

— Если отыщете два места у стойки в буфете, угощаю чашкой кофе,— сказал ему Морган, заглянув за перегородку.

— Договорились.— Мэтт швырнул толстую кипу бумаг на свой и без того заваленный бумагами стол.— Тут последнее зрение потеряешь.

— Читал в газете,— многозначительно заметил Морган, когда они шли длинным коридором, гулко ударяя подошвами по мраморным плитам,— что старина Хант уже отдувается за других.

Мэтт прибавил шагу. Коридор с высокими темными дверьми по стенам и цепочкой матовых электрических шаров вдоль потолка выходил дальним концом в ярко освещенную Ротонду.

— Эта дура все перепутала. Старый Хьюз вовсе не заболел. Они собирали средства в какой-то там фонд и спохватились, что не продали и ста билетов. Вот и принялись искать кого-нибудь пособлазнительнее, чтобы оживить подписку, а единственным свободным сенатором моложе семидесяти оказался Хант.

Из-за дверей вдоль стен доносился стрекот машинок; впереди, за аркой, открывающейся на светлую Ротонду, всплыла чья-то черная и зловещая тень. Морган вспомнил, как однажды, вскоре после того, как он обосновался в Вашингтоне, он вот так же в дальнем конце темного, гулкого коридора увидел тень. Они двигались друг другу навстречу, покуда тень не перестала быть тенью, мороком, а оказалась человеком — ссутулившись, упрятав руки в карманы и глядя себе под ноги, шел этот человек по коридору старческой, шаркающей походкой. Шагах в десяти от Моргана он вдруг поднял широкое небритое лицо и посмотрел на Моргана мутными глазами. И Морган со смешанным чувством страха и изумления узнал в нем Джозефа Р. Маккарти из Висконсина, одиноко бредущего куда-то на закате своих одиноких дней.

Морган ненавидел маккартизм, и самого Маккарти не встречал ни разу ни до этого, ни после, разве только слышал в сенате его речи. Ему нечего было сказать старику, да и не было нужды ничего говорить. Но все-таки, повинуясь какому-то порыву, он сказал: «Здравствуйте, сенатор» — и всю жизнь теперь будет рад, что сказал, потому что всю жизнь будет помнить, как осветилось обрюзгшее, мертвенное лицо и расправились понурые плечи старого сенатора, оттого только, что его узнали и обратились к нему вежливо в одном из этих коридоров, где еще недавно он шагу не мог ступить, не сопровождаемый толпой обожателей, жаждущих прикоснуться к нему, снискать его улыбку.

Моргану еще предстояло убедиться, что тенью в сенатских коридорах оборачивается всякая личная власть. На это ему понадобилось время, многие годы; а в тот день, идя по одному из таких коридоров рядом с Мэттом Грантом, молодой репортер Морган еще не удивлялся тому, что люди стремятся к власти; он тогда не знал, как часто это приводит к катастрофе. Он только взял Мэтта под руку и многозначительно шепнул:

— По-моему, Мертл Белл усмотрела соблазн не в пем, а кое в ком еще.

Двери лифта растворились, и они с Мэттом оказались в обществе нескольких смешливых мальчиков-рассыльных и одного тучного политического интригана — а может быть, это был просто какой-нибудь избиратель из Индианы, приехавший приструнить своего нерадивого сенатора. Они молча съехали вниз и вышли из лифта у входа в темный тоннель, тянувшийся под площадью, через которую Морган только что переходил поверху, в сиянии весеннего дня.

— Давайте лучше пройдемся,— предложил Мэтт, и они вышли на забранную перилами пешеходную дорожку Малой сенатской подземной линии. В те дни еще не проложили нового тоннеля и не пустили новые роскошные вагончики на резиновом ходу. Пока еще, лязгая и болтаясь из стороны в сторону, так что любо-дорого было прокатиться, ходили редкие старые трамвайчики. Мэтт широкими шагами устремился вперед, на минуту напомнив Моргану старого Зеба Ванса; но думать о Зебе Вансе ему не хотелось.

— Понимаете, Рич, она все взяла из головы, всю эту свою дурацкую заметку, ведь только то и было, что я в последнюю минуту заместил Ханта, как Хант заместил Хьюза. Ну что здесь такого необыкновенного?

— Соблазн. А в Кэти Андерсон этого хватает, чего вы, опытный деревенский петух, конечно, не могли не заметить. Мертл Белл, во всяком случае, заметила, потому что соблазнительных сенаторских жен однорукий может по пальцам пересчитать.

Мэтт глуповато ухмыльнулся.

— Такой пустяк и вдруг попал в газеты, будто бог знает какая важность.

Но чувствовалось, что, в сущности, ему это даже приятно.

Мимо со скрежетом проехал вагон, набитый туристами и чиновниками, а на задней скамье сидели один сенатор из самых тупоголовых и какая-то пожилая женщина, которая ловила его слова, точно перлы. Вагон проехал, и, когда его грохот стих, Морган вонзил последнюю испытующую иглу:

— Старина Хант человек занятой, я понимаю, но Кэти, по-моему, серьезный довод в пользу того, чтобы муж почаще сидел дома.

И сразу почувствовал, что укол попал в нерв. Мэтт резко обернулся, замедлил шаги.

— Вы это о чем? Слышали что-нибудь?

Морган остановился. Навстречу, не торопясь, шли какие-то люди в серых костюмах и с портфелями.

— А вы о чем? Я только хотел сказать, что, на мой взгляд, она в постели из кого угодно вымотает душу,— сказал Морган и сразу раскаялся. Получилось уж чересчур. Он сознавал, что, помимо журналистского интереса, им руководит также и личное любопытство, и это отнюдь не делает ему чести.

Лицо Мэтта Гранта обычно оставалось совершенно непроницаемым, оно не выражало даже простейших чувств. Но теперь было явственно видно, как оно окаменело. И только в глазах, метнувшихся куда-то поверх головы Моргана, можно было прочесть живое желание уклониться от разговора.

— Ладно. Забудем,— буркнул Мэтт.

— Простите, если обидел. Я не хотел.

— Да нет, Рич, не в этом дело… Понимаете, они мои близкие друзья. К тому же у Ханта блестящее будущее. И это просто черт знает что, если такая вот личная мелочь встанет у него на пути.

Это он говорит самому себе, подумал Морган. Они пошли дальше. Серые костюмы выстроились в шеренгу вдоль перил, давая им дорогу.

— В Бруклин мы так пройдем? — спросил один из них в том повышенно жизнерадостном тоне, который сходит у американцев за остроумие; остальные бодро захохотали. Мэтт улыбнулся в ответ. Морган быстро ухватил его под руку и повлек дальше, он не хотел, чтобы рыбка так просто сорвалась с крючка.

— Если быть до конца откровенным,— продолжал он, выходя со своей добычей на конечную платформу под Капитолием и поворачивая к лифтам,— мне действительно пришло в голову, когда я прочел в газете этот, как вы говорите, пустяк, что раз уж такое напечатано, значит у Мертл Белл есть на то свои причины. Вот вы и скажите мне, может, между Хантом и Кэти что-нибудь не так?

Пока они ждали лифта и потом поднимались наверх, вокруг были люди, и в коридорах Капитолия, выстланных ярким пластиком, весеннее туристское половодье исключало доверительную беседу. Мимо проносились стайки школьников в конфедератских шапочках, попирая своими детскими беспощадными башмаками всю историю, которую преподносили им в нескольких словах блестящие стрелки-указатели. Так что у Мэтта было довольно времени на обдумывание, и он ответил, только когда они уселись за угловым столиком в буфете сената.

— Я вовсе не утверждаю, будто у них что-то не так. Но я знал в жизни многих политиков, и хотя я не психолог, по-моему, эти люди смотрят на женщину, как на политическое мероприятие: какая от нее польза для их дела? И где ее применить? Политик скоро перестает различать в самом себе, где кончается человек и начинается общественный деятель. Возьмите Ханта — удивительно, до чего он сосредоточен на своих делах, вот хотя бы на этом расследовании. И мне иногда кажется, что он все-таки не уделяет Кэти достаточно внимания. Да что там, я холост, а вы женаты. Незачем мне толковать вам об этих сложностях в семейной жизни.— Действительно, это было лишнее.— Но я знаю, если человек выставляет свою кандидатуру, ему эти семейные сложности нужны, как дырка в голове.

Услужливый негр-официант, каких тогда еще держали в сенате, как память о добрых старых временах, кланяясь и шаркая, разливал кофе белым господам. Морган не упустил мгновения — и теперь, потягивая водку и чувствуя у своей ноги ногу рыжей стюардессы, он думал: нет, я тогда ничего не прозевал, я уже и тогда выходил в первоклассные журналисты, нам палец в рот не клади. Все хватал, нахвататься не мог. Цепкий был, черт.

— Что за расследование? — тут же спросил он.— Чем это Хант Андерсон занимается на Западе?

— Ну, ну,— Мэтт улыбнулся с явным облегчением, оттого что Морган переменил тему. — Мы считали, что вас это теперь не может интересовать, уж в очень высокие сферы вы забрались.

— Ладно вам. Что за расследование?

— Разве в вашей почтенной газете слышали когда-нибудь о такой мелочи, как сельскохозяйственная комиссия, и станут обращать внимание на ее деятельность?

— Поймите вы, чудак-человек,— горячась, сказал Морган.— Год назад, когда я только начал работать в этом здании для «Кэпитал таймс», я не знал здесь никого и ничего, даже где мужская уборная, не имел понятия, а уж что я должен здесь делать или кого об этом спросить, и подавно. Помню, я спустился с галереи и иду по коридору вместе с туристами. Заглянул сюда в буфет, вижу вон там стол для корреспондентов, а за ним — вся компания: репортеры из крупных газет, личные знакомцы великих мира сего, люди, которые знают все тайные пружины, которые принимали участие в избирательных кампаниях Рузвельта, Трумэна, поддерживали Дьюи, создавали и сокрушали политические карьеры. Сидят себе за отдельным столом посреди буфета в здании сената Соединенных Штатов, а я стою за дверью и высматриваю себе местечко. Да знаете ли, Мэтт, я ведь всерьез боялся, что войду и сяду, а кто-нибудь из них посмотрит на меня и скажет: «А ты по какому праву здесь оказался?»

— Вот те газетчики? — удивился Мэтт.— Да они сами не знают, где право, где лево.

— Да, но мне-то это было невдомек. Они были для меня героями, светилами и моей профессии. И я стоял на пороге, переминался с ноги на ногу, даже пот прошиб. Наконец, смотрю, один встал и вышел,— я даже помню, кто это был: всезнайка из Ассошиейтед Пресс, у которого изо рта разит, знаете? Билли Гэтлпнг. Место освободилось, а я все равно стою и не подхожу. Кажется, ничего в жизни мне так трудно не давалось, как тогда заставить себя подойти и сесть за один стол с этими людьми, ведь они все меж собой свои, а я среди них посторонний.

— А я всегда считал вас таким человеком, который вотрется и ни на что не посмотрит.

— Это только поза. Но то, что я вам сейчас рассказал, было со мной совсем недавно. Так что не тыкайте мне в нос высокими сферами и важными газетами.

— Хант всегда говорит, что вы недотрога и кисейная барышня. Выходит, он прав.

— Просто я человек с тонкой нервной организацией, как говорим мы, литераторы. Ну, так что же Хант Андерсон делает на Западе? Завел себе там милашку?

— Вы же знаете нашего добросердечного Ханта. Слушались доклады о положении сезонных рабочих, всплыли кое-какие факты о голодающих ребятишках. Ну, и председателю стало невмоготу терпеть, как Хант колотит кулаком по столу, вот он, чтоб отделаться, и предложил создать специальную подкомиссию по этому вопросу с Хантом во главе. Не бог весть что. Дали немного денег, хватит съездить разок-другой на Дальний Запад и в Южные штаты и нанять двух-трех помощников. Потом он, наверно, представит доклад. А может, сперва проведет опрос свидетелей.

— За каким же чертом его понесло в эту даль, когда ему надо о своих избирателях думать?

— Такой уж он человек. Признаться, поэтому-то я и пошел к нему работать. Мне не было нужды бросать свое место, и никогда я не думал управлять ничьей канцелярией.

Морган подлил ему кофе из оставленного на столе кофейника. Мэтт, ссутулившись, рассеянно помешивал ложечкой в стакане, глубоко посаженные глаза его смотрели задумчиво.

— После тех обсуждений, когда мы с вами оба с ним познакомились, у меня с ним еще продолжалась кое-какая переписка по вопросу о контроле над посевной площадью и урожаем, и потом вдруг однажды он звонит мне и говорит, что Зеб Ванс уходит— я это знал из ваших статей — и он, Хант, будет баллотироваться на его место, а это уже для меня была новость. Так вот, не соглашусь ли я приехать и помочь, а потом, если мы поладим и его кандидатура пройдет, поехать с ним в Вашингтон и управлять его канцелярией? Резон в этом был, потому что в избирательных кампаниях я, правда, не большой мастак, зато Вашингтон, и конгресс, и всю бюрократическую машину знаю как свои пять пальцев. Спрашивалось другое: меня-то что в этом прельстило? Единственный ответ, который я сумел бы дать и тогда и теперь, заключается вот в этом его особом свойстве, благодаря которому он сейчас на Западе печется о голодных детях. Я почувствовал, что, если хочу сделать что-то, по моим понятиям, важное, лучше всего, наверно, осуществить это через Ханта Андерсона. У меня сложилось впечатление, что Хант, конечно, настоящий политик и даже, наверно, будет преуспевать, но по какой-то причине, возможно из-за своих счетов с отцом, он не так эгоцентричен и близорук,как другие. Я считал,что он способен смотреть вдаль, много дальше собственного носа, а при случае может и сунуть его куда-нибудь. Именно этим он сейчас и занят там на Западе. Так что похоже, я на этот раз все-таки не ошибся.

Мэтт говорил еще некоторое время, он рассказал Моргану о сезонных рабочих гораздо больше, чем ему тогда хотелось узнать. Но Морган и не особенно прислушивался, ведь о том, каким образом Мэтт Грант стал правой рукой Ханта Андерсона, он знал гораздо больше, чем подозревал Мэтт,— и вот теперь, через столько лет, Морган все еще со стыдом думал, что знал больше, чем ему полагалось знать.

— Вот Морган, например,— говорил Гласс, посасывая кубик льда из своего коктейля,— с ним небось никто так не будет обращаться, как со мной грешным. В этом разница между признанными знаменитостями и теми, кто еще только делает карьеру, вроде меня.

— Я никогда в жизни не встречалась с настоящими знаменитостями.— Тело рыжей стюардессы подло Моргана пылало жаром.— Разве они летают на наших корытах, знаменитые.

— Я, например, люблю общаться с народом,— величественно пояснил Морган. — Чтоб не заноситься. И вам, Гласс, рекомендую то же, иначе вы в нашем деле карьеры не сделаете.

Рыжая одобрительно кивала, но Моргану, в общем-то, было все равно. Он думал о Кэти, Джералдине, Ханте, о прошлых днях, об избирательной кампании, которая когда-то сыграла такую большую роль в его жизни.

Как раз перед тем, как Морган расстался с «Кэпитал таймс», его вызвали из Вашингтона и дали задание освещать сенатскую избирательную кампанию в их штате. В это время Хант Андерсон только начал показываться избирателям, имя его было известно всем, а лицо, голос, повадки еще нет. Позже Хант Андерсон выступал больше по телевидению, он был первым, кто стал широко пользоваться этим новым средством, но сначала он хотел хорошенько показать себя избирателям в натуре, а заодно и самому получше рассмотреть свой родной штат и людей, которые в нем живут.

С этой целью он назначил целую серию митингов в разных концах штата на протяжении трех недель и для переездов нанял автобус; часть сидений оттуда вытащили, установили два или три стола, несколько пишущих машинок, мимеограф, радиотрансляторы, обвешали снаружи флагами и тронулись в путь. Все это была не новость, но избирательная поездка сына Старого Зубра повсюду имела полный успех. А поскольку Андерсон оказался еще и хорошим, уверенным оратором и к тому же возил с собой небольшую инструментальную группу под названием «Фа-соль», получился прекрасный политический дебют.

Морган присоединился к группе Андерсона в небольшом городке на востоке штата, где местная промышленность производила овощные консервы и каждую осень на улицах происходили беспорядки по случаю начала учебного года в старой городской школе, в которой девяносто девять процентов учащихся составляли белые, а один процент — негры, прибывающие в сопровождении судебных исполнителей и под охраной недовольной полиции. Морган приехал солнечным весенним днем и от автобусной станции с небольшим чемоданом и пишущей машинкой в руках пошел по горячим тротуарам — максимальная летняя температура в тех местах достигается уже в апреле — под дробные звуки «Марша белых», которые неслись из открытых дверей парикмахерской, но чем дальше, тем больше заглушались андерсоновскими громкоговорителями.

Митинг происходил на площади перед зданием городского суда. Народу столпилось много, стояли на газонах, на тротуарах, на мостовой. Морган поспел только к концу речи Ханта — обсуждалась самая главная и самая больная для Юга политическая тема — и, обведя взглядом круг хмурых лиц, залитых предвечерним светом, поневоле подумал: это тебе не то, что сидеть и рассуждать за полночь с бутылкой виски дома, на веранде.

— …так что на вопрос, поставленный нашим другом,— у Андерсона была теория, что люди не любят, когда им читают лекции, а хотят во всем сами принимать участие, и он строил свои встречи с избирателями в форме вопросов и ответов,— я могу только ответить, что мне ничего не стоит надавать вам обещаний, а потом, попав в Вашингтон, ни одного не выполнить. Только какой вам от этого прок, да и мне тоже, раз они все равно так и останутся обещаниями?

Мужчина в белом аптекарском халате впереди Моргана пожал плечами, повернулся к своей соседке и начал было что-то говорить ей, но она не сводила глаз с Андерсона — высокий и худой, Андерсон одиноко стоял на ступенях городского суда, похожий на выбеленный голубями памятник солдату-южанину, который возвышался тут же, по правую руку от Моргана.

— Но я дам вам, друзья, одно обещание по этому делу, которое я всегда признавал и признаю самым серьезным и трудным изо всех, какие стоят перед нами. Одно-единственное обещание, по зато такое, которое я могу и намерен выполнить: я буду добиваться, чтобы дети вашего города и всего штата получали как можно лучшее образование. Я говорю равно про белых и про черных детей, потому что вы знаете и я знаю, что от образования зависит все их будущее и, значит, будущее Америки.

— Болтовня, пустая болтовня,— негромко, но отчетливо произнес аптекарь, и в тишине его услышали многие. К нему стали оборачиваться хмурые, неулыбчивые лица. И тогда, растолкав стоявших вокруг, аптекарь выбрался из толпы и пошел прочь.

— Вы, может быть, не считаете, что смешанные школы — это верный способ дать детям наилучшее образование,— снова заговорил вдруг Андерсон, когда Морган уже решил, что он кончил.— Но вы знаете, что раздельные школы вообще не дают никакого образования, и потом вспомните, в решении Верховного суда говорится о десегрегации, а не об интеграции, верно? А это большая разница.

Говорить так в те времена, думал Морган, а ведь тогда в стране закрывались школы, органы местного самоуправления отменяли решение федеральных властей, безмозглые ослы ревели о массовом сопротивлении и повсюду собирались возбужденные толпы, готовые протестовать, говорить так на собственном предвыборном митинге в южном штате, тем более в Черном поясе, было отнюдь не просто,

В тот давнишний день, слушая мертвую тишину, наступившую после слов Андерсона, и глядя в спину воинственно шагающему прочь аптекарю, за которым потянулась еще кучка рассерженных горожан, Морган подумал, что, пожалуй, карта Андерсона бита — не он первый, не он последний рухнул, не успев сделать и шагу, под тяжестью негритянского вопроса. Андерсон, как видно, тоже испугался, он вдруг дал знак, и «Фа-соль» грянула «Коварную красотку». Митинг закрылся.

Морган терпеть не мог брать интервью у прохожих на улице, но в тот день у него не было выхода — он имел на этот счет самые недвусмысленные указания. Рядом, засунув руки в карманы грязного комбинезона, стоял рабочий в полосатой железнодорожной фуражке, и, когда «Фа-соль» смолкла, Морган обратился к нему:

— Думаете, этот малый победит на выборах?

Козырек полосатой фуражки вздернулся и поник — рабочий задумался.

— Нам без разницы, — произнес он наконец. — Все — одна шайка.

Теперь это суждение, думал Морган, уже не кажется мне таким глупым.

Потом он подошел и пожилой даме с целым букетом цветов на шляпке, открыл было рот, но она так на него посмотрела, что он не произнес ни слова и поспешил убраться, пока она не кликнула полицию.

Мужчина в пиджачной паре оказался страховым агентом, он был счастлив поделиться своими мыслями с «Кэпитал таймс», у него сложилось впечатление, что держатели полисов считают этого Андерсона большим пронырой, вроде покойного папаши, тот всегда хитрил, ничего не говорил начистоту, и сам он, агент, тоже придерживается такого мнения. После него Морган поговорил с продавщицей из мелочной лавки, эта вообще не разбиралась в политике; как люди, так и она, вот только ее сын считает, что положение сейчас тяжелое. Спрошенный после нее агент по продаже автомобилей определенно высказался в том духе, что скорее сдохнет, чем допустит своих детишек ходить в одну уборную с негритятами, а что до этого типа Андерсона, то такие свистуны и краснобаи вообще ни в чем толком не смыслят.

За этими разговорами Морган успел протиснуться сквозь редеющую толпу поближе к андерсоновскому автобусу с раструбами громкоговорителей на крыше наподобие оленьих рогов и столкнулся нос к носу с тучным помощником шерифа в высоких крагах, стягивавших толстые икры. Наученный, как видно, горьким опытом школьных беспорядков, помощник шерифа сурово посмотрел на его чемодан и подозрительно — на пишущую машинку. Морган поспешно забросил и то, и другое в автобус, впрыгнул следом сам и очутился прямо перед Кэти Андерсон, которая сидела за столом, установленным позади шоферского места, и просматривала газеты, великолепно скрестив, не преминул заметить Морган, свои великолепные ноги.

— Разрешите представиться: Эрнест Хемингуэй. Не возражаете, если я приму участие в вашей охоте?

Она подняла глаза от газеты, улыбнулась.

— Возражаю, если придется звать вас Стариком.

— Зовите меня Измаил, деточка.

Она засмеялась и грациозно встала с места.

— Мы наслышаны о вашем прибытии,— сказала она.— Секретарша Ханта потеряла сон и покой.

— Ого, моя слава меня опередила.

— Да, во многих смыслах. Слышали речь Ханта?

— Слышал. Но мне показалось, это говорит Эрл Уоррен.

— Вы сегодня явно настроены веселое, чем в прошлый раз.— В теплом салоне автобуса, хотя снаружи еще слышались голоса и гудение отъезжающих автомашин, Морган уловил ее аромат, нутром почувствовал ее близость, трепетную живость, исходившую от нее, как сияние. Словно они очутились где-то вдвоем, и стены смыкаются все теснее, все ближе, и вот уже невозможно больше ни дышать, ни жить.

Он действительно был настроен гораздо веселее, чем в первый раз, когда увидел ее. Он знал, что после выборов уйдет из «Кэпитал таймс» на новую, лучшую работу с жалованьем, кстати сказать, чуть не вдвое большим против теперешнего, и переедет в Вашингтон на постоянное жительство, так что кончатся его страхи перед пожизненным прозябанием в безвестности у себя на Юге; и я тогда считал, думал теперь Морган, что все это очень важно, и верил, что жизнь моя складывается так, как надо, что близок день, когда все, что я знаю и что представляю собой, что успел сделать и еще сделаю, сольется в одном усилии, в едином труде всей жизни, который останется после меня и противостоит течению времени. Да, он был тогда веселее и моложе, хотя никак не предполагал, что его жизнь может всерьез соприкоснуться с жизнью Кэти Андерсон,— она была для него тогда лишь Первая Дама, и на нее надо было произвести хорошее впечатление, не больше, хотелось ей понравиться, заслужить ее похвалу.

— Вы замечательно выглядите,— сказал ей Морган.— Избирательная кампания вам явно пошла на пользу.

— А по-моему, это не очень-то веселое занятие. Я ведь родом из Новой Англии, местной жизни не знаю и никогда не подозревала, что здесь столько цветных. И такая бедность. И столько проблем, которые меня совсем не интересуют. Сегодня утром, например, я выслушала целую лекцию о ценах на свинину от каких-то людей, которых привел сюда Хант. Он постоянно что-нибудь изучает, выслушивает какие-то доклады или звонит в Вашингтон, чтобы ему добыли какие-то сведения. Или ходит по улицам и пожимает всем руки, чтобы стать великим человеком. Это может и наскучить.

В открытую дверь Моргану видны были Хант Андерсон, Мэтт Грант и еще один человек; разговаривая, они медленно шли к автобусу. Андерсон, не прерывая разговора, на ходу протягивал во все стороны длинные руки и обменивался рукопожатиями со встречными людьми. У него на это дело был просто талант, вспоминал Морган. Он мог говорить с собеседником и одновременно пожимать десятки рук, и при этом каждому рядом с лим казалось, что ему уделяют внимание, его слушают, им интересуются; в толпе Андерсон излучал тепло, точно маленькое солпце, но тогда Морган еще не успел оценить всю силу воздействия, производимого Андерсоном на людей.

— Большая удача, что вы заполучили Мэтта,— сказал Морган. — Как это Ханту удалось склонить такого человека к участию в политической кампании?

Он стоял, отвернувшись от Кэти, но почувствовал, не глядя, как она придвинулась к нему, ощутил ее трепетную близость, услышал легкий шелест ее дыхания.

— Мы его уговорили,— пояснила она негромко, равнодушно, и Морган, обернувшись, увидел, что она тоже смотрит на приближающихся мужчин, смотрит с тем неподвижным вниманием, с той пристальной сосредоточенностью, на которую, как и на ее ноги, Морган обратил внимание еще в первый раз.

Не считая инструментальной группы «Фа-соль», которая путешествовала в специальном фургоне, свита Андерсона тогда еще была немногочисленна; он и позже, когда решил выдвинуть свою кандидатуру в президенты, предпочитал ездить налегке,— да и не было у него средств на грандиозные выезды. В тот раз с ним была Джералдина — секретарша, машинистка и копировщица с толстыми ногами, которая явно не потеряла сна и покоя из-за ожидаемого приезда Моргана, наоборот, весь вид ее говорил о том, что она сделана из еще более крутого пуританского теста, чем даже свирепая прошлогодняя стенотипистка Зеба Вэнса. Еще там были два организатора, которые возникали ненадолго по очереди и сразу же снова энергично устремлялись вперед, чтобы в других городах вот так же собирать толпы у ступеней городских судов или в непроветренных школьных залах; и четыре местных репортера, от которых Морган самодовольно скрывал до поры свое новое назначение, чтобы полнее насладиться их завистью, когда они прочтут о нем, как он надеялся, на первой полосе «Кэпитал таймс». Водитель автобуса, он же по совместительству грузчик и телохранитель, звукооператор и штатный фотограф дополняли список. Число репортеров было непостоянным — иногда кто-то из них присоединялся к бригаде на день-два или приезжал специально на назначенную встречу с избирателями, и кроме того, во время переездов в автобусе почти всегда находилось несколько местных политиков из числа тех, что хотели заручиться хорошим отношением Ханта на случай его будущих успехов, просто получше к нему присмотреться или же самим на даровщинку покрасоваться перед избирателями.

В тот вечер им надо было ехать довольно далеко, чтобы попасть в следующий город, где наутро должен был состояться очередной митинг и где были заказаны номера в гостинице— по этой части, похвасталась Кэти Андерсон, она сильно понаторела, хотя во всем их богом забытом штате можно было по пальцам пересчитать гостиницы, где в одном номере имелись бы и ванная, и телефон, и зеркало, в котором можно увидеть себя во весь рост. По пути они всем скопом остановились пообедать в каком-то ресторане и торчали там дольше, чем было необходимо, хотя пища была практически несъедобной,— никто не рвался в гостиницу, многоопытная Кэти предрекала, что это, конечно, опять окажется самая настоящая казарма времен Гражданской войны.

Когда они шли из ресторана через площадь к автобусу, Морган улучил минуту потолковать с Андерсоном наедине.

— Ну, как тут складываются дела? — спросил Морган.— Иначе, чем вы ожидали?

Андерсон сделал еще несколько размашистых шагов, потом остановился, держа руки глубоко в карманах и запрокинув голову,— того и гляди, залает на серебристое острие лунного серпа, пронзившее вечерний небосклон.

— Мне нравится,— сказал он.— Я и не ожидал, что мне все это так понравится. Даже самому страшно.

— Что нравится? Щупать баб в толчее?

— Представьте, да, мне нравится чувствовать прикосновение людей. Удивительно, Морган, до чего людям хочется, чтобы на них обратили внимание, чтобы их хоть на минуту заметили, приняли в большой мир, который проносится мимо. — Он снова зашагал к автобусу.— Да, мне нравится прикасаться к людям, которые ищут этих прикосновений, но еще больше мне нравится другое. Со мной что-то странное происходит, когда я стою и говорю перед людьми. То ли это ощущение власти над ними, сам не знаю. Но я встаю и начинаю говорить, а они слушают, и я вижу, они на меня смотрят, и вот тогда и только тогда я становлюсь по-настоящему самим собой. И я чувствую, что я — это я, чувствую удовлетворение и гармонию, пусть даже они на самом деле и не слушают меня, Морган, не верят. Потому что гармония эта у меня не столько с ними, сколько с самим собой.

Они подошли к автобусу и остановились у подножки. Шофер Сом Джойнер уже завел мотор, через окно при свете настольной лампочки было видно честное курносое лицо толстухи Джералдины, склоненное над стенограммами и списками адресатов. Позади них в темноте вдруг раздался громкий смех Мэтта Гранта — голос его, всегда низкий и глухой, раскатился как-то неестественно и вымученно, словно ему щекотали пятки.

— А у меня не так,— сказал Морган.— Когда я вижу людское сборище, мне кажется, я слышу, как они улюлюкают и науськивают львов на мучеников-христиан.

Длинная рука Андерсона вырвалась из темноты и вцепилась в плечо Моргана.

— Вот именно,— произнес он.— Вот именно. Но разве не лучше находиться там, внизу, с мучениками, Морган? Разве не лучше проливать кровь на арене, чем сидеть в публике?

— Э, нет. Морган останется в ложе для прессы.

— Ведь на арене, — Андерсон говорил тихо, задумчиво, он словно не слышал возражения Моргана,— под взглядами толпы, человек чувствует себя особенным, не таким, как все. Разве это не замечательно — выйти против львов на арену?

Да ведь разорвут они тебя на куски, думал Морган, отдаваясь гудящему бегу автобуса сквозь темноту по выбеленному луной шоссе, которое напрямую рассекало вековые сосновые леса, выгрызут печень и очи твои, а косточками побрезгуют. И Морган презрительно и равнодушно усмехнулся собственному отражению в стекле; он сидел отдельно от всех на одном из задних сидений, дав недвусмысленно понять собратьям по перу, что хочет предаваться молчанию в собственном обществе. В переднем конце автобуса у стола с погашенной лампой, прямая и одинокая, восседала Джералдина, и наверняка положила на толстые колени неразлучную спутницу Библию. За ней, расположив долговязые руки и ноги под самыми неожиданными углами и весь сложившись, точно какое-то мудреное размонтированное оборудование,на двух сидениях по обе стороны от прохода спал Хант Андерсон.

Вспыхивали и гасли фары встречных машин; автобус катил вперед. По сторонам то вдруг возникали и проносились дома, то волшебным ковром разворачивались глянцевые площадки с рекламными щитами и бензиновыми колонками, а один раз, когда высокие сосны расступились на мгновенье, открыв широкую плоскую равнину, по ней, точно бусы, протянулись цепочкой освещенные окна поезда, продержались недолго вровень с автобусом и отстали, одно за другим утонув в темноте ночи. Морган сполз пониже на своем сиденье, подложил под голову скомканный плащ и погрузился в легкую дремоту. Достаточно было рядом прозвучать человеческому голосу, и он тут же проснулся. Сначала он не мог сообразить, где он и что с ним, и в это мгновение, подобно зловещей сюрреалистической фантазии, перед ним в черном поле окна вспыхнула кроваво-красная неоновая надпись: «Куриные бифштексы». Она зажглась и сразу погасла. но еще стояла перед его ослепленным взором, а автобус все катил вперед. И тут голос, разбудивший его, заговорил опять:

— …просто не мое это дело, вот и все. Не вытанцовывается оно у меня.

Голос принадлежал Мэтту Гранту, и окончательно проснувшийся Морган разглядел в полутьме прямо впереди себя над спинкой сиденья контур его головы. Потом прозвучал голос Кэти, и тогда Морган различил рядом с Мэттом и ее голову. Когда они успели перейти сюда из передней части салона, Морган не знал, но не могли же они пересесть и не заметить его. Должно быть, решили, что он спит, да так оно и было.

— Можно ведь устроить, чтобы вытанцовывалось.

Я всегда смогу кашлянуть, если дело примет крутой оборот, подумал Морган. Но не хотелось бы, неловко как-то, он попытался снова задремать, надеясь, что они будут разговаривать тихо и он ничего не услышит. Действительно, они почти шептались, голова Кэти склонялась к самому плечу Мэтта, но в ровном, привычном гудении автобуса их голоса все-таки выделялись, да и Морган против воли к ним прислушивался, как прислушиваются к капающему крану или скрипучей половице, и разбирал каждое слово.

— Не в том дело,— говорил Мэтт.— Не то что кто-то там о чем-то не позаботился и это можно устроить. Чем больше я вижу Ханта, тем тверже убеждаюсь, что он человек необыкновенный. Если он победит на этих выборах, а я надеюсь, что так и будет, он еще себя покажет в сенате, непременно покажет. Но при этом способности его проявятся по-настоящему: и талант и ум; это он будет сенатором и большим человеком, а не Мэтт Грант. И тут ничего изменить нельзя.

— Да нет же! — Тут Морган раскрыл глаза: Кэти выразительно качала головой.— Вы не понимаете. Хант нуждается в вас, Мэтт, по-настоящему нуждается. От вас зависит многое, и прежде всего чтобы его не заносило. Но, конечно, если вам наплевать…

— Я этого не говорил.

— Знаю. Вы говорили, что хотите быть Мэттом Грантом, а не человеком Ханта Андерсона, как бы высоко он ни поднялся.

— Вот именно. Это наглость с моей стороны, признаю, но ведь и мне в жизни кое-что надо сделать. Не один Хант Андерсон существует на свете.

Она еще ближе к нему придвинулась, голос ее зазвучал еще невнятнее. Морган со стыдом поймал себя на том, что напрягает слух, и снова закрыл глаза, словно это притворство смягчало его вину.

— Но ведь вы и не можете быть ничьим человеком. Я вам сейчас скажу кое-что, чего вы, наверно, не знаете, вижу, что вы еще этого не сознаете.— Морган открыл глаза и увидел, как Мэтт повернул к ней голову. — В определенном смысле это Хант будет нашим человеком, если вы, конечно, останетесь. Ведь я его так хорошо знаю, Мэтт. Вот вы говорите, он замечательный. Но он бывает и самолюбивым, и глупым. Забрал же он себе в голову столь дикую романтическую чушь, что будто бы он должен исправить зло, искупить вину отца. Добром это для него не кончится, сами знаете. У него, конечно, бездна обаяния, и он этим пользуется. Он бывает похож на ребенка, который играет в великого человека. А вы можете управлять им, Мэтт, можете влиять на него, воздействовать, и он будет в каком-то смысле вашим созданием.

— Но я не хочу.

— Ну, хорошо, если вам мало этого, мало, что вы сможете сделать в жизни то, что хотите, воздействуя на него, потому что без вас он никогда не станет тем, чем может стать… тогда вот еще что, Мэтт, вы нужны мне. Я не могу вас отпустить.

— О вас-то я все время и думаю! — Мэтта вдруг словно прорвало.— Вы у меня на совести, вы — во всем, что вокруг меня.— Голос его, горестпый и страстный, задрожал.— Но ведь и вы тоже — его.

После этого наступило молчание, и Морган уже подумал было, что, должно быть, они отсели друг от друга. Он открыл глаза, готовый, если нужпо, сразу встать и показать, что он проснулся. Но не успел: в полутьме голова Кэти откачнулась от головы Мэтта. Как электрический разряд в паху, Моргана пронзило сознание, что она только что прижималась лицом к лицу Мэтта. Эта маленькая улика близости оказала на него сильнейшее действие, и желание, безудержное, жадное, застучало у него в жилах, будто это к нему прикасались минуту назад ее ласкающие руки, ее голова, будто это его кожа трепетала под ее легким дыханием.

— Бедный Мэтт,— прошептала она.— Бедный, милый, честный Мэтт.

— Честный,— повторил он со стыдом.— Кэти… не надо…

Готово, он пропал, думал Морган, опьяненный возбуждением. Попался в западню.

— Нет, нет…— Что-то быстрое, мимолетное коснулось щеки Мэтта, исчезло.— Не буду больше. Я ведь о другом.

— А я об этом. Вот почему я должен уехать. Это — главная причина.

— Нет, нет, вы не можете уехать, если мое желание для вас хоть что-то значит. Я сказала, что вы нужны мне, но не для того, о чем вы думаете. Мне нужно, чтобы вы помогли Ханту добиться цели, раз уж она перед ним стоит. Чтобы вы сняли эту обязанность с меня.

— Но почему же? Разве вам…

— Потому что это не мое дело,— сказала Кэти.— Я ведь не просила его, дурня, становиться великим человеком.

Вот о чем вспоминал Морган, сидя в то утро в сенатском буфете с подлой статейкой Мертл Белл под мышкой и не особенно прислушиваясь к тому, что втолковывал ему Мэтт Грант о злодеяниях калифорнийских скотопромышленников, и флоридских садоводов, и фермеров Лонг-Айленда, и всех остальных, кто эксплуатирует сезонных рабочих. Всегда кто-нибудь кого-нибудь да эксплуатирует, думал Морган, так что пошли они все… Он сидел и старался решить, насколько тот жар, с каким Мэтт говорил о Ханте Андерсоне, шел от души, а насколько — от неосознанной потребности оправдать свое поведение.

— Это один из тех случаев, когда политика и бизнес так переплетаются, что невозможно разобрать, где начала, где концы.— Мэтт оглянулся и, наклонившись к Моргану, понизил голос.— Ханту даже удалось через бывшую секретаршу напасть на один след, который как будто может в конечном счете привести к Полю Хинмену.

Кажется, эти сезонные рабочие — вопрос, гораздо более интересный, чем Моргану только что представлялось.

— То есть Хант Андерсон вынюхивает следы вокруг Хинмена?

Мэтт словно спохватился, что разговаривает с газетчиком, и виновато потупился.

— Да это так, только предположение, ничего определенного, а Хант разберется, может, и вообще еще ничего нет.

Хинмен был тогда губернатором их штата, пост не из последних; более того, поскольку старик в Белом доме не мог сам себе наследовать и не делал серьезных попыток выбрать или выдвинуть подходящего преемника — пусть себе псы дерутся за кость, говорил он; не слишком изящно, зато метко,— Хинмен как губернатор штата становился вторым человеком в своей партии. он уже предпринял в этом направлении кое-какие подготовительные действия — за ним, например, послушным стадом шла университетская профессура, верный залог успеха,— и еженедельно с клюшкой для гольфа в руках выступал по телевидению в программах «Воскресные интервью», которые были тогда внове и пользовались успехом. Поэтому все говорили, что Поль Хинмен держится, будто он уже президент.

А это, как хорошо знал Морган, была уже половина победы, если люди так говорили. С Хинменом повторялась та же закономерность: победу обеспечивала не внешность, хотя внешность, безусловно, имела значение; и не дар слова, хотя референты и сочинители речей не могли заменить самого кандидата на простейшей пресс-конференции; и, конечно, не идеи, хотя политик, не сумевший сходу ответить на любой из треклятых вопросов,— конченый человек. Всего важней была особая повадка, которая внушала людям уверенность, что этот человек все может: может делать дело, и принимать решения, и показывать другим пример. Если у тебя нет такой повадки, нарочно ее на себя не напустишь, особенно с тех пор, как появилось беспощадное горящее око телекамеры. У Хипмепа такая повадка была, и люди — в том числе и Морган — считали, что он будет следующим президентом. В этом состояло его главное преимущество, и этим объяснялось, почему он шел впереди на всех первичных голосованиях еще за три года до президентских выборов. Три года, конечно, долгий срок, и репортеры робко намекали на то, что ведь мало ли как еще может дело обернуться, по почти никто ни в какие обороты не верил.

Вот почему у Моргана в то утро за чашкой кофе в сепатской столовой и воспоминания о давней вечерней поездке в автобусе Ханта, и даже интерес к пасквильному сочинительству Мертл про Кэти Андерсон, и любопытство к Мэтту — все как ножом отрезало при одном лишь упоминании о Хинмене. Уловив эту фамилию острым профессиональным слухом, Морган быстро соображал: даже Мэтт Грант, при всем своем прямодушии, не вчера родился на свет, правила игры ему знакомы, и у него есть свои интересы, как у Ханта — свои. Неужто же он случайно обмолвился о Хинмене в разговоре с репортером, пусть даже они и друзья? Не верилось. Или это нарочитая выдача секрета, чтобы Морган очертя голову опубликовал его и оказал Ханту политическую поддержку? Но Ханту ничего, кроме вреда, такая публикация не принесет, и Мэтт не может этого не знать. Новоизбранные сенаторы не должны бросать тень и возводить напраслину на кандидатов в президенты от своей партии. Да и Мэтт достаточно хорошо знает газету Моргана, чтобы понимать, что она никогда не напечатает такие, как он сам говорил, «неопределенные сведения», не подвергнув их тщательной проверке.

— Вот лиса,— улыбнулся Морган.— Вы же просто ловите меня, хотите заинтересовать своими сезонными рабочими.

— Случайно обмолвился. Я же знаю, что вы меня не продадите и обмолвкой моей не воспользуетесь.

— Еще бы. Я приложу все старания, чтоб ее забыть.

Мэтт ухмыльнулся — для такого серьезного и хмурого человека, пожалуй, даже весело.

— Ну, это уж лишнее,— сказал он.— На вашем месте я бы все-таки держал ее в уме.

До сих пор Хант Андерсон интересовал Моргана главным образом как сын Старого Зубра, вознамерившийся — довольно наивно, по мнению Моргана,— смыть пятно со своего родового имени и свершить великие дела; это умный и необычный человек, признавал Морган, но кончит он все равно тем, что пойдет по проторенной политической дорожке от ранних обещаний через неизбежный нейтралитет, продиктованный борьбой партийных группировок, к чисто профессиональному, трудному искусству такими противоречиями управлять и пользоваться. Эту скорбную американскую одиссею Морган наблюдал множество раз и принимал ее как должное, считая, что ничего лучшего и не приходится ждать от пестрой и разветвленной демократической системы, в которой нет места, да и времени тоже, для достоинства и величия, не говоря уж о прихотях гения или сиянии добродетели. И Андерсон, по его мнению, вполне мог сделать обычную политическую карьеру, раз уж ему удалось перескочить нижние ступени партийной лестницы в своем штате; да в сенат и вообще легче попасть «без очереди», чем в губернаторы.

Теперь одного намека на то, что Андерсон может выступить против Хинмена, было довольно, чтобы Морган начал думать иначе: может быть, действительно этот Андерсон не такой, может быть, он в самом деле способен бросить вызов судьбе и выйти на неравный бой? Морган слишком близко был знаком с законами политической жизни и не сомневался, что новоизбранный сенатор, замахнувшийся на первого кандидата в президенты от своей партии, не только не делает карьеры, но идет прямо навстречу политической гибели.

Несколько дней спустя, все еще под действием нездорового интереса к Кэти Андерсон, уже толкнувшего его на разговор с Мэттом Грантом, Морган решил принять в последнюю минуту приглашение Андерсонов и поехать к ним на прием в Джорджтаун, где они в это время снимали дом. Там у них был внутренний дворик, обнесенный кирпичной стеной, он состоял из узкой полосы зеленого газона, которая обрамляла голый пятачок, точно волосы — монашью тонзуру. Из просторного зала туда вело несколько распахнутых дверей, и поток гостей циркулировал меж этими двумя пространствами — от бара внутри дома к задней стене дворика, под которой, враждебно взирая на вашингтонских либералов, укрылся низенький прилизанный промышленник из андерсоновского родного штата, бывший в тот день виновником торжества: утром его принимали в сенате и утвердили послом в одно из малых государств Центральной Америки. Новоиспеченный дипломат явно чувствовал себя обиженным, так как на утреннем заседании какой-то добросовестный сенатор серьезно усомнился в пригодности человека, разбогатевшего на поставках асфальта, для контактов с нарастающей латиноамериканской революцией.

Обменявшись обязательным влажным рукопожатием с почетным гостем — который в прежние времена, как вспомнил Морган, щедро жертвовал деньги на партийные нужды,— Морган отошел и огляделся. Он не искал здесь свою жену: когда он позвонил Энн, чтобы условиться о встрече у Андерсонов, она с досадой ответила, что не знает, на кого ей вот так, нежданно-ногаданно, оставить ребенка, а это Морган был склонен считать ее личным делом.

Морган побывал у бара и, сам не заметив как, оказался втянутым в некое подобие разговора с усатой супругой посла из той самой страны, куда направлялся специалист по асфальту. Она по-английски говорила слабо, хотя и громко, а он по-испански не говорил совсем, но это никакого значения не имело, поскольку, разговаривая с Морганом, она все равно не смотрела в глаза, а рассеянно поглядывала куда-то через его плечо в поисках более влиятельных и важных собеседников. Когда же с помощью мимики и жестов Морган втолковал ей, что печатает на машинке, взгляд ее и вовсе остекленел, и она прошествовала дальше, дабы услаждать немыслимыми словесными оборотами слух молодого ответственного чиновника с густыми бровями.

Потом Морган как американец с американцем потолковал немного с конгрессменом из Техаса, и тот негодующе спросил у него, понимает ли его газета, до какой степени стране осточертел этот проклятущий Верховный суд, подрывающий нашу свободу и религию. Морган коварно заверил его, что понимает, а потом разыскал среди гостей изрядно выпившую жену одного адвоката на государственной службе со времен предыдущего правительства, который остался в Вашингтоне и при новом президенте и сколотил приличный капитал; с этой женщиной он некоторое время полюбезничал, во-первых, просто так, от не черта делать, а во-вторых, потому, что уже раньше у кого-то обратил на нее внимание, с ней хоть не надо было пыжиться.

Затем, разглядев за ее плечом некоего политика, которого якобы сам президент прочил в председатели Национального комитета, Морган отошел к нему, представился и выслушал все соображения по поводу предстоящих выборов в конгресс, которые будущий председатель считал нужным сделать достоянием гласности. Но Морган тогда в этих кругах котировался еще не очень высоко, и вскоре стало очевидно, что собеседник утратил к нему интерес, а еще минуту спустя тот вдруг ринулся в сторону и со сладостной улыбкой на пудреном лице стал трясти руку сотрудника Белого дома, пользовавшегося влиянием по части фондов. Морган терпеливо подождал, чтобы его вовлекли в разговор, но ничего не дождался. Он был слишком южанин, чтобы навязаться самому, слишком неопытен, чтобы знать, как это делается, и слишком незначителен, чтобы в нем нуждались.

В конце концов он очутился один в людном, жарком зале со стаканом разбавленного виски в руке и, потея, смотрел, как гости вокруг любезно кивают, приветственно помахивают руками и пускают друг другу в лицо клубы дыма. В воздухе густо, словно табачный дым, висел слитный шум — это были и смех, и речь, и звяканье льда, и звон стекла, и журчание льющейся жидкости, и шарканье подошв, и шорох одежды, а с улицы, из-за садовой ограды,— глухой рокот разъезжающихся по домам автомашин. На минуту Моргану представилось, будто он ребенок, и, поджав коленки и не веря собственным глазам, сидит, глядя с площадки какой-то ныне не существующей лестницы вниз, в будущее, на себя в этой пестрой толпе. Одиноко и страшно было в эту минуту Моргану, он сам не знал, который из них — он: тот, что на лестнице, или здесь в зале, среди шумных женщин и краснолицых мужчин, а уж где его настоящее место, не мог бы сказать и подавно. Знал он с печальной определенностью только одно: даже если настоящий он сидит сейчас там, на лестнице, если подлинная реальность — всегда прошлое, все равно он уже на пути сюда, на этот прием. Избежать его он не мог, как не мог уйти от самого себя.

И в эту минуту на другом конце зала Морган увидел Энн. Ее миловидное личико виднелось между синим плечом полковника военно-воздушных сил и лысой макушкой служащего миннистерства финансов; с нерешительной улыбкой на губах она близоруко смотрела из-под короткой темной челки, которую носила в то лето, прямо в лицо одному их знакомому, совсем неожиданно оказавшемуся среди гостей Андерсонов. Видно было, что Энн вся поглощена речами своего собеседника, хотя слабая улыбка, может быть, и выдавала некие угрызения совести; и Морган понял: окликни он ее сейчас, помаши рукой, она даже и не заметит его среди этого людного сборища. Он повернулся и пошел в сад.

Уже тогда, а ведь они были еще совсем молоды и Ричи только-только начал ходить, Морган понимал, что их совместная жизнь безнадежно разладилась. Энн месяцами не давала к себе прикоснуться, а когда наконец смягчалась, он заранее знал, что будет слишком скор, и она обругает ого эгоистом несчастным и повернется к нему гладкой прохладной спиной. Выпив больше обычного, она часто спрашивала, неужели он думает, что можно любить такого зануду, который все время торчит за своей машинкой, будто на свете только и есть, что словеса, словеса, словеса.

Но все-таки, проталкиваясь к дверям и уголком глаза видя чей-то обтянутый шелком пышный бюст, Морган не мог не думать о маленькой твердой груди Энн, об ее узких бедрах и плоском животе и почти с отчаянием почувствовал, как всегда, пробуждающееся предательское желание.

Так что, наверно, уже тогда ему надо было бы ее оставить, думал Морган, забыв и про рыжую стюардессу у себя под боком, и про Гласса., сидящего напротив. Наверно, надо было оставить ее, когда еще не истощилось его терпение — она столько раз повторяла ему, что ей от него никакого проку, да и ждать-то нечего, все равно у них ничего не получится; когда еще он не заорал на нее, что раз так, пусть она найдет себе другого, с кем у нее будет получаться, а она преспокойно ответила, что уже нашла.

Во многом он сам был виноват, это он понимал и признал в разговоре с ней; но понимал он также и то, что даже за надежду на любовь человек не может бесконечно расплачиваться собственным достоинством, гордостью и самоуважением. Он заплатил слишком дорого и получил слишком мало, остался в накладе, но по крайней мере знал почему. Потому что я согласился взять ее на любых условиях, думал он, надеялся, что со временем она будет моей на тех условиях, которые мне нужны.

— А я всегда вижу сны, ей-богу,— сонным голосом говорил Гласе, подмигивая рыжей стюардессе.— Ну, только положу голову на подушку — и готово, даже если сплю с бабой. Такие чудеса вижу, ты бы не поверила, прямо тебе Диснейленд.

Рыжая понимающе кивнула.

— А я свои сны в жизни никому не смогла б рассказать. Просто неловко, ну и вообще. И ведь так каждую ночь, честное слово, только вот не знаю почему.

Морган горько рассмеялся.

— Самые скверные сны — это те, которые видишь наяву. Те, в которые начинаешь верить, как в явь.

В саду он встретил одну знакомую из партийной верхушки. Она была очень приветлива, по лицо ее безобразило большое родимое пятно, и Морган решительно прошел дальше. Кто-то из гостей сказал, что будто сюда ожидают вице-президента, но Морган знал, что это пустая болтовня; еще кто-то рядом сказал, обращаясь поверх плеча Моргана к неизвестному мужчине в темных очках, что агентство ЮСИА совсем оскандалилось, а сам Морган сказал бывшему поставщику асфальта, что сегодня здорово припекает, на что поставщик асфальта сказал, что в пункте его назначения припекает еще похлеще, а Морган тогда спросил: в конечном пункте или в промежуточном? Но тот не понял и повернулся к своей супруге, которая, впервые попав в столь высокие сферы, совсем растерялась и едва ворочала языком. Морган потолковал о политике с одним телеобозревателем, хотя между ними все время стоял газетный фельетонист, который недавно потерял работу в Вашингтоне и тщился удержаться на орбите; потом телеобозреватель завидел вдалеке какого-то деятеля из Белого дома, по-прежнему занятого беседой с кандидатом в председатели партии, и ринулся сквозь толпу к ним, чтобы блеснуть самому и погреться в лучах их славы.

Кто-то тронул Моргана за локоть, и голос Ханта Андерсона произнес:

— Этот пустой бокал вам явно не к лицу.

— Он не был пустым, когда я его взял.

— Мой тоже не был. Пошли, я покажу вам, где бар, ведь сами вы туда дорогу нипочем не отыщете.

Они направились к дому. По пути Андерсон шлепнул какую-то красотку чуть пониже спины, а опа, обернувшись, чмокнула его в щеку. Больше поблизости никого не было, если не считать одного конгрессмена от их штата, сообщавшего жене конгрессмена-техасца данные об импорте текстиля, и еще одного типа из госдепартамента, беседовавшего о Республике Чад с чернокожим в ниспадающем одеянии.

— Ну, как там насчет Хинмена? — спросил Морган.— Выследили вы его?

— Его-то? И близко еще не подошли. Но погодите, дайте срок,— сказал Андерсон.— А у вас нос по ветру, как у хорошей собаки-ищейки.

— Мне кажется, не я тут ищейка.

— Малютка, какой бесподобный вид! — улыбнулся Андерсон гибкой красавице, которая, шурша шелком, влетела в дом на исходе десятого часа. Она шепнула что-то Андерсону на ухо, расхохоталась и упорхнула.— Новая секретарша Берта Фуллера.— Андерсон смотрел ей вслед.— Говорят, настоящая зверюга в постели. Вы же знаете, что за фрукт этот Берт Фуллер.

Морган, собственно, Берта не знал, ошибочно считал его одним из тех сенаторов с Дальнего Запада, которые, кроме сахарной свеклы и авиационных баз, ничем в жизни не интересуются.

— Откуда вы набрали всю эту публику?

— Болваны из госдепартамента утвердили сегодня нашего нового посла. Сенаторы из подкомиссии, несколько человек из нашей делегации на съезде. Ну, еще кое-кто знакомый, вроде вас, и кое-кто еще из числа тех, кто хорошо относится к Кэти и ко мне. А ваша жопа здесь?

— Да вот она.— Морган увидел, что Энн разговаривает все с тем же мужчиной.

— Раз от разу, как я ее вижу, она все хорошеет,— сказал Андерсон.

— Да.

Они по-прежнему держали в руках пустые бокалы. Морган отвернулся и стал проталкиваться за Андерсоном через густеющую толпу гостей. Мельком издалека в прихожей он увидел Кэти Андерсон с радушно протянутой рукой — она вышла навстречу старому сенатору от их штата, из тех невыносимо скучных старикашек, которые обожают рассказывать анекдоты. Прорвавшись сквозь болтовню о Ближнем Востоке, Морган с Андерсоном заняли местечко у бара — его как раз освободили двое серьезных молодых людей, которые были поглощены беседой, изукрашенной россыпью цифр.

— Если вам скажут, что ученые живут в башнях из слоновой кости, не верьте, — заметил Андерсон. — Эти двое — социологи, кажется, уж самое жалкое изо всех человеческих занятий, однако ж вот, они там у себя в Гарварде изучали что-то такое и, оказывается, заинтересовались сезонниками. Сюда они приехали по вызову в связи с законопроектом о сезонной рабочей силе, но, по-моему, им только одного меня и удалось заинтересовать. А я, когда сколотил свою подкомиссию, взял их консультантами, потому что, кроме них, ни одна живая душа об этом ничего не знает. — Лицо Андерсона помрачнело.— И знать не желает.

— А я и не предполагал, что вы тут составляете исключение.

— Черт возьми, эти рабочие тысячами кочуют по нашему штату, подряжаются снимать урожаи фасоли и земляники. Вы знали про них? В газете, на которую вы работали, в этой вашей «Кэпитал таймс», знал ли кто-нибудь про них? И хоть пальцем кто-нибудь пошевелил? Каждый год тысячи людей, которые живут хуже скотов, работают в собачьих условиях. Они не засиживаются на месте и не успевают нигде пустить корни, а их детишки не могут ходить в школу, и сами они не могут пользоваться элементарными гражданскими правами. Ни один из них не зарабатывает за год больше тысячи долларов.— Рука Андерсона на стойке бара сжалась в кулак.— Нельзя допустить, чтоб выдвинули кандидатуру Хинмена, Морган.

— Полегче на поворотах.

— Только не его, Морган. Необходимо вмешаться. Слушай-те…— он переждал, пока официант наливал им виски в бокалы.— Дело не в том только, что он ничего для них не сделал, хотя в его штате вопрос о сезонниках стоит особенно остро. Я не могу еще доказать, по я знаю — понятно? Знаю, что он на них наживается.

— Хант, все это не мое дело, для меня-то как раз это сенсация, казалось бы, только того и надо. Но все-таки, вы соображаете, на что идете?

— Честно сказать, я, когда занялся этим вопросом, сначала хотел только найти и застолбить какой-нибудь свободный участок. — Андерсон обладал талантом говорить так, чтобы собеседник все слышал, а стоящий в двух шагах ничего не разобрал.— Мне, как любому новичку в сенате, подкомиссия досталась только благодаря тому, что больше никто на свете этим вопросом не интересовался, и то пришлось душу заложить. Но нет худа без добра — никому в сенате до нас дела нет, и я могу действовать так, как сочту нужным. Я поездил немного, посмотрел своими глазами — я отыскал себе в помощники одного великолепного парня, Адам Локлир его зовут, вот познакомитесь с ним, увидите,— и могу сказать одно: у нас есть люди, которые так живут, что это, черт возьми, позор для всей нации, и мы получаем прибыли за счет голодающих детей и старух, которые гнут спину на фасолевых плантациях. Это преступление, понятно? Преступление! Отсюда один шаг до рабского труда, и, кажется, Поль Хинмен увяз здесь по уши. Если я сумею это доказать… вот тогда, черт возьми, я соображу, что мне делать.

— Отлично,— сказал Морган.— Я бы хотел быть в курсе с самого начала. Мои хозяева, конечно, изрядно струхнут, но если материал окажется достоверным, они его напечатают, в этом надо отдать им, сволочам, должное.

Андерсон не мог не понимать, как много сулила такая поддержка: если газета Моргана отнесется всерьез, то всерьез отнесутся к нему и все остальные.

Теперь, вспоминая об этом, Морган сам не знал, что им руководило: просто ли хотелось раздобыть сенсационный материал для газеты, в которой он только что начал работать, или же опять — как тогда, на лугу, под яркими звездами,— непреодолимо повлекло, показалось, что вот наконец человек, который справится,— с чем? — он не мог бы толком сказать ни тогда, ни теперь. Может быть, просто так, выдюжит. Он допускал, что им руководило одновременно и низменное, карьеристское желание отличиться, и глубокая нравственная потребность во что-то верить, пусть хотя бы в человека. Такую смесь побуждений он замечал в себе не раз и раньше, и потом, да и не было в ней ничего исключительного, свойственного одному Ричмонду П. Моргану.

Андерсон поднял бокал и чокнулся с Морганом.

— В таком случае будем держать связь, Рич.

— Хант,— раздался у них за спиной голос Кэти.— Смотри, кто приехал: сенатор…

— Б. Д.! — воскликнул Андерсон так, словно и впрямь был рад старшему коллеге, хотя не было человека, который обрадовался бы появлению Б. Д.— А я думал, вы сегодня заняты.

— Освободился раньше, чем думал,— громогласным, ораторским басом объяснил Б. Д. Когда-то он был государственным прокурором и произносил речи против пятой поправки к конституции.— Вырвался и прямым ходом сюда.— Левой рукой он обнимал и прижимал к себе Кэти.— Не терпелось к вашей разлюбезной, Хант, слышите? Да, да, разрази меня бог.— Он склонил к ней старческое, расплывшееся в идиотской улыбке лицо.

— Вот вам и выпивка.— Андерсон взял со стойки высокий бокал с чем-то крепким.

Б. Д., как было известно всем, пил, что подвернется, хотя начинал обычно не раньше восьми часов утра. Он выхватил у Андерсона бокал и опрокинул себе в глотку, а рука его еще крепче прижала Кэти и полезла к ней за ворот. Он понимал, что такого старика никто не ударит.

— Послушайте,— Андерсон потянул его за вторую руку,— мне срочно надо с вами обсудить одно дело. Эта новая автострада, как ее проложить?

— Прямо посередине! — отчеканил Б. Д. и поставил бокал.— По самой что ни на есть середке, и никаких гвоздей!

— Но так она пройдет как раз по бывшему полю битвы. «Историческое общество» взбеленится.

Говоря это, Андерсон понемногу оттаскивал его в сторону. И в конце концов, с видимой неохотой, напоследок цапнув Кэти обезьяньей лапой за грудь, Б. Д. ее отпустил. Андерсон вцепился в него и оттащил, словно строптивого мула за ухо.

— Только прямо и только вперед! — доносились еще выкрики старого сенатора, покуда их не перекрыл хохот полковника авиации, которого развлекала пьяная жена разбогатевшего адвоката.

— Ну и тип,— вздохнула Кэти.— Я от него каждый раз вырываюсь вся в синяках.

— Одинокий старик, истосковался по любви,— сказал Морган.

Кэти засмеялась.

— В последний миг Хант обычно все же умудряется отодрать его от меня и предотвратить насилие. Говорят, всем женщинам так от него достается.

Морган галантно поднял бокал.

— Но не все так соблазнительны.

— Не болтайте чепухи, лучше налейте мне выпить, если после вас с Хантом еще что-нибудь осталось. Мне джин и тоник.

Морган подхватил со стойки бокал разведенного джина, добавил несколько кубиков льда.

— О вас в газетах пишут,— сказал он Кэти.

— Но ведь это же глупо, правда? — Она пригубила бокал.— Я с этой женщиной даже не знакома.

— У Мертл Белл глаз наметанный.

— Стало быть, ей соринка туда попала, Бедного Мэтта Гранта краснеть заставила.

— Бедняга Мэтт.

Покраснеешь тут, думал Морган, если тебя, нищего, принимают за принца.

— И вообще не было никаких препятствий. Я даже не спрашивала согласия оргкомитета, просто уведомила их, и все, никто и слова не сказал. Одно только правда в том, что эта женщина накропала,— Ханта действительно не было в городе.

— Он, я слышал, работает как проклятый?

Она скорчила гримаску.

— Вот еще новость. Взыскует Святого Грааля.

— Значит, Мэтту Гранту счастье привалило?

— Мэтту? Да он не меньше Ханта погружен в работу, ничего вокруг не видит и не слышит. Мне еще повезло, что хоть Мэтт тогда никуда не уехал и не задержался за полночь на работе.

— Хороша пара,— сказал Морган.— Словно созданы друг для друга.

Она холодно поглядела ему в глаза, не отрывая губ от бокала.

— Хант без Мэтта как без рук. Он вообще еще не разобрался, на каком он свете. Во всем полагается на Мэтта. Я иной раз сама не знаю, кто из них сенатор.

— А вы поосторожней. Кое-кто, та же Мертл Белл, например, еще подумает, что вы их и впрямь путаете.

— Как мило с вашей стороны, что вы об этом беспокоитесь,— обронила Кэти.— Вы ведь ужасно обеспокоены, правда?

Вот черт, опять меня занесло, в отчаянии подумал Морган. Да не занесло — сам полез, а все из-за нее. Но Кэти не стала ждать, покуда он выберется из неприятного положения, она придвинулась поближе, улыбнулась и негромко спросила:

— Вам ваша новая работа нравится? Да что спрашивать. Вам нравится, что вы теперь хоть что-то собой представляете.

Она заглядывала ему прямо в глаза, словно хотела проверить, точно ли пришелся удар.

— А разве я теперь собой что-то представляю? — беспомощно переспросил Морган, оскальзываясь, словно на льду.

— Ну, вы сами знаете, что это так.

— Ладно,— сказал Морган,— хватит с вас. Всадили кинжал по самую рукоять. И прямо под ребро.

Она наклонилась к нему еще ближе, по-прежнему чуть улыбаясь и прихлебывая джин из бокала.

— Но троньте меня, Рич Морган, тогда и я вас не тропу.

Он с охотой ухватился за это предложение.

— Почему у нас с вами все время так получается? — Потому что вы чертовски обидчивы, а я не соблюдаю правила игры, которые вы в глубине души считаете обязательными для женщины. Я думаю, вашей жене с вами не сладко приходится.

— Ну, здесь, пожалуй, мы с ней на равных. Разве не в каждой семье так получается?

— Вот я вам это самое и предлагаю — чтоб на равных: будьте мне другом, и я вам буду другом. По-моему, ни вам, ни мне верный друг не помешает.

Морган отнял у нее бокал, поставил на стойку рядом со своим, взял ее за плечи и поцеловал в щеку.

— Это самая выгодная из всех моих сделок! — провозгласил он.

— Тогда признайтесь в знак новой дружбы,— быстро ввернула Кэти,— что это за таинственные дела сейчас у Ханта?

— Н-пу…— (Кэти не теряла времени даром, она всегда отличалась прямолинейностью на свой, новоанглийский, лад.)— Меня он не посвящал ни в какие свои тайны.

Дружба-то дружбой, даже самая новейшая, а все-таки нечего рассказывать жене Андерсона то, что сам он ей не счел нужным рассказать.

— Врете, я ведь знаю Ханта Андерсона.— Кэти улыбнулась, и слова ее прозвучали не так уж обидно.— Ну, да мне наплевать. Вы, мужчины, с вашей политикой — что может быть скучнее?

— Не всегда. Иной раз политика захватывает не хуже любовной интрижки. Или, как говорит Менкен, не хуже казни через повешение.

— Но вы только взгляните на эту публику.— она обвела гостей изничтожающим холодным взглядом.— Дураки, зануды и притворщики.

— А меня вы к какой категории относите?

— Во всяком случае, не к дурачью. К занудам, когда злитесь. Иногда к притворщикам, как все мы. Разве можно в политике быть искренним, если политика в том и состоит, чтоб люди верили тому, что вы им внушаете?

— Вы ведь искренняя. И Хант искренний.

Она снова скорчила презрительную гримаску.

— Я стараюсь, сколько могу, держаться подальше от политики. А для Ханта это просто игра, как и все остальное.

— Как странно, что вы это говорите, мне казалось, Хант — один из немногих людей, которые относятся к политике всерьез.

— Конечно, он относится к политике всерьез. Но когда-то, помню, он так же всерьез относился к юриспруденции, а потом — к сельскому хозяйству. Был у него даже план заняться археологией. Он, конечно, считает, что относится к политике всерьез, я не спорю, но скоро ему станет мало и этого, мало быть каким-то заурядным сенатором среди всяких старикашек вроде Б. Д. Ему уже надоело все это, уверяю вас. Вот почему он так нуждается в Мэтте. Рано или поздно он сорвется и ринется куда-нибудь еще, вот увидите.

— Вы, конечно, знаете своего мужа лучше, чем я, но готов спорить, что тут вы ошибаетесь.

Кэти рассмеялась.

— Жены частенько ошибаются. Такая уж у нас профессия.

— По-моему, на сей раз он нашел, что искал. Нашел именно то, что ему надо, и теперь готовится к старту.

Кэти задумчиво посмотрела на Моргана.

— Опять эта страшная тайна.— она коварно улыбнулась.— Ничего, спрошу у Мэтта. Я у него что угодно могу выведать, вот увидите.

А это означает только одно, помнится, он с пьяным азартом объяснял Энн в машине по пути домой: даже если Хант Андерсон такой дурак, что пренебрегает своей красоткой женой, уж Мэтт-то Грант ею положен на обе лопатки, пли как там ей больше нравится. Энн, которая тоже успела натерпеться от любвеобильного Б. Д., чуть заплетающимся языком возразила, что, уж во всяком случае, не ему говорить о пренебрежении к женам, он даже не спас ее от этого старого павиана. А Морган язвительно заметил, что едва ли она связывала надежды на свое спасение с ним, ведь она, когда приехала, даже не поинтересовалась, здесь ли он, и за весь вечер ни разу не взглянула в его сторону.

— Насколько я понимаю,— сказал Гласс,— вы эту рыженькую уводите к себе в номер, так что простой смертный вроде меня может не набиваться со своими услугами.

Рыжая стюардесса, задевая за пустые столики, нетвердой походкой ушла искать дамскую комнату.

Морган откупорил последнюю бутылочку с водкой и ответил, сдерживая досаду:

— Я отведу ее в собственный ее номер.— Правдоподобная отговорка пришла сама, естественно, как дыхание.— Бедняга вон как нагрузилась, что от нее проку.

На другой день после приема у Андерсонов Морган прямо с утра пришел в канцелярию к Мэтту Гранту. Адам Локлир был в отъезде, но Мэтт пригласил обоих консультантов из комиссии по сезонной рабочей силе, и посвящение Моргана началось. Тогда он еще не думал, что вопрос этот обретет для него такую важность. «Спрок и Берджер, консультанты» оказались искусными учителями — сухие и педантичные, они как будто интересовались не столько горькой долей тысяч людей, сколько диаграммами, графиками, кривыми, средними отклонениями, верхними и нижними пределами, с помощью которых можно было количественно оцепить ситуацию; но, как все истые знатоки своего дела, они готовы были говорить на эту тему без конца. В Моргане, как, по-видимому, и в Андерсоне, они нашли внимательного слушателя, и за одно долгое лето, просиживая с ними целые вечера в старом здании сената в душной комнате, за стеной которой проходил туннель подземки, они умудрились перекачать в его бедную голову необъятную информацию (всего в стране насчитывалось 450 000 сезонных рабочих, занятых сельскохозяйственным трудом в 900 округах 46 штатов, работали они по 85 полных рабочих дней в году и получали по 900 долларов на душу; 20 процентов этих рабочих, по оценке Спрока и Берджера, были практически неграмотны, а в среднем их образовательный уровень составлял 7,2 года).

Испещрив этими сведениями несколько записных книжек, Морган вместе с Хантом Андерсоном и Адамом Локлиром побывал в лагерях сезонников и собственными глазами увидал бедственные условия их жизни. Однажды в своем родном штате они с Андерсоном даже прошли из конца в конец длиннющее фасолевое поле, а потом, став на колени, целый час собирали созревшие стручки, дабы испытать на себе, каково под палящими лучами солнца целый день ползать в пыли и ломать спину, наполняя корзину, которая все никак не наполнялась, и даже получили от артельщика желтый талон. По этому талону в конце рабочего дня им причитался всего один доллар — за вычетом доли артельщика. Поле было дрянное, скудное, засеянное по второму разу, после того как первый урожай погиб от проливных дождей; семидесятилетняя негритянка с ввалившимися щеками и с подвязанными к ногам наколенниками сказала, что даже лучшие сборщики, наполняющие обычно по двадцать корзин за десятичасовой рабочий день, здесь собирают от силы корзин по семь или восемь.

— Конечно, работа — она работа и есть, — заключила старуха, — но ежели и на других полях будет этакое, я возьму да и наплюю на все, вот что я вам скажу, буду лучше жить на пособие.

Когда Морган доложил эти свои «полевые» наблюдения Спроку и Берджеру, оба они согласно кивнули и, казалось, оба так же согласно заговорили, но на самом деле говорил только один из них — Морган еще не научился распознавать, кто именно.

— А вы обратили внимание, что система талонов работает на владельцев плантации? Она, к примеру, автоматически накладывает штраф на сборщика даже за то, что он отойдет воды попить.— Здесь включился второй и продолжал: — Ведь чтобы собрать десять корзин, ему приходится трудиться полный день не разгибая спины. Поэтому достаточно владельцу установить колонку или бочку где-нибудь подальше, на краю поля, и рабочие предпочтут вовсе не пить, а у владельца уменьшатся затраты на воду и одновременно повысится производительность.

Эта хитрость вызывала у них не меньше интереса и не больше негодования, нежели какая-нибудь статистическая таблица.

Благодаря главным образом Спроку с Берджером и к вящему облегчению начальства (которое, правда скрепя сердце, позволяло ему заниматься этим делом, но, поскольку о Хинмене никто даже ее заикался, естественно, не понимало причину его любопытства) Морган сумел уже в конце лета представить в редакцию довольно подробную статью — в бумажнике у него до сих пор лежала старая, затертая вырезка:

«Вашингтон, 10 сентября. Завтра здесь начнется слушание материалов особой сенатской комиссии по вопросу о положении полумиллиона сезонных рабочих, в связи с чем ожидаются показания, которые будут содержать в себе «политическую взрывчатку» — это выражение употребил сенатор Хантер Андерсон, председатель особой комиссии по миграции сельскохозяйственных рабочих, которая в течение полугода изучала использование сезонной рабочей силы на фермерских хозяйствах Америки.

— Эти люди представляют собою наиболее жестоко эксплуатируемую группу американского населения,— заявил сегодня на пресс-конференции сенатор Андерсон.— У них нет денег, нет политических прав, нет постоянного места жительства. Закон о минимуме заработной платы на них не распространяется. Они не живут на одном месте и, стало быть, не могут быть включены в списки избирателей или обзавестись собственностью, а дети их не могут учиться в школе. Более того, многие из них даже не подлежат социальному обеспечению, так как не успевают достаточно долго проработать на одного работодателя. Федеральное правительство фактически не располагает программой помощи этим людям, а самое скверное заключается в том, что некоторые официальные лица на местах извлекают доход из их общественного положения.

Сенатор Андерсон заявил, что цель предстоящего расследования — способствовать разработке федеральных законов с целью защиты сезонных рабочих от эксплуатации, по отказался назвать «официальных лиц на местах», извлекающих «доходы из их бедственного положения». Он предпочитает, чтобы показания, которые предстоит заслушать, говорили сами за себя.

Позднее из источников, близких к работе особой комиссии, стало известно, что в ходе расследования могут всплыть имена губернаторов нескольких штатов, в том числе, как ожидается, и губернатора Поля Д. Хинмена…»

Моргану позвонили из редакции немедленно, как только дочитали до этого места.

— Нам кажется,— отдуваясь, пробасили на том конце провода,— что здесь нужны более основательные и авторитетные ссылки, раз уж речь идет о Хинмене, и потом, Морган, если бы вы могли заварить это малость погуще, нам всем тут кажется, что Хипмеп — прекрасный материал для первой полосы. Вы не находите?

— Нет, не нахожу. Поймите, если б я мог заварить это малость погуще, я так и сделал бы, уж будьте уверены. Но я этого не могу, потому и задвинул Хинмена в конец четвертого абзаца. Нельзя наваливаться вот так, сразу, если основываешься только на хорошо информированных источниках.

— Тогда, может, отложим пока Хинмена, чтобы вы могли сослаться на более солидные авторитеты? Дело ведь терпит, верно?

Им всегда кажется, что дело, над которым ты работал долгие месяцы, вполне «терпит».

— В том-то и беда, что не терпит. Сенатские деятели пустили в ход его имя, чтоб подогреть интерес к завтрашнему расследованию. Уж они-то, не извольте сомневаться, очень хотели бы, чтоб я расписал это поярче, но по существу дела говорить отказываются. Так что тут все достоверно, я просто не хочу выносить Хинмена в заголовок, покуда у меня нет против него прямых обвинений. Но если мы попросту умолчим о Хинмене, Андерсон тут же передаст материал в какую-нибудь другую газету.

И они хоть и качали головами, но напечатали все, как есть. Чутье их не обмануло: номер не успел выйти из типографии, а Поль Д. Хинмен уже вцепился в телефонную трубку. Он дозвонился до издателя газеты, как узнал потом Морган, в ту самую минуту, когда тот, промаявшись вечер за скучнейшим банкетным столом, только-только погрузился со вздохом облегчения в мягкое кресло и блаженно вытянул ноги, предвкушая сигару и коньяк в мужском обществе. Загубив, таким образом, единственный за целый день приятный миг в жизни издателя, Хинмен загубил свою единственную надежду на победу, потребовав, чтоб Ричмонда П. Моргана, кто бы он ни был, немедленно выставили вон.

— Сами понимаете, о чем, о чем, а уж об этом и речи быть не может,— объяснял потом Моргану заместитель главного редактора, и тон у него был слегка укоризненный, словно он винил Моргана в том, что хозяину помешали пить коньяк.— Во-первых, профсоюз так или иначе не разрешит никого уволить, разве уж если выкрадут из типографии целый печатный станок. Но хозяин никогда и не допустил бы, чтоб ему что-либо диктовали, будь ты хоть губернатор, хоть кто другой. Ошибка Хинмена в том, что он должен был пригласить хозяина на партию в гольф или в крайнем случае выразить протест по всей форме и потребовать, чтоб в газете было напечатано опровержение. Вот тогда бы вы сели в лужу, уж это факт.

Но ни о чем таком даже и помину не было, когда несколько дней спустя, впервые за все время работы в газете, Морган услышал в телефонной трубке голос хозяина. Они дружески потолковали о том о сем, о политике, о Ближнем Востоке и прочих непреходящих проблемах. Потом, ни словом по обмолвясь о звонке Хинмена, хозяин сказал, что находит статью Моргана «весьма любопытной».

— Нужно будет по ходу дела сообщать больше подробностей,— посоветовал он.

— Их, говорят, там невпроворот, и я сделаю все, что могу.

— Прекрасно. Я в вас не сомневаюсь. По-моему, мы просто не имеем права по каким бы то ни было соображениям замалчивать подробности, если на них основано столь серьезное обвинение.

Понять сущность этого высказывания для Моргана не составило труда.

— Будьте спокойны,— сказал он.— Все будет доказано неопровержимо и окончательно.

— Я спокоен, мистер Морган. Мы все здесь очень вам доверяем. Просто мы имели много случаев убедиться, что раз выдвинутое обвинение нелегко потом перечеркнуть в умах людей, как его ни опровергай. Урон все равно нанесен, даже если обвинение окажется напраслиной.

Это действительно был непреложный закон, который должен зазубрить каждый газетчик, но в то утро, когда вышел номер с его статьей, Морган еще не знал, что с ним будут разговаривать в таком пусть осторожном, но все же предостерегающем тоне.

В троллейбусе, выехавшем на Пенсильвания-авеню, он снова развернул газету; его статье дали всего одну колонку, и то на нижней половине листа, но имя Хинмена вынесли в подзаголовок восьмым кеглем, и можно было не сомневаться, что от-туда оно бросится в глаза всем политикам в Вашингтоне. Уже тогда были основания предполагать, что эта публикация обернется кругленькой суммой в банке на имя Ричмонда П. Моргана, и так оно потом и вышло, вот почему он до сих пор носил вырезку в бумажнике, вместе с командировочными деньгами.

А в то утро, когда начиналось расследование, он, естественно, приехал в особенно приподнятом настроении, написал на регистрационном листке свою фамилию и занял самое лучшее место за столом для прессы. Он знал, конечно, что поначалу репортеров будет немного, но все-таки его статья могла привлечь кое-кого и сверх ожидания, так что лучше занять место в первом ряду, а не то, он знал, когда вскроются обстоятельства дела, повалит народ, и тогда уже будет поздно. Андерсон попытался заполучить большой сенатский зал для закрытых заседаний, но ему было отказано: именно потому, считал он, что сенатское руководство не хотело предавать дело широкой огласке. Им дали небольшое помещение в первом этаже старого здания сената: внушительная старинная люстра, несколько телефонных справочников в застекленном шкафу, стол президиума для досточтимых господ сенаторов и с полсотни стульев для публики. Степы были зеленовато-коричневые, стол президиума — почти черный, и даже люстра не могла рассеять мглы долгих десятилетий, скопившейся в этой комнате, где из года в год тайно и упорно сталкивались интересы и стремления разных людей, и теперь уже, пожалуй, никто, кроме разве самых узких специалистов-историков, роющихся в документах библиотеки конгресса, не мог бы сказать, каково было ее первоначальное назначение.

Всего несколько репортеров и два или три любопытных из публики сидели здесь, когда двери распахнулись и вошел Хант Андерсон, слегка пригнувшись на пороге, но зря: двери в сенате были сделаны в расчете на мифических сенаторов-исполинов. Под мышкой Андерсон держал небольшую папку. Морган прошел мимо устанавливавшей аппарат стенотипистки следом за ним и оперся локтями о пыльный стол орехового дерева. Андерсон, точно складная лестница, опустился в председательское кресло с высокой спинкой.

— Ну вот, начинается,— сказал Морган.

Впервые за свое пребывание в Вашингтоне он испытывал головокружительное чувство уверенности в себе, когда разбираешься в том, что происходит, гораздо лучше, чем любой из твоих собратьев по профессии, и видишь игру на сто ходов вперед. Благодаря той статье в газете Морган вышел на передовой рубеж, его статья — событие, веха; она означает не только деньги в банке, она принесла ему веселое и гордое чувство профессионального удовлетворения, ведь он про себя всегда знал, на что он способен, и вот теперь сумел показать это всем.

— Да, официальная часть начинается,— отозвался Андерсон.

— Я не про работу вашей комиссии. Я про то, что меняется ход истории.

Андерсон улыбнулся, на его угловатом лице появилось застенчивое выражение.

— А что ж, вполне может быть и так. Каким-нибудь непредвиденным образом.

— Когда вы думаете добраться до Хинмена?

— Публично, может быть, и никогда.— Он оглянулся, удостоверился, что их никто не слышит.— Ваша статья изрядно подлила масла в огонь.

— А вы как думали?

— Так и думал. На меня со всех сторон оказывают нажим, вы даже не поверите.

— А если вас уломают оставить Хинмена в покое, кто ж тогда будет изменять историю?

Андерсон упрямо мотнул головой.

— Меня им не уломать. Может, попробуют, конечно, придушить, ее знаю. Но что бы ни случилось со мной, Хинмену, я полагаю, так или иначе не уйти от разоблачения, раз уж его имя появилось в вашей газете.

— Вы что, рассчитываете на свободную прессу демократической Америки, думаете, она не даст спуску злодеям? Напрасно. Никто за вас ничего не сделает, так и знайте.

Подошел еще один репортер.

— Мы слышали, сенатор, что вы собираетесь вызвать на заседание вашей комиссии губернатора Хинмена. Это верно?

Он говорил с полнейшим равнодушием автомата, его будто бы нисколько не интересовало, что на самом деле ничего такого они не слышали, а просто прочли статью Моргана, который сидит рядом. В эту минуту Морган по-настоящему почувствовал, что достиг вершины и своем деле.

— Видите ли,— отвечал Андерсон,— губернатору Хинмену, безусловно, известно многое по интересующему комиссию вопросу, и я не исключаю, что по ходу дела он захочет дать показания. Посмотрим, как все сложится.

— А сами вы его вызывать не будете?

— Если не возникнет острой необходимости, то нет. Губернатор Хинмен — человек занятой.

Репортер отошел, довольный той чепухой, которой его напичкали: у него теперь был материал для вечернего выпуска, а что еще нужно такому репортеру? За столом появился Мэтт Грант и стал вынимать бумаги из набитого портфеля. Вокруг суетились Спрок и Берджер, извергая из себя табачный дым и статистические данные. Адам Локлир еще ее вышел на общественную арену и пребывал где-то на Юго-Западе.

— Таким путем вы добьетесь, что Хинмен сам полезет на рожон и потребует объяснений. Сперва вы затрагиваете его имя, а потом вдруг замолкаете, будто ничего и не было сказано. Но удивительно, что на вас жмут со всех сторон.

— Я его уже изучил.— Андерсон взял в руки брошюру Хинмена «Творческая бюрократия».— Какую репутацию он имеет, какие речи произносит — все знаю. Могу вам сказать, что мы его сцапаем, и знаете почему? — Он высоко вздернул брови.— Потому что Хинмен заносчив, как черт. Он и заметить нас не соизволит, покуда уже не будет поздно.

К ним придвинулся Мэтт, озабоченный и важный.

— А насчет нажима не беспокойтесь, Рич. Нажим на нас действительно оказывают со всех сторон, да только мы люди привычные.

— Да, вы народ бывалый, ничего не скажешь. Вспомнить хотя бы первоапрельский розыгрыш.

Андерсон рассмеялся несколько натянуто.

— Вот именно! У нас есть разные способы пролезть в игольное ушко. Да и раньше были.

Вспоминать первоапрельский розыгрыш Андерсону было, конечно, не очень приятно. Так называлось в кругу его сотрудников промежуточное голосование во время выборов, когда, как представлялось Моргану, Андерсон, трезвый реалист, отличный оратор, человек, любящий соприсутствие других людей, впервые осознал, какое это нелегкое дело — руководить и управлять неразумным упрямым народом.

Андерсон со своими помощниками к атому времени вынужден был обосноваться в столице штата, и туда на исходе марта, ровно за месяц до решающего выдвижения кандидатур, приехал Морган, он привез показать Андерсону очередную статью. Под свой штаб Андерсон снял верхний танцевальный зал в отеле «Пьемонт». Здесь регулярно, во время каждой избирательной кампании, проводились всевозможные политические мероприятия, и не удивительно, что уже в вестибюле пахло сигарным дымом, недавно опорожненными плевательницами и так называемым «дезодоратором для общественных мест». Посвященные знали, что в одной из гостиных на девятом эта-же отеля некогда была заключена сделка, в результате которой Джесс Уоркит получил в 39-м году место спикера в конгрессе, а за это три года спустя на пост губернатора должны были выдвинуть некоего Клайда Р. Блачера, но ничего из этого не вышло, так как своевременно выяснилось, что в первую мировую воину он уклонился от мобилизации. В северо-восточном крыле, на площадке седьмого этажа, Старый Зубр, как рассказывали, как-то раз подвесил за ноги через перила местную шлюху, и, когда у нее из-за пазухи вместе с какими-то вещицами стремительно, под оглушительный визг, полетел вниз его бумажник, он якобы тут же на перилах бесплатно воспользовался ее профессиональными услугами. А по железной пожарной лестнице, что у задней стены, однажды позорно сбежала бюджетная комиссия в полном составе, спасаясь от гнева приверженок Американского легиона, которые явились под дверь той комнаты, где проходило секретное совещание, и каждая держала в руке молоток, дабы, как значилось на принесенных ими транспарантах, «выколотить себе дотацию».

Штаб Андерсона помещался в том же танцевальном зале, где шесть лет назад была главная квартира Зеба Ванса. Но и до этого и позднее в нем так часто располагались разные будущие сенаторы и губернаторы, что всегда странно было видеть между выборами на их месте подростков в белых смокингах, вальсирующих с девочками в шифоновых платьях, или дам в шляпах с цветами, распивающих чаи во благо какого-нибудь прогрессивного начинания, или же членов Гавайского клуба за ежегодным общим обедом, орудующих ножами под гром застольных речей. У Андерсона, по здешним меркам, штат сотрудников был не слишком большой, и Морган беспрепятственно прошел мимо нескольких технических служащих, занятых заклеиванием и надписыванием конвертов, и остановила его только верная Джералдина.

Она бдительно охраняла святилище — кабинет Андерсона, словно собственную девственность, на которую давно уж никто не покушался.

— Я к хозяину,— сказал Морган.

— У него совещание,— ответила Джералдина и покрепче сжала колени.

К этому времени Морган успел стать своим человеком в андерсоновском окружении и чувствовал себя достаточно уверенно. Поэтому он лишь слегка повысил голос:

— Если он там отсыпается после попойки с утра пораньше, разбудите его и скажите, что к нему пришли из газеты.

— У сенатора Андерсона мистер Грант,— веско возразила Джералдипа.

— В таком случае разбудите обоих.

Его громкий голос был, конечно, слышен за передвижной перегородкой, которая отделяла кабинет Андерсона от приемной и служила как бы символом всех избирательных кампаний: ничего постоянного, надежного, прочного от них не остается — только устаревшие предвыборные плакаты мокнут под дождем на каждой телефонной будке.

— Я, даже если ему звонят, и то не соединяю.

Джералдина с опаской оглянулась на дверь кабинета, но тут дверь эта приоткрылась, высунулся Мэтт Грант, еще более мрачный, чем обычно, и знаком пригласил Моргана войти.

— Спасибо, Джералдина.

Позднее Джералдина вместе со всем хозяйством Андерсона перебралась в Вашингтон, но выдержала там только две недели, а потом сбежала домой: какой-то негр в трамвае сидел прямо против нее, источая запах виски и касаясь ее коленом. Но Андерсону она была предана всей душой, и в тот день, войдя в отгороженный закуток, где с плаката на стене смотрело огромное угловатое лицо Андерсона, а под ним красовалась подпись: «Он сделает больше», Морган сам убедился, что они с Грантом всерьез чем-то озабочены. Хант оглянулся на Моргана, не произнеся не слова, и взгляд у него был почти такой же недовольный, как у Джералдины.

— Слава богу, что я не принес дурных вестей. А то бы вы меня, чего доброго, обезглавили.

— Угу,— буркнул Андерсон, все так же враждебно сверля посетителя глазами.

Морган знал, что это был один из его тактических приемов — вот так впериться взглядом в человека, смутить его и навязать свое мнение. Впрочем, у Андерсона это плохо получалось — он был слишком добр и отзывчив к чужим невзгодам. Моргану было с чем сравнивать — один раз его подвергли такой процедуре вполне квалифицированно, и сделал это не кто-нибудь, а сам президент Соединенных Штатов.

То была первая личная встреча Моргана с тогдашним президентом. Он просил о ней, но не получил ответа и уже успел забыть о своем ходатайстве, когда вдруг прибыло приглашение. Вот почему по ступеням Белого дома он взбежал, обливаясь потом, и был препровожден мимо секретарских столов из Овального кабинета в президентский кабинет, запыхавшийся, встрепанный и совсем не подготовленный к разговору. Президента стригли; он сидел посреди кабинета в кресле, закутанный полосатой простыней, слегка нагнув голову, а какой-то безвестный парикмахер подбривал ему затылок. У Моргана мелькнула мысль о том, сколько гарантий благонадежности было затребовано и получено, прежде чем этот безвестный человек получил право держать бритву у шеи «вождя свободного мира»; но долго размышлять на такую завлекательную тему ему не пришлось, ибо президент Соединенных Штатов устремил на него исподлобья уничтожающий взгляд; и в этих исторических стенах, дышащих значительностью и стариной, в торжественном молчании, царящем здесь, где решались все вопросы, которые только могли интересовать вашингтонского политического репортера, под немигающим взглядом, которому до Моргана было не больше дела, чем до парикмахера или до кремовых кушеток по обе стороны от камина, Морган не просто склонил голову перед человеком и местом — он был совершенно раздавлен. А президент все сверлил и сверлил его глазами. Морган начал что-то мямлить, он чувствовал, что сейчас упадет на колени, и лишь усилием воли заставил себя удержаться на ногах. Только потом, когда президент смилостивился и стал пичкать его какими-то россказнями, Морган осознал, как беспощадно поступил с ним этот человек, нарочно, с полным знанием дела употребивший свою власть и преимущества на то, чтобы унизить его и возвысить себя. В этом, рассуждал Морган, и заключается проклятие власти: кто хоть ненадолго вкусил ее, навсегда остается человеком опасным и бывает милосерден разве только по тактическим соображениям.

Андерсон так и не овладел этим приемом в совершенстве, хотя знал его хорошо. Обретенная власть его смущала, а для тех, кто ее добивается, такой подход губителен — власть надо хватать за горло. И в тот день внешняя враждебность Андерсона не задела Моргана, он знал, что, несмотря ни на что, Андерсон его ценит.

— А вести, надо сказать, скорее добрые,— продолжал Морган.— Результаты опроса, предпринятого редакцией «Кэпитал таймс».

Газета перед каждыми выборами устраивала предварительный опрос по всему штату — не слишком научный и больше напоминающий обыкновенную жеребьевку, чем серьезное исследование, но все-таки он охватывал довольно широкие слои читателей, пользовался вниманием, а иногда и влиял на исход выборов. При этом, что еще важнее, он создавал газете популярность и, может быть, даже умножал число подписчиков.

Андерсон вздернул брови:

— Добрые вести?

— Вы отстаете, но всего на полшага. Вот статья, она пойдет первого апреля, и если вы не против намекнуть нашему читателю, что, раз так, вы его наверняка обскачете, я готов записать ваше обращение к народу.

— Это что, первоапрельская шутка? Вы смеетесь над нами, Морган?

— Смотрите сами, вот цифры.— Морган протянул ему гранки.— Первое апреля — это просто совпадение.

— Хорошие шуточки, когда Мэтт только что неопровержимо доказал, что мне всыпят горяченьких по заднице. Да я и сам знаю. Так что забирайте свои цифры и проваливайте.

— Минуточку, я должен все записать дословно. По какому месту, вы говорите, вам всыпят?

— По заднице, — повторил Хант. — Хант Андерсон, баллотирующийся в сенат Соединенных Штатов, сегодня во второй половине дня сказал нашему корреспонденту, что ему всыпят горяченьких по заднице и, пожалуй, ему лучше выйти из игры да бросить всю эту музыку. Записывайте дословно, Морган, и посмотрим, осмелится ли ваша подтирашка эту самую задницу напечатать.

Андерсон балагурил, но видно было, что на самом деле он озабочен и расстроен. Он в первый раз при Моргане заикнулся о возможности неблагоприятного исхода выборов. На публике он никогда не увлекался самохвальством, у него был другой стиль, скорее скромный, эдакий добрый сосед и сознательный гражданин, принимающий общественное благо близко к сердцу. Но весь его облик излучал спокойную уверенность — никакого соперника и вообще никаких затруднений у него словно и не существовало. И в частном разговоре Морган слышал от нсго только о том, как лучше преодолеть такую-то трудность, решить такие-то вопросы, воспользоваться такими-то возможностями. Предварительный опрос «Кэпитал таймс», проведенный больше чем за месяц до настоящих выборов, в общем, довольно верно отражал истинное положение дел — Хант включился в борьбу недавно и поэтому пока еще немного отставал, по имя его было хорошо известно избирателям, и, если толково провести кампанию, есть все основания надеяться на успех. Видя, что Андерсон впал в уныние, Морган впервые ясно осознал, что давно уже — может быть, с той ночи на могиле Старого Зубра, а может быть, после ухода Зеба Ванса,— почти не колеблясь, верит в его победу.

— Покажите-ка ему наши цифры, Мэтт.

Осторожно, держась за краешек, словно боясь обжечься, Грант вытянул из нагрудного кармана листок бумаги.

— Не для публикации, уговор?

Он вопросительно посмотрел на Моргана.

— Как бы не так,— отозвался Морган.— Я прибыл по заданию квалифицированных специалистов, и все, что вы, желторотые, здесь говорите, пойдет прямехонько в помер.

Андерсон горько усмехнулся. Потом вдруг расправил плечи и сразу стал на голову выше, заполнив собой весь кабинет.

— Он прав, Мэтт, я тут разнюнился, как последний дурак, и наболтал бог весть чего.

Грант спрятал бумагу обратно в карман.

— Вот что, Рич, давайте-ка покончим с делами. Джералдина! — Она тут же возникла перед Андерсоном, точно джин из бутылки, довольно упитанный и с блокнотом в руках.— Вот мое заявление для печати: «Опрос, произведенный газетой «Капитал таймс», показывает, что у нас все идет, как надо, согласно заранее намеченному плану, и теперь нам предстоит последний раунд — бой до победного конца, когда все приемы дозволены». Готово? Позаботьтесь, чтобы это попало в телеграфные агентства, Джералдипа, ладно? — Она вышла, прижимая блокнот к груди, словно несла завещание Андерсона.— Дословную цитату насчет задницы с горяченькими я вам дарю, можете печатать у себя в газете, вроде как бы по знакомству. Насчет выхода из игры — это была неудачная шутка, беру ее назад. Ну вот, а теперь хотите посмотреть наши данные — неофициально?

— Нет, конечно, будь это хоть русские военные планы. Я не глухой, не безмозглый и не продажная шкура. Завтра в моей газете будет напечатано, что вы готовы признать себя побежденным, что бы вы там ни наболтали для печати. Если вы, умники, подсунете мне свои цифры и я окажусь связан уговором, мне нельзя будет даже написать, что ваш собственный опрос дал отнюдь не те результаты, которых вы ожидали. Атак я могу честно заявить, что данные вашего опроса для вас неблагоприятны, а точных цифр не приводить вообще. Мне ведь только того и надо.

— Пожалуй.— Андерсон сокрушеппо взглянул на Мэтта.— Я тут валял дурака, а наш ушлый приятель наскреб материалец на статью.

— На две,— поправил его Морган.— Что это за разговоры такие неджентльменские про бой, в котором все приемы дозволены?

— Ну, хорошо, теперь-то можно наконец говорить неофициально? Я вообще по дружбе с удовольствием бы вас просветил, мне даже интересно, что вы скажете, но только эти сведения не должны исходить от меня.

— Откуда же я мог тогда их взять?

— С потолка.

— А вы, в случае чего, будете все отрицать? Ну, ладно. На сей раз — уговор.

— Опрос вашей газеты — чушь собачья. Во-первых, он отражает главным образом настроения горожан, а сельских жителей — в гораздо меньшей степени, это было ясно с самого начала. Во-вторых, он охватывает читателей только одной газеты, да и то не всех, а только тех, кому не лень отсылать вам ваши анкетки. Все эти оговорки — в мою пользу. Не стану скрывать: мои люди во всем штате слали анкеты целыми кипами. Другая сторона тоже не сидела сложа руки, и пока что они меня обскакали. Но у нас тут есть свой эксперт по общественному мнению, блестящий специалист своего дела, и мы отвалили ему за его работу кучу денег, а он не просто подтвердил нам, что мы завязли, это я и сам чувствовал, да и Мэтт тоже, по еще и объяснил почему.

— Из-за негритянского вопроса, надо думать, — сказал Морган.— Я этого опасался.

— Да, но но только. На Востоке, где вашу газету если и выписывают, то только для того, чтоб повесить в уборной,— там, действительно, дело в этом. Но мы можем отыграться в других местах. А есть одна причина, которая одинаково действует повсюду, и надо же мне быть таким дураком, чтоб не попить, в чем дело. Я, как сын Старого Зубра, не оправдываю ожиданий публики. («Кое-кто, может, сам того не зная, бег Старого Зубра стосковался» — сказал Моргану Зеб Ванс в прошлом году.) И вот наш опрос показал нам с Мэттом — я потом убил целый день, проверяя это у лучших окружных лидеров,— оказывается, среди той части избирателей, которых условно можно назвать «анти-Зубристами» и которые хотят серьезного, думающего кандидата, там я иду хорошо. Зато с другой частью — ни тпру ни ну, это «про-Зубристы», которым нужен кандидат — скандалист и ругатель. И таких немало. В моем распоряжении всего месяц, чтобы поправить дело.

— Все приемы дозволены?

Андерсон взглянул на Мэтта Гранта. Мэтт беспомощно пожал плечами, как бы говоря то, что все трое понимали без слов. Ответить мог только Андерсон. Но Андерсон молчал. Морган был из них самым младшим, однако в силу обстоятельств он успел насмотреться на то, как проходят избирательные кампании, и, кажется, понимал, что сейчас творится в душах у его собеседников. Оба они колеблются: но следует ли ради победы слегка поступиться своими принципам и прибегнуть к тактике, которую до сих пор они считали ниже своего достоинства? Ведь менять план сражения в разгар военных действий нелегко, начинаешь думать, что, ошибясь раз, ты вполне можешь ошибиться и во второй.

Задним числом Морган теперь понимал, что даже отдаленно не представлял себе тогда смысла происходящего, и Андерсон с Мэттом не представляли тохсе. Они впервые столкнулись, вернее, Андерсон впервые столкнулся с необходимостью сделать выбор, а ведь к выбору сводится политика, да и вообще вся жизнь. Морган это усвоил, но уже много позже; и Андерсон, надо полагать, тоже. Выбор делается на каждом шагу, даже воздержание от выбора — это выбор; и мужчины тем и отличаются от мальчишек, что они все решают сами, а мальчишки предоставляют решение обстоятельствам. «Говорю вам, — сказал Хант Моргану в ту долгую ночь разговоров и надежд,— как только человек решил, что лучше быть живым политиком, чем мертвым героем… в ту самую минуту он уже пробился!»

С тех пор Морган мог убедиться, что так оно и есть. Хотя оставалась еще другая, более общая истина: человек даже в политике редко делает решающий выбор — «все или ничего», гореть ли в геене огненной или целоваться с чертом, Вместо этого обычно приходится делать много отдельных выборов, все значение которых каждый раз не до конца ясно даже тебе самому. Потом вдруг, в какой-то миг, все эти мелкие выборы, неприятные решения сливаются вместе, не успел оглянуться— и дело сделано, ты уже выбрал, но выбор твой совершился не в минуту гордой отваги и обостренного внимания, а постепенно, шаг за шагом, день за днем. В тот вечер в бальном зале отеля «Пьемонт» Хант Андерсон вступил на долгий путь, в конце которого должно было определиться, кем он окажется: живым политиком или мертвым героем.

— Да, Морган-то ведь женат,— говорил Гласс, сжимая стюардессе руки.— На черта тебе валандаться с женатиком, когда рядом я и свободен как птица?

— Знаете, как говорится,— рыжая вяло отняла руки и посмотрела на Моргана замутненным взглядом,— женатый еще не мертвый, верно?

— Все приемы дозволены,— подтвердил Андерсон,— кроме клеветы, мордобоя и порнографии. Сын Старого Зубра дерется отчаянно, но честно. Любит иной раз пустить пыль в глаза, что правда, то правда, пофанфаронить, но при всем том, бывает, и дело говорит. Славный малый, и водится с самыми что ни на есть знаменитыми шишками наверху, вот ей же богу. И своей выгоды не упустит, только он богат как черт и ни в чем таком не нуждается. Костюмы носит городские, но сам он малый свойский и простой, что твоя домотканая рубаха. Вот вам новый образ, и господи благослови.

— Сложность только в том,— серьезным тоном подхватил Мэтт,— что нас поддерживает интеллигенция, и важно не упустить эти голоса, пока мы будем давать задний ход и завоевывать бывших сторонников Зеба Ванса. Как по-вашему, Рич, Зеб не захочет тряхнуть стариной и высказаться в нашу пользу?

— Откуда мне теперь знать, чего захочет и чего не захочет Зеб Ванс?

— Да, пожалуй,— согласился Мэтт.— Впрочем, все равно, что бы мы ни затеяли, нашим сторонникам, кроме нас, податься некуда, не могут же они переметнуться к этому болвану Джонсону.

Морган удержался и не сказал в ответ, что этот болван Джеймс Т. Джонсон набрал у них в штате немало голосов и, наверно, мог бы добиться такого же успеха и в других местах. Джонсон был из простых и, как гласили агитки, верил в бога, в свободное предпринимательство, в работу до седьмого пота и в низкий подоходный налог, а также, не будучи, конечно, расистом, считал в отличие от крайних, что в решении важных вопросов не следует ни торопиться, ни заходить слишком далеко. Ни вправо, ни влево, а ровно посередке, вот каким путем призывал идти старина Джеймс Т. Джонсон, человек солидный и зажиточный, обладающий глубоким чувством ответственности, кристально честный и к тому же имеющий опыт административной работы (в качестве председателя комиссии по строительству и содержанию автострад), твердо верящий, что школы и больницы обходятся слишком дорого, социальное обеспечение сеет разврат, а правительство обязано стремиться к тому, чтобы его было не видно и не слышно. Джонсон прочитывал пространные речи, которые ему писали борзописцы из Ассоциации банкиров или Торговой палаты, раздавал значки с девизом «БОГ, РОДИНА И ДЖИМ ДЖОНСОН», содержал огромный штат сотрудников, каждый митинг начинал с присяги на верность федеральному правительству, а заканчивал молитвой, и дела его шли превосходно.

Такой конкурент серьезно усложнял положение Андерсона, так думал Морган на следующее утро в агитационном автобусе, катя средь ровных пашен на очередной митинг, где должно было состояться явление «нового образа» народу, или открытие нового Андерсона (почти как открытие памятника или перестроенного универсального магазина). Джеймса Т. Джонсона трогать опасно — это все равно, что вступать в тяжбу с собственной матерью: будь она хоть самая бессовестная старая перечница, все равно симпатии общества на ее стороне.

В тот вечер в Дентоне, одном из небольших городков, где, по данным предварительного опроса, Хант отставал от Джонсона, Андерсон, начиная речь, еще как будто ничем не отличался от серьезного интеллигента, каким его привыкли видеть избиратели штата. В пахучем весеннем воздухе над зданием городского суда словно повис томный струнный перезвон «Фа-соли». На густо обсаженной деревьями центральной площади фонари на старых чугунных столбах изливали сквозь молодую листву свой желтый матовый свет, мягко освещая довольно многочисленных, но тихих людей, мирно рассевшихся на принесенных скамьях. Кое-кто устроился и прямо на траве, а несколько отчаянных мальчишек оседлали конную статую генерала Вильяма Дорси Пепдера. Цветущий кизил и багрянник осыпали головы собравшихся розовыми лепестками, а на клумбе вокруг статуи цвели миндаль, сирень и азалии, темные, густые, как виноградная лоза.

Трибуной Андерсон избрал себе не ступени городского суда, с которых он выступал обычно, а широнин балкон на втором этаже отеля «Хлопковый король» — старого, приземистого кирпичного здания как раз напротив суда. Меж колоннами этого балкона со времен второго президентства Кливленда стояли и произносили речи все, кто домогался избрания на какой-либо политический пост. Старый Зубр это знал хорошо, не то что Хант, усмехаясь, думал Морган, усаживаясь позади оратора за шаткий стол для прессы.

Кэти с ними не приехала — у нее было назначено чаепитие с группой «Девушки — за Андерсона», которых она неуважительно именовала за глаза «хантовы хари». Избирательная кампания уже перестала развлекать Моргана, и отсутствие Кэти окончательно убило в нем интерес, несмотря на обещанные новшества.

Мэтт Грант стоял поодаль, в глубине балкона, с несколькими местными политиками, один из которых только что зычным голосом представил собравшимся Ханта: вот уж, действительно, яблоко от старой яблони, особенно когда дело доходит до драки,— это было что-то новенькое. Остальные окружавшие Мэтта люди — в основном молодые адвокаты и дельцы, как и Андерсон,сторонники политических перемен в штате, — слушали молча и хмурились. Но постепенно в спокойном голосе Андерсона действительно зазвучали какие-то непривычные, новые нотки. Так, например, он впервые за всю кампанию произнес слова «мой конкурент», и слова эти упали в тихую заводь весеннего вечера с громким всплеском, знаменуя начало перемен.

— …мой конкурент любит повторять, что, если вы его выберете, он будет голосовать за снижение налогов. Такими обещаниями, как говорил мой папаша, сыт не будешь, пока не опустишь в щелку монету.

Еще одно нововведение — раньше он никогда не поминал публично Старого Зубра.

— А по нынешним временам, так и целых две монеты. Во-первых, друзья, член сената Соединенных Штатов имеет не больше касательства к местным налогам, чем старая дворняга. А что до федеральных налогов, то моему конкуренту вообще невдомек, с какого бока их снижают, он и будет голосовать, как ему добрые люди подскажут…

Андерсон своевременно сделал паузу, и стало слышно, как по толпе пробежал хохоток — собравшиеся оценили прозрачный намек на то, что Джеймс Т. Джонсон, мягко выражаясь, не гигант мысли. Андерсон выждал, пока смех почти совсем стих, а потом продолжал в том же насмешливом топе:

— Это еще что, я вот слышал, мой конкурент даже разработал план, как одновременно поднять цены на сельскохозяйственные продукты и увеличить посевные площади. Так вот что я вам скажу, друзья, если он может это сделать, выберите его, выберите непременно, ведь тогда, значит, он маг и волшебник, он, глядишь, еще сделает так, чтоб его дружки-банкиры, которые финансируют избирательную кампанию и дергают его за веревочки, не срезали вам дотации, а? Но вы знаете, что он этого сделать не может, потому что он не маг и не волшебник.

Андерсон опять выдержал паузу, но на этот раз смеха почти не было, и Морган подумал, что Зеб Ванс, может быть, и плюет прямо на тротуар, зато умеет делать такие вещи получше, чем интеллигентный сын Старого Зубра.

— Никакой он не волшебник, а вот кто: обманщик, каких мало, разъезжает по всему штату и рассказывает басни, мозги туманит добрым людям, словно они все дураки и сами не понимают, что невозможно в одно и то же время и налоги понижать, и строить новые школы, дороги и больницы, а кто сулит это сделать, тому, наверно, просто голову солнцем напекло.

По толпе от кучки людей, вероятно, специально подсаженных Мэттом и местными организаторами, прокатилась короткая волна аплодисментов. Она тут же улеглась, а Андерсон — очертя голову, как показалось Моргану, — пустился во все тяжкие:

— Я вам скажу, что мой соперник реально может для вас сделать, объясню, чего он стоит. Он десять лет просидел в комиссии по строительству и содержанию автострад, мы это слышим каждый божий день в передачах по радио и телевидению, которые оплачивают его дружки-толстосумы. Как будто, если человек запустил у себя в штате все шоссе, чтобы потрафить миллионерам и скостить с них налоги, как будто этого достаточно для сенатора Соединенных Штатов, чтоб разбираться в международном положении, и в национальной экономике, и в таких вопросах, как атомная бомба и Советская Россия. Но пусть, ладно, будем считать, что он проработал много лет в комиссии по дорогам. Да только вот что, друзья,— тут Андерсон начал шарить у себя по карманам.— Сегодня перед выездом в Дентон я вдруг припомнил одну штуку, открываю вот этот старый дневник, его вел мой папаша, когда еще только делал в жизни первые шаги, и пожалуйста — вот оно!

Хант вытащил какие-то бумаги и не спеша их перебирал, причем весь изогнулся и заполнил балкон.

— Я сейчас прочту вам одну запись из дневника моего папаши, сделанную, когда он был еще совсем молод. Вот: «Десятого июня тысяча восемьсот девяносто первого года. Ездил поездом в Дентон навестить Розу». Вы только подумайте, друзья, сколько лет прошло с тех пор. Мисс Роза О'Нийл была потом первой женой Старого Зубра. «Ездил поездом в Дентон навестить Розу. Потом шел пешком до Красных Ключей, одиннадцать миль». Мисс Роза была из Красных Ключей. Среди вас, я уверен, многие знают эту семью, и сегодня еще немало молодцов О'Нийлов живет в Красных Ключах, все крепкий, надежный народ, и могу с гордостью сказать, что они, все как один, за меня. Дальше в дневнике сказано так: «…до Красных Ключей одиннадцать миль. Прошел за два часа тринадцать минут. Поспел к обеду…» Так черным по белому и написано рукой Старого Зубра, и могу засвидетельствовать, что два часа тринадцать минут — неплохое время, тем более в июльскую жару да еще по грунтовому проселку, какие у них там были в девяносто первом-то году. И знаете что, друзья.— Собравшиеся развесили уши, и Хант опять сделал паузу, на этот раз очень эффектную, потом обвел всех глазами, выпрямился, расправил плечи.— Там и по сей день та же самая дорога, грунтовой проселок от Дентона до Красных Ключей; та же самая, что была, когда Старый Зубр прошел ее ровно за два часа тринадцать минут. Ее и поныне не замостили. И это все, что сделал для здешнего народа мой конкурент, взял да подсыпал чуть-чуть гравия на старую грунтовую дорогу, которая была здесь испокон веков, и ровно столько же сделает он для вас и в сенате Соединенных Штатов. Старина Гравий Джонсон — пошлите его в Вашингтон да еще приплатите, все равно толку не будет.

Последние слова Андерсон выкрикнул во весь голос, и они перекрыли хохот толпы, которая наконец-то развеселилась вовсю, а когда он смолк на минуту, раздались торопливые аплодисменты и несколько человек — не из подсаженных Мэттом — даже вскочили со скамеек.

— Мало того,— залихватски продолжал Андерсон, совершенно освоившись со своей новой манерой,— мало того, держу пари, что здесь, на площади, не найдется сегодня, это через столько-то лет, ни одного человека, будь то мужчина, мальчишка или женщина, который сумел бы пройти завтра утром до Красных Ключей и перекрыть время Старого Зубра. Потому что, я сам лично проверял, дорога эта стала еще хуже, чем была в тысяча восемьсот девяносто первом году. А кто не верит, что старина Гравий Джонсон довел до такого состояния дороги в штате, пусть обует завтра башмаки покрепче и начинает от бензоколонки; кто доберется до перекрестка Красные Ключи меньше чем за два часа тринадцать минут, получит от меня в награду призового бычка с лучших пастбищ Старого Зубра.

— А сами-то вы пойдете? — выкрикнул кто-то из-за статуи.

Как Морган узнал впоследствии, у Мэтта там был свой человек, который должен был крикнуть эти слова, но не успел, ого опередил один из присутствующих — действительность превзошла ухищрения искусства.

— Я тоже! — отозвался Андерсон.— Я, может, еще позвоню Старине Гравию, уломаю его пойти с нами.

На следующий день по старой пыльной грунтовой дорого, возглавляемая долговязым Хантом Андерсоном, двинулась колонна из четырнадцати мужчин' — ' мальчишки были в школе,— двух женщин и примерно такого же количества фотографов и репортеров, своевременно предупрежденных Мэттом Грантом, и протопала одиннадцать миль мимо истощенных пашен и сосновых рощ до забытого богом и людьми селения Красные Ключи, где, может быть, и жило немало молодцов О'Нийлов, которые как один за Андерсона, но не видно было ни души и только два полуразрушенных приземистых фермерских дома с сараями чернели в отдалении на фоне зеленой стены леса.

На самом перекрестке торчал дощатый «универсальный» магазин на кирпичных опорах, некогда выкрашенный серебряной краской и весь увешанный жестяными вывесками. В нем хозяйничала одна древняя особа дамского пола в выцветшем ситцевом одеянии, которая ничуть не обрадовалась, а растерялась, когда ее прилавок обступила целая толпа незнакомых мужчин, требовавших пива и лимонада. Позднее андерсоновский выборный комитет открыл через дорогу закусочную, приносившую кое-какие доходы и ей, но сама старуха, хоть принадлежала к числу «молодцов О'Нийлов», так до конца и оставалась сторонницей Гравия Джонсона.

Из первой команды пешеходов, которую вел сам Хант, рекорд Старого Зубра побил только один человек — бывший почтальон, бойкий старичок, косой на один глаз. Морган приковылял последним и был зол, как черт. Вечером пошла вторая команда, составленная из мальчишек школьников, и на этот раз бычков выиграли двое.

Так начались «Андерсоновские хождения за тельцом», как окрестили эту деятельность «Кэпитал таймс» и другие газеты. Участники съезжались со всего штата — сначала их собирал «Андерсоновский комитет», потом они потянулись сами: и ради превосходных бычков, которых раздавал Андерсон, и в целях рекламы, и чтобы получить коммерческую поддержку сторонников Андерсона, и еще, безусловно, потому, что человек вообще любит покрасоваться и показать себя. На третий день одна из новых телевизионных студий штата выслала на место автобус с телеаппаратуры, и это еще больше повысило популярность «хождений за тельцом»: каждый надеялся, что телевидение приедет опять и покажет его, если он будет победителем и получит бычка. Когда же в состязаниях в третий раз принял участие сам Хант Андерсон, его снимала федеральная кинохроника, и он, перекрыв время Старого Зубра на точно рассчитанные тридцать секунд, заявил, что не может, правда, сам себя наградить своим же собственным бычком, зато пошлет цыпленка в подарок Гравию Джонсону (а тот упорно не замечал происходящего).

Да ему, по-видимому, только и оставалось, что помалкивать, размышлял Морган, хотя поплатился он за это дорогой ценой: к концу избирательной кампании «Андерсоновские хождения за тельцом» от Дентона до Красных Ключей занимали видное место в газетах и телепередачах штата. Основную роль здесь сыграла пресса, она ухватилась за модную тему и эксплуатировала ее безо всякого зазрения совести. Избирательная кампания проходила вяло, а тут вдруг ожила память об одной из самых ярких политических фигур штата и появился, следуя дурацкой газетной манере выражаться, «интересный человеческий материал»,— как будто речь идет о товаре, который можно завернуть в бумагу и налепить ярлык. Каждый божий день под горячим весенним небом по пыльной грунтовой дороге проходило в Красные Ключи по две-три группы пешеходов, и каждый божий день на первых полосах газет появлялось изображение Ханта Андерсона, передающего бычка то сияющему школьнику, то безрукому ветерану войны, то пожилому негру, который сообщил обступившим его репортерам, что когда-то убирал двор у Джеймса Т. Джонсона за десять центов в час и в результате этих деловых взаимоотношений намерен теперь голосовать за Ханта Андерсона. Один бычок достался лучшему игроку местной университетской футбольной команды, который все одиннадцать миль пробежал трусцой в спортивном костюме, увлекая за собой целую свиту пыхтящих спортивных комментаторов. Выиграл бычка вице-губернатор штата, а также и командор местного Американского легиона, и Андерсону ничуть не повредило, когда тот объявил, что все равно будет голосовать за «настоящего американца» Гравия Джонсона. Правда, этого прозвища он, конечно, не употребил, но и нужды не было: «Андерсоновские хождения за тельцом» пришили его к Джонсону навечно. (Еще на днях Морган читал в одной газете, что Гравий Джонсон выступил в сенате против порнографии,) А чего этот высокопарный дурак не терпел, так это насмешек.

Прозвище к нему так и пристало, а Хант продолжал раздачу бычков и высмеивал все, что ни подвернется: от джонсоновского прославленного ума и джонсоновских политических хозяев до джонсоновской деловой репутации. Тот дважды на публике терял самообладание и один раз даже, покраснев как рак, убежал с трибуны. Он напыщенно требовал на митингах, чтобы этот тип Андерсон перестал веселить присутствующих и заговорил наконец серьезно. Лидер перешел в оборону; Морган и другие репортеры нутром чувствовали перемены в ходе избирательной кампании. К тому же козыри, которые хозяева Джонсона, наверно, приберегли на конец игры, так и не пробились на первую полосу газет, где полноправно властвовали «Андерсоновские хождения за тельцом», хотя сам Джонсон все чаще рассуждал теперь о раздельном обучении, угрозе для наших женщин и о южном образе жизни. Но все эти расовые вопросы, намеки и выпады, способные растянуть Андерсона, как на дыбе, между его совестью и тактическими соображениями, не производили на публику никакого впечатления.

Таковы были результаты «хождений». Но было и нечто другое, может быть даже более важное, хотя и не поддающееся определению. В предвыборной кампании наступили внезапные перемены. Политика — чувствительный механизм. В один прекрасный день, в одну какую-то неделю кандидат вдруг приобретает силу. Люди, не обращавшие на него внимания, начинают его слушать. Сотрудники, выполнявшие свои обязанности формально, от сих до сих, принимаются работать не за страх, а за совесть. Поступают все новые и новые деньги — слишком поздно для финансирования избирательной кампании, но, все равно, это важный признак успеха для сотрудников, политических приверженцев, для самого кандидата, да и с долгами расплатиться никогда не поздно. Неведомо почему, веселее и много-люднее становятся собрания. Все искрится, речи сами собой складываются остроумней, бойчей наяривают музыканты, организаторы работают один усердней другого — победа совсем близка, вот только надо еще куда-то позвонить по телефону, еще раз задержаться на работе за полночь, еще раз — последний! — проехать по этому округу, устроить митинг в этом городе.

И вот накануне выдвижения кандидатур Андерсон снова оказался в Дентоне, и голубое свечение телевизоров разнесло его образ по всему штату в первой из серии передач, которые еще долго потом велись с исторического балкона отеля «Хлопковый король». Победа была за ним. Морган не сомневался, никто не сомневался, нельзя было не чувствовать, как «хождения за тельцом» изменили направленность всей кампании, и она заполыхала, словно большой костер.

В своей заключительной речи Хант Андерсон снова явился перед публикой в прежнем качестве серьезного борца за идеи, позволив себе только в самом начале один выпад против Гравия Джонсона, который под занавес надумал наконец, как парировать «Андерсоновские хождения за тельцом», и добродушно объяснил, почему не принимает в них участия: просто у него от жары болит голова,— что очень странно, заметил по данному поводу Андерсон: о существовании у его противника этой пятой конечности никто до сих пор не подозревал.

Но больше Андерсон в тот вечер не смешил публику. Доступно и кратко — он всегда отличался лапидарностью стиля, да и телевизионное время обходится недешево, — он подвел итог вопросам, которые выдвинул в начале кампании: основательное образование и, значит, общедоступные школы; гражданская ответственность и, как он выражался, «сбалансированная экономика» в противовес однобокому индустриальному развитию, имевшему место в их штате со времени окончания второй мировой войны. Он дал торжественное обещание держать двери своей приемной открытыми и часто приезжать в родной штат, чтобы не терять связи с чистым источником народных взглядов и обычаев, подальше от городских свалок Севера. Под конец, глядя больше в телекамеру, чем на собравшихся людей, он сказал нечто, напомнившее Моргану ночь на могиле Старого Зубра.

— Друзья мои, за эти дни я прошел длинную дорогу и по пути, мне кажется, неплохо познакомился с вами, и вы, безусловно, лучше узнали меня. Я добивался у вас чести служить вам и верю, что завтра вы подарите мне это право.— Он переждал, пока утихли неизбежные приветственные возгласы.— Если же нет, все равно для меня очень важно, что я стремился к этому, что вы меня тепло встречали и внимательно выслушивали в разных уголках нашего штата — этой земли, которая дорога нам всем, которую отцы наши передали по наследству нашему поколению. И если мне выпадет честь в ближайшие шесть лет служить вам, я намерен быть достойным этого наследия. Я намерен сам быть достойным, и еще, друзья мои, я намерен обратиться ко всем, кто любит нашу землю, кто гордится ее великим прошлым, с призывом сделать все, чтобы она и ныне была достойна тех традиций свободы и гуманности, перед которыми мы все преклоняемся.

Это были не совсем обычные слова для заключительной речи после избирательной кампании. Ночью Морган продиктовал в свою газету по телефону такой репортаж: Андерсон продолжает игру Старого Зубра, сославшись на наших отцов и на величие прошлого, он еще раз подчеркнул свою преемственную связь с отцом, а повторением слова «достойный», равно как и всем тоном этой речи, он словно бы призвал самого себя и весь штат подняться над прошлым навстречу славному будущему.

Это был тон не только последней речи, но и всей кампании, уверял его потом Андерсон, неважно, что перелом в его пользу произошел благодаря «хождениям за тельцом» и личине популярного краснобая, которую он надел на себя с такой легкостью и которая, кстати сказать, приносила ему ту же теплоту человеческих контактов, что и рукопожатия — а в рукопожатиях Андерсон по-прежнему не знал себе равных.

— Это пришло мне в голову в тот вечер в Дентоне,— объяснял Андерсон,— ведь когда заставляешь людей смеяться и показываешь им, что они тебе не безразличны, что ты все-таки немного знаком с их жизнью, понимаешь их вкусы, разве это менее уважительно, чем лекция о валовом национальном производстве?

— Нет, конечно,— ответил Морган.— Но, с другой стороны, разве это помогает разрешить вопрос о гражданских правах? Или о минимуме заработной платы?

— Да, но первое, что должен сделать политический лидер, это убедить людей идти за собой. Вы, черт возьми, отлично знаете, Рич, что моя позиция не изменилась ни на волос, в частности насчет гражданских прав и минимума заработной платы.

Я провел серьезную избирательную кампанию, какой еще и не видывали в этом штате. И сегодняшняя моя речь, по-моему, была недурна. А что я публично роздал несколько бычков и на людей это произвело впечатление, так что ж с того?

— Сорок девять бычков, если быть точным.— Они возвращались в автобусе Андерсона после его дентонской речи. За окнами в свете луны лежали зеленые просторы, здесь и там перемежаясь черными полосами жирной вспаханной земли. Морган держал меж колен бутылку, и они выпивали, то и дело наполняя бумажные стаканчики.— Целая гора мяса и немалые затраты, даже при вашем размахе. Можно задать вам еще один, последний, подлый вопрос, строго конфиденциально, не для печати?

— Валяйте.

— Та запись в дневнике правда была?

— В каком таком дневнике? Вы это о чем?

О-о, Андерсону тогда действительно море было по колено, думал Морган. Он знал, что победа за ним, что вот он захотел — и все сумел преодолеть. Лишь много позже он стал почему-то раздражаться, когда при нем упоминали об «Андерсоновских хождениях за тельцом».

— Меня не проведешь,— сказал захмелевший Гласс, с презрительной усмешкой вставая из-за стола.— Я уйду, и вы сразу потащите ее в постель.

— Как только не стыдно! — отозвалась рыжая вполне миролюбиво.— А еще работник телевидения.

Да она и не сердилась.

Самое смешное, думал Морган, глядя вслед петляющему меж столами хмурому, негодующему Глассу, что, кажется, даже я сейчас на это не способен. Именно сегодня. После всего.

Утром того дня, когда началось слушанье отчета подкомиссии по сезонным рабочим, Андерсон подчеркнуто отвернулся при упоминании о «хождениях за тельцом», и Моргана это не удивило. Не такими средствами мечтал он одерживать свои победы, не таким хотел врезаться в память своим избирателям. Но даже если в душе у него и мелькнула досада, это сразу же забылось, едва они приступили к работе; очкастый представитель министерства труда забасил, излагая основные данные по статистике и законодательству в Америке — Андерсон хотел начать с общих сведений, чтобы в дальнейшем можно было на них ориентироваться,— и в это время открылась дверь, вошла Кэти Андерсон, незаметно прошла вдоль стены и села в заднем ряду. Под мышкой она держала сложенную газету и была одета самым скромным образом — светлый плащ, под которым, впрочем, могло быть что-то темное, нарядное; но все равно, подумал тогда Морган, глядя, как она садится, никакими ухищрениями нельзя было скрыть красоту этих длинных, стройных ног, грацию движений; и нельзя было не изумиться той неподвижной, четкой сосредоточенности, с которой она, как и в первый раз, не успев усесться, уже воспринимала происходящее всем своим существом.

Морган взглянул на Андерсона,— тот внимательно слушал басовитое гудение представителя министерства труда, наклонив голову и водя по листу длинным указательным пальцем. Мэтт Грант шепотом совещался со Спроком и Берджером. Морган встал из-за стола для прессы, прошел по боковому проходу, мимо сидевших в креслах свидетелей и любопытных, пробрался вдоль заднего ряда и сел возле Кэти. И только тогда она обратила на него внимание.

— Вы слишком рано пришли,— шепнул Морган.— Сегодня фейерверка не будет.

Она чуть наклонила к нему голову, и он ощутил дурманящий запах ее духов.

— Не хочу упустить ни одного мгновения.— Она говорила не шепотом; некоторые женщины обладают даром тихой речи, им незачем шептать.

— Но это может затянуться на месяц.

— И пусть. В наших же интересах поднять побольше шума.

Что-то в ее словах удивило Моргана, она впервые на его памяти вот так отождествляла свой личные интересы с политической деятельностью Андерсона; он вообще раньше не слышал, чтобы она рассуждала о политике. Удивительно было и то, как она, даже отвечая на его слова,ни на мгновение не отвлекалась от окружающего — от публики, от басовитого гудения докладчика. Словно говорила как-то отдельно, в иной сфере, как люди машинально помаргивают, нисколько об этом не задумываясь. У Моргана было такое чувство, что, если бы их разговор потребовал от нее сосредоточенного внимания, она просто не ответила бы, только и всего. Она умела как бы очертить вокруг себя незримый круг интересов и оставляла за его пределами все, что ее не касалось. Морган уже готов был отступиться и поверить, что ему никогда не проникнуть внутрь этого тесного круга.

Но так же сразу, как она только что села и застыла в кресле, вся — внимание, она вдруг ожила, повернулась и посмотрела спокойными светлыми глазами ему в лицо. Она была без косметики, только чуть подкрасила губы и, может быть, припудрилась какой-то светлой пудрой. Морган снова ощутил коварный запах ее духов.

— Он победит! — тихо проговорила она, и что-то похожее на страсть прозвучало в этом едва слышном голосе, который всегда был таким безучастным.— Если только он под конец не оплошает, победа — за ним.

Свернутая газета лежала у нее на коленях, и она пальцем легонько провела по заголовку статьи Моргана.

— А вам этого очень хочется?

— Он должен стать великим человеком. Уж если на то пошло. И теперь станет.

Ее рука снова легко скользнула по газете, потом вдруг сжалась в кулак, а в голосе звучал настоящий азарт.

— Может, станет, а может, и не выдюжит,— сказал Морган.— С Хинменом шутки плохи. Нелегко будет построить обвинение так, чтобы оно не рухнуло.

— Я люблю игру. Когда ставки крупные. Как вот здесь.

— Победа или смерть?

— Хант его прикончит.— Она внимательно, твердо смотрела на Моргана — так она еще никогда на него не смотрела.

Задело это ее, подумал Морган. За живое.

Кэти наклонилась еще ближе.

— Я просмотрела вместе с Мэттом все материалы до последней мелочи. С такими фактами в руках Хант его прикончит.

— Может, вы и правы. Хант с Мэттом его прикончат. А дальше что?

Она словно не слыхала вопроса.

— Мэтт великолепен. Редкостный работник,— проговорила опа, не отводя от Моргана глаз. Он слышал, как падали одно за другим зти слова, и сердце его злорадно затрепетало.

— Первоклассный помощник,— поддакнул он.— Вот он кто, Мэтт.

Все так же глядя ему в глаза, она серьезно, медленно кивнула.

— Но прикончит Хинмена Хаит.— Горячность ее тона вызывала замешательство, почти обжигала. В это мгновение она вдруг улыбнулась, и безупречно ровный ряд белых зубов сверкнул из-под пухлой нижней губы.— Тогда уж нас не удержать.

И опять мгновенно — Морган не успел даже спросить, от чего их не смогут удержать,— ее внимание снова переключилось на зал, где в это время — будто пчела наконец села на мед и перестала жужжать — речь представителя министерства подошла к концу, и наступила тишина.

Еще через мгновение негромкий, но звучный голос Андерсона нарушил молчание:

— Превосходно, господин секретарь! Ваш доклад был весьма содержательным и полезным, и подкомиссия приносит вам благодарность. Без него мы не могли бы…— Некоторое время он с южной и подобающей сенатору велеречивостью распространялся о том, что подкомиссия просто не могла бы работать без этого блестящего доклада (который усыпил чуть не всех присутствующих).

Морган возвратился за стол для прессы, он заметил, что Мэтт Грант шарит взглядом по залу, отыскивая кого-то, Наткнувшись на Кэти Андерсон, взгляд Мэтта задержался — с тревогой, как показалось Моргану, потом вдруг потеплел, стал отечески любовным и прощающим, словно своим неброским туалетом и этим местом в заднем ряду она в чем-то винилась перед ним. Морган все еще ощущал тот накал сосредоточенности, с какой она следила за происходящим, наблюдала за ходом игры, включившись, наконец, в нее сама, вся — предвкушение того ослепительного мига, когда Хинмен будет повержен и воссияет Хант Андерсон.

А какая от этого польза Кэти Андерсон, которая ведь не просила Ханта быть великим человеком? Морган не понимал. Какой огонь сжигает ее, не оставляя следа от прежнего безучастия и безжалостно исключая на сей раз из круга беднягу Мэтта Гранта? Бедный Мэтт! Бедный глупец! «Редкостный работник» — вот он кто для нее, не более. Обманутый обманщик.