На арене со львами

СЫН СТАРОГО ЗУБРА III

«Кроме Адама, конечно, — подумал Морган. — Уж если кто был способен не поддаться чарам, то только Адам Локлир». Но, с другой стороны, Адам вообще ничего хорошего ни от кого не ожидал. Карты ему были сданы давным-давно, и это определило все. В том числе и правила, по которым играл Адам Локлир.

Очень своеобразные правила, как полагал Морган, но ведь и Адам был человеком далеко не заурядным. Хант Андерсон рассказал Моргану, как он разыскал Адама, когда в первый раз поехал знакомиться с проблемой сезонников на месте. Спрок и Берджер сообщили Андерсону его фамилию, а также адрес, по которому, как они думали, он проживал. Адрес оказался устарелым, но обосновавшийся там владелец прачечной помнил новый адрес, который, впрочем, тоже успел устареть. Вот так, продвигаясь по цепочке, Андерсон в конце концов все-таки нашел Адама в убогой конторе на окраине знойного южного городишки, где поля начинались прямо за последним домом. Адам сидел, закинув ноги на подоконник, курил одну сигарету за другой и под повизгивание вентилятора слушал, как Андерсон излагает ему свои планы.

— Подсластите пилюлю? — спросил Адам, едва Хант закончил.

— Почем я знаю? Такой цели никто не ставит. Во всяком случае я.

— Ну а какая же у вас цель?

— Разработать законы, которые защищали бы этих людей, — А кто будет следить, чтоб эти законы выполнялись? — Кому положено, тот и будет.

— Ну, значит, вы намерены оберегать интересы хозяев.

— Да нет же. Я говорю о сельскохозяйственных рабочих и их семьях.

— Но тогда ваши законы выполняться не будут. Кому положено, те защищают хозяев и сенаторов, а не батраков.

— В таком случае,— сказал Андерсон,— почему бы нам с вами не попытаться изменить положение вещей?

Адам засмеялся, но не горько, рассказывал Андерсон Моргану, а так, словно услышал забавный анекдот.

— А переделать человека вы сумеете, мистер Андерсон? Андерсон встал, словно давая понять, что с него довольно. Морган без труда представил себе, как они — высокий угловатый Хант и Адам, плотный, как бетонный блок,— заполнили собой душную комнатушку с лохмотьями пожелтевших обоев по степам, скрипучими половицами и длинным дощатым столом, заменявшим письменный, возле которого у стены приютился набитый бумагами ящик, так что Адам мог дотянуться до него не вставая.

— Мне говорили, что вы действуете в одиночку, мистер Локлир, но я все-таки решил, что имеет смысл поговорить с вами лично.

— А вы бы мне написали. Не пришлось бы ехать в эту глушь.

— Я поехал бы все равно. Мне надо посмотреть своими глазами.

— Вам так очки вотрут, что любо-дорого.

— Нет,— сказал Андерсон.— Не думаю.

И тут Адам встал.

— Ну, что ж, я, пожалуй, помогу вам осмотреться.

Позднее Адам говорил Моргану, что напиши только Хант ему письмо — туманно-официальное письмо с оплаченным ответом, на официальном бланке,— он вряд ли стал бы вводить его в курс дела. Сенаторы не внушали Адаму Локлиру ни малейшего почтения. Но Андерсон приехал сам — не инкогнито, но без свиты и не надуваясь спесью. «Просто приехал и сказал, что ему надо посмотреть своими глазами,— рассказывал Адам.— Ну, я и понял, что так или иначе, а он на своем поставит».

Морган, как ни старался, все-таки не сумел вытянуть из Адама, почему он в конце концов согласился возглавить расследование для андерсоновской комиссии. Нет, не потому, что усмотрел в Андерсоне нечто особенное, решил Морган, или уверовал в его избранность. К романтике Адам был отнюдь не склонен. Скорее уж, он понял, что эта работа откроет перед ним новые возможности, научит кое-чему, что в дальнейшем поможет ему справляться с избранным им занятием, а кроме того, будет хорошо оплачена. Уж конечно, Адам Локлир, работая для комиссии по расследованию положения сезонных рабочих, получал такие деньги, каких ни до, ни после но видел. Человек вроде Адама, думал Морган, сразу понял, что эти деньги никаких обязательств на него не наложат, а хватит их, при его спартанском образе жизни, очень надолго.

Автомобиль, который Данн взял напрокат, пофыркивая, мчался по автостраде. Даже Гласс умолк, и слышно было только шипение кондиционера, надежно оберегавшего их от свирепого, добела раскаленного солнца. Они мчались к дому Андерсона, к нераскрытому прошлому, в котором, казалось порой Моргану, он видел все, кроме истины, — как видел сейчас другой такой же жаркий день на исходе лета перед началом заседаний комиссии, когда в другом взятом напрокат автомобиле он ехал по другой убегающей вдаль дороге. И он не мог понять, каким образом и почему сияющее будущее, к которому вела та дорога, обернулось в конечном счете неизбежным мраком, и мрак этот сомкнулся вокруг крупной головы, лежавшей на коленях старой негритянки.

В тот день Адам Локлир вел, а вернее, гнал машину по узкому шоссе меж необозримых полей. Морган сидел рядом спим, а на заднем сиденье Хант Андерсон в совсем но сенаторском саржевом костюме и тяжелых башмаках изучал новые материалы, которые ему прислали Спрок и Берджер. Еще и двух часов не прошло с той минуты, когда они все трое влезли в такси у дверей сената и помчались в аэропорт.

— Что, собственно, делают ваши доброхоты? — говорил Адам.— Пристреливают раненых, когда остальные перестают драться. Но беда в том, что дерутся-то все время. Можно участвовать, можно не участвовать, по драка идет непрерывно.

Он прикурил новую сигарету от окурка предыдущей.

Адам Локлир был человеком единственным в своем роде, хотя в юности Морган видел, как двух профсоюзных организаторов вышвырнули из его родного городка — одного вынесли на шесте, предварительно вымазав дегтем и вываляв в перьях. Но те, в сущности, были апостолы, и поддерживала их глубокая вера в то, что они исправят и улучшат мир: в конце темного тоннеля они неизменно видели свет, зажженный Национальным трудовым комитетом, Адам Локлир подобных иллюзий никогда не лелеял. Он не сомневался, что в гонках побеждает быстрейший, а в битве — сильнейший.

— Я в это ввязался не потому, что думаю победить, — говорил он. — Просто это мое. Это моя жизнь.

Так оно и было. Родители Адама, индеец-метис и неграмотная белая девушка, не дожив до двадцати лет, погибли вместе с девятью другими сезонниками, когда на нерегулируемом железнодорожном переезде где-то в Джорджии товарный поезд разнес в щепы старый грузовик, на котором они ехали. Были ранены еще четырнадцать человек, причем несколько — смертельно. Страховых полисов они не имели, а железная дорога отказалась признать свою ответственность и никакой компенсации не выплатила; ведь никто из уцелевших и понятия не имел о том, как предъявляются иски, а железная дорога без труда подкупила пройдоху-адвоката, к которому они обратились за советом. Только двое из ехавших в грузовике остались целы и невредимы — водитель, который был пьян и получил пожизненную каторгу, да двухлетний малыш Адам Локлир, которого выбросило из машины. Его нашли — исцарапанного, покрытого кровью, захлебывающегося плачем, — среди изуродованных тел и остатков жалкого скарба шести семей.

Поближе познакомившись с Адамом, Морган решил, что это, вероятно, были его последние слезы в жизни. Смерть родителей, говорил он, вырвала его из замкнутого круга существования сезонников, так что, пожалуй, они прожили свою короткую жизнь не напрасно: менее радикальное средство, утверждал он, не могло бы его спасти, а вернее, не только его, а любого из детей.

— Но не в этом суть,— утверждал он.— Стоит внушить себе, будто главное — избавить человека от сезонных кочевок или, скажем, от бедности, помочь ему как бы родиться заново, и вы напрочь отбрасываете единственное, что важно по-настоящему: то, каким человеком этот бедняга уже стал. И каким, по всей вероятности, останется навсегда. Ему-то лишний доллар или немножко удачи необходимы сейчас, сию минуту.

Самого Адама после катастрофы взяла на воспитание семья в близлежащем городке: заботились о нем мало, а выгоду из него извлекали нещадно. Но все-таки ему дали возможность окончить школу — на те деньги, которые он зарабатывал с десяти лет, из года в год трудясь все каникулы по шесть дней в неделю на окрестных арбузных плантациях и на складах, где хранились персики, а потом у него появились деньги, которые он, уже учеником старших классов, получал, работая каждую субботу с шести утра до девяти вечера в местной лавке. И сверх того ежедневные домашние обязанности — наколоть дров, затопить плиту, вычистить курятник, накормить свиней, и так часами, а за уроки ему, разумеется, разрешалось сесть, только когда все это бывало сделано. Правда, за лень старик драл его ремнем не чаще двух раз в неделю, а последние два года даже разрешал садиться за стол вместе с остальными детьми.

На следующий день после того, как Адам получил аттестат, в драке, длившейся четверть часа, он старательно измордовал обоих своих названных братьев, а потом покинул городок с последней субботней получкой в кармане и со всем своим имуществом в бумажной сумке. Он устроился на фабрику мороженого в соседнем городке, где был захудалый учительский колледж, и через три года кончил его с отличием, после чего тут же угодил в объятия дяди Сэма. Через три месяца после Пирл-Харбора его отправили в действующую армию, а шесть месяцев спустя он отказался пойти на офицерские курсы, интуитивно связывая чины и привилегии с хозяевами и землевладельцами, потому что уже тогда твердо знал, на чьей он стороне. Потом он был награжден двумя медалями «Алое сердце» и «Бронзовой звездой». Далее, используя льготы, предоставленные демобилизованным, он поступил на вечерние юридические курсы в Нэшвилле, кончил первым в своем выпуске и послал к черту виднейшие юридические фирмы Юга, которые хотели заручиться его услугами…

Андерсон наклонился к ним, и обильные плоды трудов Спрока и Берджера посыпались с его колен,— где бы он ни был, он всегда умудрялся создавать вокруг себя невообразимый бумажный хаос.

— Ну-ну, Рич, не давайте Адаму обратить вас в свою веру. А не то послушаете его, послушаете, да и решите, что остается только один выход: новый ковчег, но только уж без людей.

— У него не система, а настоящее лакомство для наших тупиц.— Морган подмигнул Андерсону.— С одной стороны хозяева, с другой — батраки, и ничего изменить нельзя.

— Да, нельзя. — На Адаме была рубашка с короткими рукавами. На его руках и в вырезе у шеи курчавилась черная шерсть. Черные жесткие волосы на голове тускло поблескивали. — Условия улучшить можно, этого я не отрицаю, но верха и низы все равно останутся.

Такая теория давала ему полный простор для деятельности. Он неразрывно и окончательно связал себя с низами; я помню о своем происхождении, говорил он, и прилагал все силы, чтобы улучшить условия, в которых эти низы существовали и, по его убеждению, должны были существовать вечно. Из пустого тесного кабинетика, где Хант Андерсон с ним познакомился (и из прежних, точно таких же, где он временно обосновывался, пока страсть к перемене мест не гнала его дальше), Адам дальними проселками ездил в лагеря сезонников, на фермы мелких арендаторов, в глухие трущобы растущих городов Юга и в тихие поселки под обманчиво мирными дубами. Он появлялся в тюрьмах и требовал приличной еды или чистых одеял для запойных пьяниц и бродяг, а то и привозил приказ об освобождении какого-нибудь ни в чем не повинного бедняги, который волею судеб или по недоразумению попадал в лапы правосудия, пути коего произвольны и неисповедимы. Он выступал на заседаниях школьного попечительского совета или иного органа местного самоуправления с вопросами, на которые никто не мог дать удовлетворительного ответа, и с обвинениями, которые мало кому удавалось опровергнуть. Он не делал никаких различий между черными и белыми, возможно, подозревая — как, бесспорно, подозревали его приемные родители,— что смуглостью своей он обязан не только индейской крови. Его можно было встретить в унылых и немощеных негритянских селениях, в ветхих методистских церквушках, в рыбных закусочных, в бильярдных залах для белых, в пивных и ресторанчиках или на истощенных фермах, в душных цехах текстильных фабрик и туковых заводов, где белые бедняки надрывались, чтобы кое-как поддержать свое безрадостное существование.

Он вел уголовные дела, писал судебные иски, представлял те или иные группы в равнодушных, бюрократических учреждениях, давал советы всем, кто в них нуждался, и умел оказать отпор шерифам и судебным исполнителям, а также лавочникам и владельцам торгующих в рассрочку мебельных магазинов и ссудных касс, которые сумели создать такую систему рабовладения, какая и не снилась Конфедерации. Он не давал покоя службам социального обеспечения и здравоохранения, с въедливым упорством зачитывал статьи закона в безразличных ко всему отделах санитарного надзора и в бюро по найму, то есть вел себя, по выражению мэра того городишки, где он вырос, как «неблагодарный агитатор, кусающий руки, его кормящие», хотя Адам, раз и навсегда решив, что ноги его в этом городе больше не будет, ни разу в жизни не отступил от своего решения.

А до белого каления довел мэра иск о возмещении ущерба, который был ему предъявлен через посредство Адама после того, как двое рабочих, упаковывавших персики на загородном складе, который принадлежал самому мэру, были избиты и уволены за то, что потребовали в целях безопасности огородить транспортер. В конце концов мэр откупился, уплатив по пятьдесят долларов каждому да еще возместив судебные издержки, но на следующий год ограждение было поставлено. Вот это, а также новая сточная канава на какой-нибудь черной окраине, или упорядочение автобусного обслуживания учащихся городской средней школы, живущих на окрестных фермах, или вырванная у местных властей бесплатная медицинская помощь детям бедняков, страдающим такими редкими недугами, как, например, гипогликемия,— вот прогресс, ради которого Адам Локлир стал агитатором, кусающим руку, его кормящую.

Он постоянно бывал у сезонников в их убогих лагерях, в старых фургонах, в проржавевших школьных автобусах и грузовиках с дырявыми бортами. Его словно притягивали эти люди с мозолистыми коленями и ловкими пальцами, их настороженные, угрюмые глаза, их золотушные дети и паршивые собачонки. На несколько сезонов, словно подчиняясь голосу крови, как рыба, которая возвращается на родное нерестилище, чтобы выметать икру и там умереть, он сам стал сезонником и перемещался в общем потоке с Юга на Север и назад на Юг. Во время зимней уборки овощей во Флориде он завязал знакомство с двумя семьями, и они отправились с ним в старой санитарной карете, которую он где-то сумел раздобыть, в Джорджию и Южную Каролину, где на полях уже буйствовала весна. После двух-трех недель сбора клубники в Северной Каролине они поехали дальше, в Делавер и Нью-Джерси, собирать под жарким летним солнцем спаржу, салат и огурцы. Затем, с наступлением осени, назад на Юг, чтобы успеть проползти на коленях по длинным пыльным грядам поздней фасоли, а уж потом вернуться во Флориду, и отдохнуть, и найти то забвенье, которое дает дешевое красное вино, громкая музыка и нескладные тела мертвецки пьяных женщин — по большей части это были жены, но, случалось, и сестры, и дочери, и матери,— если вино было крепким, тюфяк один на всех, а жизнь горше обычной. Да и кому до этого дело?

Адам досконально изучил этот путь. Он умел обирать кустик фасоли одной рукой и на ровном поле собирал в день двадцать бушелей. Он знал все способы, к каким прибегали артельщики, чтобы надуть рабочего, когда те подытоживали вычеты из его заработка, а однажды он привлек к суду одного ловкого страхового агента, продавшего семье сезонников полисы на страхование жизни,— по малограмотности они не сумели разобрать, что на самом деле тот всучил им три страховки на одну машину, которой у них вообще не было. Он видел, как сезонных рабочих, которые были недовольны платой, едой, жильем, самой жизнью и пробовали жаловаться, упекали в тюрьму без суда и даже без всякого обвинения: ведь помощники шерифа, в сущности, состояли на службе у местной фермерской ассоциации, с которой интересы городка и всей округи были связаны теснейшим образом. Его вместе с другими сезонниками заманивали в глушь, за сотни миль, посулив работу, а на самом деле лишь для того, чтобы создать избыток рабочей силы и понизить плату: ведь люди все равно грызлись из-за работы, как крысы из-за корочки сыра, оброненной на пол. Он знал, сколько ящиков апельсинов или корзин яблок способен собрать за час или за день квалифицированный сборщик, знал, чего стоят на деле рекламируемые высокие расценки, составленные так, что сборщики действительно могли заработать неплохо, но только самые лучшие, самые сильные из них, лазая вверх и вниз по лестницам от зари до зари и даже до полуночи, вверх и вниз, точно Сизиф, вечно вкатывающий свой камень в гору, живые мертвецы, обреченные в земном аду бесконечно подниматься и спускаться по лестницам.

Но к тому времени, когда Адам встретился с Хантом Андерсоном, он был уже навсегда выброшен из потока, потому что значился в черных списках фермерских ассоциаций от южной границы штата Флорида до северной границы штата Нью-Йорк как смутьян и агитатор, и стоило ему только появиться в окрестностях какого-нибудь лагеря с лачугами, крытыми рубероидом, с проржавевшими кранами и засоренными унитазами, как туда являлись полисмены и брали в оборот всех, кто там ютился.

— Полиция здесь строгая.— Адам взглянул на отражение Андерсона в зеркальце заднего вида.— Вы не передумали, шеф?

— Если они заранее будут знать, кто я, то успеют навести глянец. Но я на этот раз хочу получить все сполна.

— В здешних местах, — сказал Адам, — получить сполна — это не шуточки, верьте моему слову.

Справа, в некотором отдалении, показались навесы. На поле, меж ними и шоссе, работали мужчины и женщины: согнувшись в три погибели, они медленно продвигались вперед по ровной спекшейся земле.

— Спаржа.— Адам бросил сигарету.— От такой работы спину разламывает. А лагерь вон там, за поворотом. Меня оттуда три года назад силой вывезли полисмены.

Морган подумал, что с дороги лагерь выглядит даже живописно — два ряда домиков в редкой рощице, и на бельевой веревке колышется что-то белое. Адам, свернув на пыльный ухабистый проселок, остановился перед открытыми воротами в высокой ограде из проволочной сетки. На старом кухонном табурете, почти прямо напротив Моргана, сидел, привалившись к столбу, мужчина в старой армейской форме и потрепанной синей фуражке, которая придавала ему некоторую официальность — шофер автобуса, сборщик дорожной пошлины… Глаза из-под потрескавшегося козырька смотрели на них подозрительно.

— Это частные владения,— буркнул он.

— А можно, мы поглядим, как тут и что? — Морган старался говорить естественно и просто, но ему вдруг пришло в голову, что его комбинезон выглядит слишком уж новым и чистым.

— Здесь смотреть нечего.

При этом сторож даже не приподнялся со своей табуретки.

Адам перегнулся через плечо Моргана:

— Нам бы все-таки посмотреть надо.— Говорил он совершенно иным голосом, смазывая слоги и слова. Моргану вспомнились голоса полуграмотных бедняков, которых он довольно наслушался в юности.— Мы из-под Глостера. И нам нужно выстроить жилье для черномазых. Мы ждем их к концу месяца. А босс говорит, у вас тут лагерь что надо.

Табурет встал на дыбы. Сторож старательно выпрямился и с достоинством поправил фуражку. Он подошел к окошку автомобиля, уперся для равновесия толстыми пальцами в дверцу и уставился на Моргана мутными глазами. Моргана обдало кисловато-сладким винным перегаром.

— Из Глостера, значит?

— Да, оттуда.— Адам закурил сигарету.— Смотрим вот, что к чему.

— А я думаю, никак коммунисты, право слово.— Сторож разинул рот, готовый захохотать, но из его горла вырвалось только странное бульканье, и Моргана обдало новой волной перегара. Он поспешно отодвинулся.

— Ну, чего ты несешь? — Адам наклонился к окну, тупо ухмыляясь.— У нас в Глостере никаких коммунистов сроду не бывало.

Лицо под козырьком откачнулось, сторож отвернулся от машины, устояв на ногах только чудом. Он махнул рукой в сторону ворот, бормоча что-то вроде «ладно, езжай». Адам быстро проскочил ворота. Оглянувшись, Морган успел заметить, что сторож, уцепившись за столб, благополучно опустился на табурет.

— Дерьмо, — сказал Адам, глядя в зеркальце. — В последний раз, когда я был тут, у него еще достало силенки ткнуть меня черенком лопаты пониже живота, покуда полисмены выкручивали мне руки. А теперь, похоже, вино его доконало.

Адам резко затормозил — под самыми колесами дорогу перебежал черный голый малыш. Он остановился, враждебно поглядел на машину широко открытыми глазами и юркнул за угол ближайшего домишки.

Лагерь был совсем не живописен, каким бы он ни казался с шоссе. Дощатые стены домика ни разу не красились со времен постройки. Единственное окошко было разбито, и на земле под ним валялись покрытые грязью осколки. Из-под крыльца без нижней ступеньки щурилась на них облезлая, подслеповатая собачонка. Рубероидная крыша была вся в заплатах, кое-как прихваченных тонкой дранкой. Дальше, по обе стороны проселка, торчало еще десятка два таких же лачуг.

— Это лагерь Согес номер один или номер два? — спросил Андерсон деловым, почти бесстрастным голосом.

— Номер два.— Адам заглушил мотор, и в тишине они услышали, как в поднебесье весело распевает какая-то птаха. Она ведь может улететь из Согеса-Два в любой миг, подумал Морган.— В Согесе-Один селят холостяков, а этот лагерь семейный, — объяснил Адам.

— Здесь указано,— Андерсон перебирал листы, присланные Спроком и Берджером,— что домик в Согесе-Два сдается за пять долларов семьдесят пять центов в неделю, или за двадцать восемь долларов в месяц. Водопровода нет, канализации тоже. За электричество, когда оно есть, взимается дополнительная плата. Перед нами один из лучших лагерей в округе.

— Тут они все либо никуда не годятся, либо еще хуже того,— сказал Адам, выпуская клубы дыма. — Давайте походим-поглядим, покуда здешние дубины не спохватились.

Они подошли к крыльцу ближайшего домика. Дверь болталась на одной петле. Андерсон поднялся на вторую ступеньку и постучал. На стук никто не откликнулся. Он распахнул дверь, и в лицо им ударила тяжелая вонь. Хант вошел, потом обернулся и поманил всех за собой. Пол был устлан тощими рваными циновками. По стенам на гвоздях висела грязная одежда. В углу стояла двухконфорочная плитка, а на ней — закопченная кастрюля, вся в потеках жира. Столом служил перевернутый ящик из-под апельсинов. Сиротливая электрическая лампочка болталась на шнуре под потолком из тонких досок, обитых рваным рубероидом, который нависал над тюфяками длинными черными сосульками. По стенам, там, где они смыкались с потолком, были прибиты полосы картона, очевидно, чтобы создать подобие надежных швов, непроницаемых для дождя и ветра. На тюфяке, поодаль от разбитого окна, лежал облепленный мухами младенец. Его ножки торчали из двух дыр в дне бумажного пакета, прихваченного бечевкой подмышками — эту импровизированную пеленку давно пора было бы сменить. Но воняло тут все — и циновки, и стены, и рубероид, и жирная кастрюля, и одежда на стенах, и кусок сала, который сосал младенец.

— Ребенка надо немедленно отсюда забрать.

Голос Андерсона прозвучал подчеркнуто бесцветно.

— Мы не имеем права трогать чужих детей. — Адам вышел на крыльцо.— Эй, малый! — Голый мальчик появился как из-под земли. По-видимому, что-то в голосе Адама внушило ему доверие.— Ты приглядываешь за братишкой?

Мальчик молча вошел в дом. Он сосал палец, не спуская с Адама широко раскрытых, настороженных глаз. Потом кивнул.

— А мамка показывала тебе, как его подтирать?

Мальчик, не вынимая пальца изо рта, помотал головой.

— Ну, так давай я тебя научу.

Адам взял мальчика за руку и повел его по циновкам.

— Хант,— сказал Морган.— Я не могу больше.

Андерсон вышел вслед за ним, и они вернулись к машине. Морган оперся о капот.

— Сволочи,— шептал Андерсон, но не Моргану, а куда-то в пространство. Он твердил снова и снова: — Сволочи, ох какие же они сволочи…

Немного погодя Моргана перестало мутить. Вышел Адам, закуривая сигарету, и они пошли к другим домишкам, которые, как и первый, поднимались над землей на четырех бетонных сваях и решительно ничем от него не отличались. В одной стене не хватало доски, и дыра была залатана картоном. Рядом крыльцо вообще отсутствовало. Все окна до единого были выбиты. От крыши к крыше тянулся электрический кабель в бахроме изоляции, провисая, как кишка, выпавшая из распоротого живота. Меж лачугами кое-где смирно играли дети; возясь в дорожной пыли. Комнатушки были завалены всяким хламом — сломанные холодильники, колченогие стулья, ванна с дырявым дном. На задворках одного из домиков, среди бурьяна, притулилась машина со снятыми колесами, и Моргану вспомнился старенький «фордик», который стоял на козлах у них на заднем дворе, потому что отцу пришлось продать колеса и покрышки — то были годы кризиса. Но даже когда отец из месяца в месяц не мог найти работу, даже когда на рождество или в День благодарения дамы-благотворительницы привозили корзинки с припасами, узелок с поношенной одеждой и пакетик дешевых леденцов и лицо отца было застывшим и белым, как старинный фарфор, который после смерти матери так и стоял в горке в столовой; даже когда в дом вместе с дамами-благотворительницами вторгался запашок милостыни, столь же явный, как их накрахмаленные улыбки и шляпы с цветами,— даже тогда Морган не был так нищ, как обитатели Согеса-Два. И Морган с надеждой подумал, что, быть может, его отец тоже понимал это, но тут же ответил себе: нет, вряд ли.

— У этих семей нет ни гроша, и родители вынуждены уходить в поле, бросая детей без присмотра — что еще им остается делать? — но они удивительно сплочены,— сказал Адам.— Вы не поверите, шеф. Все тут очень хорошие, дружные семьи— сколько я их ни видел, почти все такие. Если б мы попытались забрать младенца, малыш кинулся бы на нас, как дикая кошка. В будущем году его, наверно, начнут брать в поле.

Тем временем из лачуг, из бурьяна появлялись все новые дети, и вскоре за Адамом и его спутниками их шло уже больше десятка. Одни голые, другие в драных трусиках, все с гноящимися глазами, вздутыми животами, кривыми ножонками и гнилыми зубами. Из материалов Спрока и Берджера Морган знал, что причина этого — недостаток свежих овощей и фруктов в питании. Сезонники, как правило, не пользовались витаминными дарами земли, которые сами же собирали, и предпочитали пищу, богатую углеводами,— консервированную кукурузу, сало, жареный картофель: они словно ненавидели фрукты и овощи, которые давали им средства к существованию и порабощали их.

— Но почему же они остаются тут? — Лачуги кончились, впереди виднелся только какой-то сарайчик, и Моргану становилось все больше не по себе от вони и от сопровождавших их малышей.— Почему они мирятся с такими условиями?

— А что прикажете им делать? — Адам сплюнул в пыль у себя под ногами.— Им никогда столько не заработать, чтоб подыскать что-нибудь другое, а если вдруг и удастся, уж кто-нибудь их да оберет. Ну, пусть даже не оберет, а что еще они умеют? Где и какую работу им искать? Батраки — вот вся их квалификация, уменье жить в нечеловеческих условиях — вот все их образование. Допустим, попробуют они обосноваться где-нибудь, но какой городок потерпит, чтоб в нем селилось подобное отребье? Чтоб дети оборванцев ходили в местную школу? Это попросту новый вид рабства, и разница только в том, что в прежние времена рабы на Юге являлись ценной собственностью и хозяину было выгодно, чтоб они были сыты и здоровы. А при таком сезонном рабстве хозяину они нужны всего на несколько недель в году, и он выжимает из них, что только возможно, и избавляется от них, едва наступает конец сезона.

Сарайчик в конце улицы мог оказаться только уборной. Дверь была распахнута, и вонь вокруг стояла невыносимая. Слева, чуть в стороне, над грязной лужей шагов в пять в поперечнике торчала ржавая труба, увенчанная краном. В грязь была брошена доска, по-видимому, отодранная от стены одной из лачуг,— по ней можно было кое-как подобраться к крану.

— Водоразборная колонка, одна на всех, — сказал Адам и мотнул головой в сторону распахнутой двери. — А это, как вы, конечно, уже почувствовали, уборная. Если вы намерены сегодня поужинать, не советую заглядывать туда.

Около некрашеной стены уборной Морган заметил какое-то движение. Пробежала крыса величиной с кошку. Он схватил с земли камень.

— Поглядите-ка, Хант, на эту тварь. Ну и чудовище!

— Такая громадная, что даже не убегает,— сказал Адам.— Как бы вам понравилось проснуться и увидеть, что такая вот гадина кусает вашего малыша?

Морган изо всех сил запустил в крысу камнем и промахнулся. Камень с глухим стуком ударился о стену уборной, а крыса лениво исчезла в бурьяне.

— Полегче стало? — Адам невесело улыбнулся Моргану. Темные спокойные глаза теперь лихорадочно блестели — от отчаянья или от ненависти?

— Ну нет! Неужели нельзя никого упрятать за решетку?

— Можно, конечно. Тех, кто тут живет. Любой, кто вздумает искать помощи у закона в здешних краях, живо там очутится. И просидит неделю, а то и две, прежде чем ему хоть обвинение предъявят. Фермеры тут — власть, а следовательно, и закон.

С видом человека, бросающегося в смертный бой, Андерсон направился к двери уборной, и Морган был вынужден пойти за ним. Они молча заглянули внутрь. Два полных до краев унитаза пришли в негодность уже давно. Громко жужжали мухи. Пол был весь в бурых кучках, стены — в бурых полосках. В углу скалила зубы еще одна крыса.

— Хозяева вам растолкуют,— сказал Адам у них за спиной,— что эти люди ничего не умеют беречь. Бьют окна, ломают холодильники, если их им предоставить, приводят уборные в такой вот вид. И как ни странно, в этом есть доля истины. Хозяева считают их дикарями, скотами, но психиатры называют это реакцией озлобления. Они ненавидят хозяев, ненавидят артельщиков, полисменов, лавочников — всех, кто не дает им вздохнуть, ненавидят саму жизнь. И, черт, я сам через это прошел. Я бил окна, гадил на пол. Наступает минута, когда человек должен дать выход своей ярости, иначе ему не выдержать.

— Идемте,— сказал Андерсон.— Я уже нагляделся достаточно. Даже более, чем достаточно. Каждый из этих лагерей хуже предыдущего, хотя хуже, казалось бы, уже некуда.

— Вы ведь хотели отыскать Тобина?

Андерсон не успел ответить: раздался шум мотора и между лачугами показался пикап. Дети бросились врассыпную куда быстрее крыс. Пикап остановился, чуть не наехав на них. Позади него оседало облако пыли.

— Начинается,— сказал Адам.— Поиграете еще, шеф, или сознаетесь, кто вы такой?

— Посмотрим по ходу дела.

Андерсон отступил назад, так что Адам оказался впереди всех.

Из пикапа вылез крупный мужчина в опрятной одежде защитного цвета и вызывающе пошел им навстречу. Он сдвинул на затылок охотничью фуражку, открыв бледную полоску у корней седеющих волос.

— Чего надо?

Он засунул руки в карманы брюк.

— Мы из-под Глостера… — начал Адам.

— Как бы не так. Я всех тамошних фермеров знаю. И никто поселки строить не собирается, а собрались бы, так сами бы справились. Чего вам тут надо?

— Не с вашим же пьянчугой у ворот мне было разговаривать.

Адам сунул в рот сигарету. Он говорил теперь своим обычным голосом, но расправил плечи и заткнул большие пальцы за пояс. «Точно два кота перед дракой», — подумал Морган. Ему вдруг стало смешно: мужчины, вот-вот готовые сцепиться, всегда казались ему смешными.

— Инспекторы вы, что ли? А может, просто агитаторы?

— Все может быть. — Адам зажег сигарету. — А вы что, здешний владелец?

— Совладелец, только это не ваше дело. Ну, а теперь катитесь отсюда все трое, да подальше. Это частная собственность.

— Частная-то частная, но владелец обязан соблюдать определенные правила. По закону, стало быть.

— Законы я не хуже вашего знаю, мистер. Ну как, покажете мне документы или должностные бляхи, пока я сам по закону не начал действовать?

— Сколько тут квадратных футов на человека?

Адам сказал это вполголоса, но верзила его расслышал.

— Слушайте, вы! — Он шагнул вперед.— Одного бы я и сам вышвырнул, но раз уж вас трое, если вы мне сию секунду не предъявите документы, которых у вас, конечно, нету, я съезжу за полицейскими — тут рукой подать — и потребую, чтоб вас арестовали за беззаконное вторжение на чужую землю.

— А если я покажу вам документы, вы все равно того же потребуете?

— Может, и потребую.— В первый раз грубый голос зазвучал настороженно.— Полиция у нас тут не любит, чтоб посторонние лезли в наши дела.

— Еще бы! Ну, езжайте, езжайте за полисменами.

— Езжайте,— Андерсон тоже шагнул вперед,— да потребуйте, чтоб они арестовали сенатора Соединенных Штатов за беззаконное вторжение на чужую землю.— Он достал что-то из бумажника.— Председателя особой комиссии по обследованию условий жизни сезонных сельскохозяйственных рабочих. Ну, зовите полицию.

— Так чего ж вы сразу не сказали! — Человек в хаки едва не сорвался на визг.— Я думал, вы красные или еще кто. Как он со мной разговаривал-то! Очень рад познакомиться с вами, сенатор.

Андерсон брезгливо посмотрел на протянутую руку, и владелец лагеря поспешно убрал ее в карман.

— Вы Томпсон? — спросил Андерсон.

— Джек Мичем. Мы с Беном Томпсоном совладельцы лагеря… Только занимается им все больше Бен,— добавил он поспешно.

— Сколько тут квадратных футов на человека? — спросил Адам.

— Ну… э… как по закону… э… как по закону следует.

— А вы когда-нибудь туда по нужде ходили?

Адам ткнул пальцем через плечо.

— Да это же такие люди,— сказал Мичем.— Ей-богу, вы не поверите, чего нам с Беном приходится терпеть. Все им даешь. Уборные, плитки, матрасы, крышу над головой. А как они обходятся с вещами? Да неразумный младенец или дикий зверь и то бы эдакого не натворил.

— Когда в последний раз стены красили?

— Ну, видите ли, я-то хотел в этом году покрасить, но Бен меня отговорил. А что правда, то правда — ведь все впустую было бы, они ж ничего не берегут. Не желают, и все тут. Ты чинишь, а они ломают.

— Когда в последний раз здесь был инспектор?

Мячем взглянул на него с недоумением.

— В первый раз отец привез сюда черномазых с Юга году в двадцать шестом, и никаких инспекторов мы до сих пор в глаза не видели. Мы тут в своем округе сами умеем об деле позаботиться.

— Оно и видно.— Андерсон чуть повысил голос.— Вы все устраиваете, как вам удобно, а кому это не по нраву, тот может больше сюда не приезжать. А если кто пожалуется, в тюрьму его, сукина сына, или так отделать, чтоб наперед помнил свое место. И вы знаете, что местные власти носа к вам совать не будут, не то вы с Беном и все прочие фермеры на выборах покажете им, где раки зимуют. Верно я говорю, а, Джек?

— Ну, сенатор, вы же не совсем в курсе дела. Нам надо убирать урожай, иначе мы в трубу вылетим, а тогда ведь не только нам есть будет нечего. Значит, требуются рабочие руки, и в нужное время, а никого другого, кроме вот этих, мы сыскать не можем. А для таких хоть из кожи вылези, они только все ломают да бьют баклуши. Но им, значит, по вкусу и денежки, которые мы платим, и жилье, а не то чего они сюда каждый год возвращаются?

— Любопытно! — Андерсон поглядел на Адама.— Это любопытно, ведь правда, Адам? До того любопытно, что мы, так уж и быть, позволим Джеку рассказать об этом полному составу комиссии, как по-вашему?

— И на открытом заседании, чтоб все узнали, как ему тяжело приходится.

— Э-эй, погодите! Я ни с какими комиссиями говорить не хочу. Я ж не сказал…

— Не беда, захотите.— Адам сунул Мичему повестку.— А чтоб вам одному не скучно было, мы и старику Бену вручим такую же, если, конечно, разыщем этого сукина сына.

— И еще одно,— сказал Андерсон.— У вас тут работает Тобин? Лопни Тобин?

Мичем растерянно кивнул, не спуская глаз с бумаги, точно это была ядовитая гадина.

— Артельщик. Наезжает каждый год.

— А отсюда едет на картофельные поля?

— Кто его знает. Меня ж не касается, куда он там едет.

— Вас ведь тут вообще ничто не касается, верно? Пусть сезонники живут хуже скотины.— Голос Андерсона стал громким и резким.— Пусть все их обирают. Пусть они больны и беззащитны. Это ж не ваша вина! Совесть у вас чиста, верно? Когда в воскресенье вы сидите в церкви, вам стыдиться нечего. Это ж не вами заведено.

— Да, не мной, черт подери! — Мичем вызывающе вскинул голову. Андерсон докопался до самой сути, до того внутреннего убеждения, которое спасало Джека Мичема от самого себя, позволяло ему спокойно извлекать выгоду из чужой нужды и страданий.— Ведь есть-то людям нужно? Нужно! А что они станут есть, коли у меня не будет рабочих рук, чтоб собрать урожай? Вы что, думаете, я тут жиром заплываю? Нет, вы послушайте, сенатор! Богачи в Нью-йорке, которые едят спаржу, выросшую вот тут,— он ткнул пальцем в землю у себя под ногами,— живут куда лучше, чем Джек Мичем, и что-то я не слыхал, чтоб они из-за этого шум поднимали.

В лагерь въехал старый школьный автобус, задребезжал и остановился на полдороге между лачугами, словно испустив дух. Люди выходили и вяло брели в разные стороны. Из бурьяна вылезали дети. В ближайшую лачугу вошли мужчина и женщина, совсем еще молодые, следом за ними в дверь шмыгнула маленькая девочка. Почти тут же раздалась оглушительная музыка.

— Сами видите,— Мичем мотнул головой,— они там веселятся. А послушали бы вы, что тут творится в субботние вечера.

— Вино?

Мичем скривился.

— Галлонами глушат.

— А кому идет прибыль? Вам с Беном или Тобину?

Мичем смерил Адама злобным взглядом. Мужчина, сидевший за рулем автобуса, вылез и подошел к ним. Он был черный, подтянутый, улыбчивый, среднего роста. Широкополая соломенная шляпа с щегольской лентой, задорная походка, словно он приплясывал под музыку.

— Еще одно собрание,— сказал он.— В Согесе нынче прямо-таки ни проехать, ни пройти. А для меня местечко отыщется?

— Потеснимся.— Адам шагнул ему навстречу.— Лопни Тобин, если не ошибаюсь?

— Он самый.— Тобин посмотрел на Адама: глаза у него были совсем не такие веселые, как голос и походка.— Я, кажется, уже имел удовольствие с вами встречаться? Старые мои буркалы вас где-то уже видали, котище?

— Не исключено. Я этими путями хаживал.

— Бирмингемская тюрьма, — сказал Тобин. — Ножиком кой-кого пырнул.

— Ну, а как насчет «Агро-Упаковщиков»? Вы ведь отсюда туда, верно?

— Это что же, картошечка? Только я вас там что-то не замечал.

— Правильно.— Адам вручил Тобину повестку.— И учтите, это вам не носовой платок.

Тобин сплюнул на землю между башмаками Адама.

— Вспомнил! — сказал он.— В последний раз, котище, я вас видел у тех ворот, где вас дубинкой охаживали.

— Черенком лопаты. Но я бы про это предпочел не вспоминать.— Адам подгреб пыль носком ботинка и засыпал плевок.— Я бы, пожалуй, много кое-чего предпочел не вспоминать. Я могу что угодно забыть, раз уж так обстоят дела.

— Ну, а как же им еще обстоять? — Тобин, не спуская с Адама бесстрастного взгляда, снял шляпу и засунул повестку за ленту, точно перо.

Адам выудил из кармана рубахи смятую пачку сигарет и протянул Тобину:

— Может, у нас дело и сладится.

— Дело…— Тобин надел канотье и взял сигарету,— это уж мое дело, котище.

— А почему их тут стараются поскорей закопать? — сказал Гласс, очнувшись от оцепенения.— Ведь он только вчера загнулся?

Морган, заново переживая тот день в Согесе-Два, совсем забыл про Гласса. Он оглянулся на ухмыляющуюся физиономию, на пластырь посреди лба и изумился удивительной способности Гласса задевать людей за живое. В этом чудилась даже какая-то символическая справедливость: человеку, который зарабатывает на жизнь, выставляя на всеобщее обозрение чью-то судьбу, чье-то отчаяние, право, сам бог велел быть вот таким бесстыдным и толстокожим.

— Жаркий климат,— сказал Морган.— Как и во всем прочем, Гласс, в технике бальзамирования здешние жители отстали на много лет.

— Спасибо, а я и не знал.

Морган пропустил эти слова мимо ушей. Если бы Гласс знал Кэти, он понимал бы, что она постарается покончить с похоронами возможно быстрей, как только допускают приличия. Но Гласс не знал Кэти, он вообще ничего не знал, кроме одного — что в самом ближайшем времени он возьмет свое. «И возможно,— с грустью подумал Морган,— в этом он не слишком отличается от всех нас: и от меня, и даже от Ханта».

Когда позднее в тот день они сели за столик в ресторане отеля, в городке неподалеку от Согеса-Два, Адам и Андерсон испытывали радостное волнение.

— Это все потому, что в начале сезона я побывал на Юге, а тот старичок пропустил год — с легкими у него что-то неладно, и он жаловался, что Тобин облапошил его в прошлый сезон у «Агро-Упаковщиков». — Адам помолчал, ожидая, пока официант не расставит перед ними бокалы.— Ну, а коль скоро шеф особенно в этом заинтересован, я сразу навострил уши и уговорил старичка подписать показания в присутствии свидетелей и потом еще кое с кем побеседовал.— Адам ощупал карман куртки.— У меня тут четыре засвидетельствованных по всем правилам показания о том, как мистер Лопни Тобин ведет дела, а ведет он их не совсем безупречно. Мистер Тобин— малый не промах, он прочитает эти показания завтра утром, мы с ним потолкуем по душам, и он сразу выложит все, что мне потребуется.

Когда Адам и Андерсон наконец отыскали Тобина (а в по- токе сезонников даже артельщика выследить не так просто — «мы бываем повсюду, только своего места у нас нет», сказал Моргану угрюмый сборщик яблок, совсем еще мальчишка), до начала заседаний комиссии оставались считанные недели, и они опасались, что собрать достаточный материал против Поля Хинмена им уже не удастся.

— Мы установили, что Хинмен связан с «Агро-Упаковщиками»,— сказал Андерсон.— Но он попросту заявит, что ничего не знал о здешних лагерях, и выйдет сухим из воды. В лучшем случае удастся доказать, что в моральном смысле он туповат. Конечно, для политической карьеры это некоторый изъян. Однако Мэдисон-авеню поможет ему очиститься. Но вот Тобин много лет поставляет рабочие руки «Агро-Упаковщикам», а из показаний, которые собрал Адам, видно, что скверными жилищными условиями, как они ни ужасны, дело далеко не исчерпывается. Эта компания систематически обсчитывала сезонников и не мешала их обсчитывать Тобину, а это уже не просто нравственная туповатость.

— Но, может быть, Хинмен и про обсчеты ничего не знал?— заметил Морган, с неудовольствием просматривая меню. Адам предсказал правильно: Согес-Два испортил им аппетит.— Во всяком случае, он заявит, что ничего не знал, а по правде говоря, даже мне не верится, чтоб Поль Хинмен самолично имел дело с таким проходимцем, как Тобин.

Адам засмеялся.

— Проходимцы для того и нужны, чтоб люди вроде Хинмена поменьше пачкали руки.

Андерсон сделал официанту знак принести еще виски, хотя допил свой бокал только он один.

— По мнению Адама, весьма вероятно, что Хинмен в прошлом вел с Тобином какие-то дела. И если Тобин это подтвердит, то стереть такое пятно будет не по силам даже на Мэдисон-авеню.

— Да, если только он это подтвердит, — повторил Морган.— Но не спорю: кандидату в президенты не очень-то полезно слишком часто ссылаться на то, что он «этого не знал». Нацисты, которых мы судили после войны, очень налегали на такое оправдание. Кому нужен президент, который не только не приводит в порядок собственное картофельное поле, но даже не знает, что там творится?

— Во всяком случае, не мне.— Андерсон пригубил второй бокал.— Мы этого сукина сына так шуганем от Белого дома, что он побоится туда войти даже с туристами.

— Стоит ли так радоваться? Вы ведь говорите о собственной партии!

— Совершенно верно, но для нее же будет полезнее, если мы сорвем овечью шкуру с мерзавца до того, как он сядет нам на шею. А шкуру с него мы сорвем непременно.

— Разумеется.— Адам взмахнул меню, словно отгоняя мух.— Мы спалим мерзавца на костре. А что еще мы сделаем, шеф?

— Очень и очень многое. Если вы не хотите, чтоб Поль Хинмен стал президентом.

— Мне плевать, кто президент.

— Послушайте, Адам,— сказал Морган.— Это вы хватили лишку.

— Ну, валяйте, выбирайте в президенты Махатму Ганди. Или вот его, сенатора Андерсона. Или хоть самого Иисуса Христа. Но что он поделает с Согесом-Два?

— Приведет в порядок. — Андерсон прихлебывал виски. — Во всяком случае, Андерсон это сделает. А за тех двух я отвечать не могу.

— Закон-то вы издадите, согласен. И они подчинятся. Покрасят отхожее место, может, даже и унитазы починят, после чего с полмесяца работа будет идти, как положено. А сами станут по-прежнему гнуть свою линию. Вы-то, конечно, уверуете, будто чего-то достигли.

— И достигну. Куда больше, чем вам кажется. Во всяком случае, попытаюсь.

— Рад за вас. Вы за свои дерзания вознесетесь на небеса, Хинмен не вознесется, а Согес-Два останется таким, как есть, навеки. Но мне-то что, вознесется президент на небеса или нет? Президенты нужны, чтоб бросать бомбы, проводить внешнюю политику и возиться с экономическими трудностями. А Согес-Два президентов не касается.

Андерсон взял бокал, поднял его и поглядел на Адама, словно провозглашая тост.

— Этого президента Согес-Два касаться будет. Если только он побьет Ганди и Христа на первичных выборах.

Все трое засмеялись, и настроение стало лучше. Только и всего. Казалось бы, никаких оснований не было считать, будто Андерсон задумал это всерьез. Однако и тогда и позже Морган, перебирая в памяти их разговор, твердо знал, что услышал нечто важное. Андерсон был сенатор без году неделя, да еще южанин, никому не известный и к тому же готовый разнести собственную партию и скомпрометировать виднейших ее лидеров. И все-таки Морган не сомневался (после этого вечера он почему-то знал это твердо), что Андерсон думает о «медном кольце», используя выражение, которое Морган позже услышит от одного из президентов.

Тогда Морган еще не отдавал себе отчета в том, сколько видных политических деятелей думают об этом кольце постоянно. Как ему было известно из истории, даже Линкольн однажды признался, что ощущает во рту привкус президентства, однако опыт еще не научил Моргана, что избавиться от этого привкуса очень трудно. В те годы — первые его годы в Вашингтоне — он еще не знал, что во время почти всякого важного голосования в сенате обязательно найдется какой-нибудь заезженный одер, ни на что больше не годный, без денег, без личного обаяния, без заслуг, который подает свой голос «за» или «против» в непостижимой уверенности, будто некая мистическая сила, когда зазвонят колокола, и разверзнутся небеса, и настанет вожделенный миг, найдет его «в полной готовности». И на любом съезде, хотя бы результаты его были заранее известны, какой-нибудь второстепенный губернатор, цепляясь за свою иллюзию, обязательно будет, вопреки здравому смыслу и собственным интересам, придерживать своих воющих делегатов, пока наконец их доводы, угрозы и мольбы не потонут в реве толпы, чествующей заранее намеченного победителя,— приветствия, обращенные к другому, означают, что человека, который был убежден, будто у него есть твердая надежда победить, ожидает крушение карьеры и злобные насмешки.

Прошли годы, прежде чем Морган окончательно усвоил, что в стране, повсюду, куда ни глянь, непременно найдется промышленный магнат, либо ректор университета, либо великий ум, сочиняющий книги о новом капитализме или о новых методах управления, либо просто мэр, чей город пока еще не взорвали и не изничтожили,— который на вопрос, хочет ли он выставить свою кандидатуру в президенты, ответит: «Конечно, нет». Но если любого из них спросить, сложил бы он с себя президентство, будь он все-таки избран, каждый ответил бы, что это было бы высокомерным и бессмысленным жестом, не правда ли? Потому что во рту у него уже появился этот самый привкус. «Потому что он верит, будто ему это по силам»,— подумал Морган, вспоминая Андерсона и глядя на тонкие сильные руки Данна, сжимающие баранку. Всегда отыщется какой-нибудь самонадеянный бедняга вроде Андерсона, который уверует, что от природы щедро наделен всем для этого необходимым — упорством, мужеством, умом, рассудительностью, обаянием. Какой-нибудь блаженный дурачок, который уверует, что он избранник божий, баловень судьбы, что у него легкая рука. Он уже живет этой верой. И в конце концов он внушает себе, что у него есть право делать что угодно, лишь бы достойная цель была достигнута и он отдал бы себя на служение человечеству.

Когда Хант в этот вечер отлучился в уборную, Морган сказал Адаму:

— Вы нанесли ему удар по больному месту.

— Думаете, он доведет дело до конца?

— На него будут давить, но он не поддастся.

Морган вдруг понял, что сам уже неколебимо в это верит.

Адам покачал головой.

— Знаю. Но боюсь, он станет ловить за хвост жар-птицу, как его подначивает жена. Это ведь началось как простое обследование условий жизни и работы сезонников, а теперь, по ее внушению, он уже о телевидении думает и обо всем прочем, словно вопрос только в Хинмене, хотя таких, как он, тысячи, а то и похуже найдутся.

Моргана удивила горечь его тона.

— Я сказал бы, что Поль Хинмен больше похож на механическую пилу, чем на жар-птицу, а это изрядно увеличивает драматизм событий,— заметил он.

Адам сжал в зубах очередную сигарету.

— Политически в этом, наверное, есть смысл. Но только я не очень верю, что политическими средствами можно добиться большого толку.

— Верно.— Морган допил третий бокал.— Вот и мне так кажется. Пеленку-то сменили вы, а не Хант. И не я. Да я бы до этой вонючей бумажки и щипцами не дотронулся. Ни в коем случае. И Хант тоже. В этом вся соль политики. Политика проводится в национальном масштабе. Она возносит человека в горные выси. Но попку младенца она не подотрет, нет, шалишь.

— В газетах вы пишете совсем другое.

— Еще бы! Я ведь профессионал. Но если угодно, я вам скажу кое-что другое. В один прекрасный день я об этом напишу. И об этом, и еще о многом.

— А почему не сейчас?

— Мне вот что странно, Локлир,— сказал Морган.— Вы не помните ни матери, ни отца и ничего про них не знаете, вы поставили крест на том месте, где выросли, и все-таки вы знаете, кто вы такой. Словно та парша, которая разъедает всех нас, вашего тела даже не коснулась. А потому, может, мы делаем все не так. И может, правы-то вы.

— А вы разве не знаете, кто вы такой?

Моргану не пришлось отвечать — подошел официант и поставил на стол новые бокалы, а потом вернулся Хант и они заказали ужин. За едой говорили о расследовании (старательно избегая прямых упоминаний о Согесе-Два), о жизни, о деньгах, о женщинах, о еде, спорте, автомобилях, о гомосексуализме, собаках, рыбалке, об истории и надеждах. Адам пил мало, а Морган и Андерсон много — в этот вечер у них на то была веская причина.

Время от времени (не слишком часто, не то ему бы не выдержать) Моргану чудилось, что занавес поднят, декорации убраны и в центре сцены, озаренном прожекторами,— весь разлагающийся мир. Лишь на единый миг — взгляд едва успевал различить мух, ползающих по запекшейся крови, как падал спасительный занавес, прожекторы тускнели и где-то в полумраке раздавались звуки вальса. А потом маска, под которой прячется мир, вновь обманет и успокоит зрителей, но оправятся они не скоро. Еще долго смех их будет вымученным, но выбора у них нет: смейся, если не хочешь плакать. Вот так и они с Андерсоном в тот вечер пили и заставляли себя смеяться — быть может, излишне громко,— и к вопросам, затронутым вначале, они вернулись, только когда Адам Локлир встал, собираясь уйти.

— Вы не сомневайтесь, я ваши намеки прекрасно понял,— сказал Андерсон, окидывая взглядом коренастую фигуру Адама.

— Я отнюдь не пророк.

— Самый настоящий! И я понял те намеки, которые предназначались мне. Не извольте сомневаться. У нас только одна цель, Адам. И мы поможем тем, кто живет в Согесе. Мы ничего не хотим для себя и ни от чего не прячемся. Мы предадим истину гласности, добьемся проведения кое-каких законов и, возможно, даже поможем кое-кому достаточно зарабатывать и есть досыта.

Морган впервые услышал, как он употребил это монаршее «мы».

— Вот потому я сейчас здесь.— Адам улыбался.— Вы же сами с этого начали.

Андерсон заговорил, сначала медленно, постукивая рукой по столу, потом его речь убыстрилась, хотя голос оставался тихим.

— И я повторяю сейчас. Послушайте, я ведь не восторженный оптимист в розовых очках и знаю, в каком мире мы живем; мне достаточно вспомнить отца, и любая иллюзия исчезает бесследно. Но всякий раз, когда я бываю в таких местах, как сегодня, всякий раз, когда я вижу детей, доведенных до такого состояния, всякий раз, когда я вижу, как жадные подлецы, вроде Мичема, или мошенники, вроде Тобина, наживаются на человеческой нужде и беззащитности… послушайте, Адам, у меня все внутри переворачивается, мне стыдно, что я человек. И в глазах у меня темнеет от бешенства — ведь что бы вы ни говорили, а я знаю, что мир вовсе не обязательно должен быть таким. И во мне просыпается Старый Зубр, а он в ярости мог все вверх дном перевернуть и свернуть шею кому угодно. Может, нам это не удастся, но одно я обещаю твердо: они нас заметят, они почувствуют, Адам, что мы тут.

— Надолго ли? — сказал Адам.— Завтра вечером я передам вам все материалы на Тобина.

Он кивнул Моргану и, погладив Андерсона по плечу, пошел к двери. На более дружеский жест человек с закалкой Адама Локлира вообще вряд ли был способен. Позже Морган решил, что этим, возможно, исчерпывалось не все, возможно, Адам почувствовал то, что уже надвигалось, а возможно, он знал, что семена гибели почему-то всегда зреют в плодах торжества.

Адам весьма скептически оценивал человеческие возможности. Морган это знал. Адам, по собственным его словам, жил в вечном страхе перед той минутой, перед теми обстоятельствами, которые его доконают, и безоговорочно верил в их неизбежность. Но еще больше он страшился не заметить, как это произойдет. Быть может, в тот вечер Адам, веря в искренность заверений Андерсона, уже предвидел, что падение его будет тем тяжелее. И быть может, погладил он Ханта по плечу не в знак дружеской привязанности, а в знак сочувствия, солидарности.

Адам ушел, но Андерсон и Морган продолжали сидеть за столиком, негромко переговариваясь. Пьяны они не были, но все еще не пришли в себя от впечатлений дня. Андерсон отказался от виски, и Морган заказал еще порцию только для себя.

— Пожалуй, не стоит больше пить. Попозже сюда доставят материал, который мне нужно будет изучить до завтрашнего утра. Послушайте, среди ребятишек, которые ходили за нами по лагерю, сколько было белых, а сколько черных?

— Не заметил.

— Я тоже. А ведь это любопытно, учитывая, что мы южане. Нищета стирает даже разницу в цвете кожи.

— Скажите, друг мой, вам не пришло в голову, что большинство сезонников на Атлантическом побережье все-таки черные, а фермеры — все белые?

— Ну и что?

— Право же, может, не так уж плохо, что до новых сенаторских выборов в нашем штате еще целых пять лет.

— Ну, об этом я пока могу не беспокоиться.

— С другой стороны,— Морган смотрел на Андерсона через край бокала,— человеку с южным акцентом в Белый дом попасть, пожалуй, можно, только если не тащить с собой на Север расовую проблему.

Андерсон засмеялся, не спуская глаз с Моргана.

— Это вы слишком, Рич, я ведь всего-навсего первоклашка.

— Ну, если вы опрокинете Хинмена, как задумали, на том месте, которое было приготовлено для очередного президента Соединенных Штатов, образуется порядочная дыра.

— Тем лучше, коль скоро речь идет о Хинмене. Но вряд ли в эту дыру сунут того, кто его опрокинул.

— Да, друзей в партии вы себе этим не завоюете, зато какие будут заголовки! Сколько часов в телевизионных программах это вам принесет! И сколько людей проникнется убеждением, что вы разъезжаете на белом коне, сокрушая зло. А в данную минуту, кроме Хинмена, ведь никого подходящего нет. Он всех вытеснил.

— Вы просто спятили. Вам прекрасно известно, что…

— Если вашу кандидатуру выдвинут, вы откажетесь?

— А, идите вы к черту!

Андерсон улыбался радостно и чуть-чуть смущенно.

Тут Морган понял, что повторяет Андерсону его собственные мысли.

— И позвольте дать вам совет: в следующий раз, когда вы отправитесь в такое зловонное местечко, захватите с собой фоторепортера.

— Я уже думал об этом. Но только для подтверждения. А! Вот и она.

Андерсон помахал рукой.

Между столиков торопливо шла высокая стройная девушка с толстой папкой в руках. Она улыбалась, и Морган ее узнал.

— Как раз вовремя,— сказал Хант. Оба встали, и Морган пододвинул стул от другого столика.— Познакомьтесь: Элис Роджерс… Рич Морган.

— По-моему, мы уже встречались, верно?

Элис села и закинула ногу за ногу.

— До последнего времени я работала у Берта Фуллера. Может быть, мы там виделись?

— Вероятно. Берта я давно знаю.

— Нет, вы поглядите на эту пачку!

Андерсон покачал головой в притворном отчаянии.

— Гляжу,— сказал Морган.— И меня сильно тянет напиться, а поэтому я уж лучше пойду.

Андерсон посмотрел на Моргана с ехидной усмешкой.

— А не заказать ли нам еще по маленькой на прощанье?

— Нет, спасибо, с меня довольно. А вам пора браться за работу.

Морган похлопал по папке.

— Спокойной ночи, мистер Морган.

Элис Роджерс держалась с такой независимостью, словно думала, что Морган и правда поверил, будто она приехала сюда из Вашингтона просто как курьер. Выходя из ресторана, Морган вдруг позавидовал Ханту, потом рассердился на него за политическое лихачество, потом вспомнил Кэти, и сердце у него забилось сильней. «Вот, значит, как», — подумал он.

Что касается Элис Роджерс, то скоро выяснилось, что она просто светская девица, для которой жалованье — всего лишь карманные деньги, а работа — приятное развлечение (ах, так интересно заниматься политикой, узнать все закулисные тайны!), пока не явится подходящий выпускник Йельского колледжа и не увезет ее к себе в Пенсильванию, где она будет обманывать его с аристократической невозмутимостью. Элис исчезла (и вероятно, ее не раз заменяла другая) задолго котого, как расследование положения сезонных рабочих закончилось и Хант Андерсон вышел на большую арену. При всей близости с Андерсоном Морган мало что знал о его отношениях с Элис или с другими женщинами. Несколько лет спустя Морган заметил, что Андерсон нередко гостит — с Кэти и без Кэти — на живописном острове, на вилле одной обворожительной дамы, три покойных мужа которой, когда их дряхлые души в хронологическом порядке покинули состарившуюся плоть, оставили ей огромное наследство. Однако Андерсон уверял, что она только финансирует его предвыборную кампанию — и ничего больше.

К тому же Морган успел убедиться, что человек, способный выступить соискателем самой высокой, самой почетной и самой ответственной должности в стране, готовый поставить свою личную жизнь и все свои надежды в зависимость от непредсказуемого решения миллионов людей, которых он не знает и никогда не видел,— такой человек, как правило, не ищет глубокой и подлинной близости с женщинами (или женщиной) . Он слишком отчужден для этого. Он не способен увидеть в женщине, даже в собственной жене, сложную человеческую личность, с индивидуальными мечтами, стремлениями и потребностями. Людей он вообще не замечает. Пусть, по общепринятым нормам, он порядочен, добр, человечен, но он должен полностью подчинить себя своей миссии, своему стремлению занять то место, которое, как он убежден в глубине души, предназначено для него, а потому любые личные, к чему-либо обязывающие отношения ему противопоказаны. И веря в свою избранность, разве может он признать, что и у других людей есть нужды, равные его собственным, что и они способны на свершения, мысль о которых озаряет его собственные дни? Подобно художнику, который ценит только собственное искусство, политик, осознавший свое призвание, не видит ничего, кроме намеченной цели.

И еще одно. В тот вечер за ужином, после поездки в Согес-Два, Морган спросил у Андерсона его мнение, почему человек с таким будущим, как Хинмен, не порвал с «Агро-Упаковщиками» столь решительно, что никто уже не мог бы проследить его связь с ними? Почему он вообще принял участие в этом сомнительном предприятии? Почему человек, задумавший стать президентом, не позаботился убрать со своей дороги такой ничтожный камешек преткновения?

— Не знаю. Но вот что я вам скажу,— ответил Андерсон.— Человек вроде Хинмена, или Старого Зубра, или любой другой политик, даже я сам, всегда убежден, что сумеет добиться своего. Появляешься из-за кулис, обеспечиваешь себе голоса, находишь нужный ход, говоришь что нужно и когда нужно… И вот ты уже убежден, что тебе все сойдет с рук — неважно, что именно. Ты твердо веришь, что сумеешь справиться, не то лучше вообще подыскать себе другое занятие. Вот чем политик отличается от продавца обувного магазина.

А потому Андерсон, как иногда размышлял Морган, принимал (хотя, возможно, и не принимал) любовь и поклонение многих женщин. Видел в этом свое право, или необходимое развлечение, или обновление и не связывал это с политикой, ибо избранники судьбы не столько учитывают привходящие обстоятельства, сколько попросту на нее полагаются. В конечном счете, думал Морган, для Андерсона сексуальная жизнь всегда значила куда меньше, чем политика, и сердце его если и было отдано, то лишь какому-нибудь светлому идеалу общественной деятельности и личного служения, и в этом идеале он видел путеводную звезду.

К тому же он мог не опасаться Кэти — их брак был хорошим политическим браком (во всяком случае, до съезда), а Морган знал, что основа у всех подобных браков одна. Хорошая (в политическом смысле) жена — а их он встречал довольно много — служит неизвестным, неприметным источником силы своего знаменитого мужа: она помогает ему сохранять боевую форму, всячески льстя его самолюбию и проливая бальзам на его раны; или же она бывает публичной его опорой — участвует в предвыборной кампании, дает званые обеды и воздействует на противников не только милой улыбкой, но и весомыми угрозами; а порой она соединяет в себе оба эти качества. Но в любом случае по-настоящему хорошей женой в политическом смысле она остается потому, что никогда не предъявляет мужу собственных требований, таких, которые отвлекали бы его, мешали бы ему, заслоняли бы от него главное — его миссию, его предназначение, ибо она знает, что для него эта миссия определяет все.

Морган не взялся бы объяснить, почему, собственно, Кэти Андерсон стала хорошей женой в политическом смысле, но он знал, когда именно это произошло. По мере того как расследование по делу сезонных рабочих приносило Ханту Андерсону все большую известность, в его жене словно что-то менялось, что-то набирало темп. Во время предвыборной кампании, когда он выставил свою кандидатуру в сенат, и первые месяцы в Вашингтоне Кэти скучала: Морган знал, что она до самого конца не верила в Андерсона и считала, что все это едва ли может дать ощутимые результаты. Быть может, в какой-то миг она заразилась президентской лихорадкой. Позднее Морган убедился, что она ощущала во рту медный привкус, но он был убежден, что дело этим далеко не исчерпывается. Годы спустя он утверждал, что из нее вышла бы идеальная Первая Дама в стране — с ее красотой, вкусом и подкупающей прямотой. Однако сама Кэти словно только посмеивалась над такой возможностью, и, безусловно, она никогда не стала бы ни королевой общества, поражающей мир зваными вечерами и туалетами, ни ангелом-хранителем, опекающим бедняков и украшающим общественные парки. Она была бы единственной в своем роде, вещал Морган на приемах, где пили коктейли. Но вот какой именно была бы она, этого он сказать не мог: сама она не только не мечтала стать Первой Дамой, но даже не задумывалась ни о чем подобном — в этом он был убежден. Не стремилась она, насколько ему было известно, и к той косвенной политической власти, которую приобретают некоторые жены, умело пользуясь неведением или снисходительностью своих высокопоставленных супругов. Ей было бы наплевать, думал он, кого назначат в комиссию по борьбе с подрывной деятельностью, и она не стала бы принимать близко к сердцу, если бы федеральная комиссия по связи пошла (или не пошла) навстречу алчному другу, которому нужен телевизионный капал или еще какая-то льгота. Морган никогда не замечал в ней ни малейшего интереса к социальным вопросам: исключение составляла лишь судьба сезонных рабочих, но и то лишь в самом практическом смысле. А потому он знал, что хорошей политической женой Кэти Андерсон стала по причинам личным и куда более скрытым, чем это обычно бывает. Не исключено, подумал он как-то, что она вдруг поверила в Ханта Андерсона, хотя не могла поверить раньше, или ее привлекли возможности, сокрытые в политической власти. Но скорее всего, считал он, это была ее собственная борьба, ее собственное устремление к солнцу. Однако, что бы ни произошло с Кэти, Хант Андерсон обрел незаменимую помощницу.

День за днем Кэти являлась на заседания, садилась где-нибудь в заднем ряду, слушала с поразительной сосредоточенностью, иногда что-то записывала, иногда словно дремала или скучала и в самые драматические, напряженные мгновения выглядела точно так же, как в долгие часы однообразной и скучной рутины. Ее неотступное присутствие, ее внешность и манера держаться невольно привлекали общее внимание, и в конце концов «Лайф» посвятил ей целый разворот с фотоочерком о заседаниях комиссии Андерсона: на фотографии слева Кэти сидела с невозмутимым видом, а вокруг зрители, вскочив на ноги, вытягивали шеи, чтобы лучше видеть, как Хант Андерсон удерживает взбешенного хозяина салатных гряд, который замахнулся на Адама Локлира, рассказывавшего, как этот фермер (некогда сам вышвырнутый из Оклахомы, а ныне владелец двух «кадиллаков» и собственного самолета) привез мексиканских батраков, чтобы сорвать забастовку в долине Салинас. На фотографии справа Кэти со столь же невозмутимым видом сидела в одиночестве среди незанятых кресел, а тем временем какой-то мелкий бюрократ нудно и невнятно объяснял, почему нет федеральных проектов реформы здравоохранения, образования и социального обеспечения для сезонных рабочих. Разумеется, на обеих фотографиях особенно выделялись изумительные ноги Кэти, целомудренно скрещенные под скромной юбкой. Хотя снимки были черно-белые и читатели не видели дымчатой синевы ее глаз, фоторепортерам в обоих случаях удалось схватить своеобразие ее лица в обрамлении темных волос, которые она тогда стригла уже не так коротко, как в то время, когда Морган с ней познакомился. Лицо у нее было правильное, не слишком подвижное, не очень выразительное и даже, пожалуй, чуть кукольное, без каких-либо запоминающихся черт, если не считать твердого, властного подбородка. Но в выражении этого лица всегда ощущался какой-то подъем, словно покой его вот-вот будет нарушен и она засмеется или нахмурится. Все время казалось, что ее настроение сейчас изменится, после чего все станет иным и для всех окружающих. Вот почему все они так ждали ее редких улыбок и так боялись ее нахмуренных бровей, которые она сдвигала еще реже. Это свойство вместе с внутренней сосредоточенностью, которой она окутывалась, словно плащом, неизбежно привлекали к ней внимание, где бы она ни бывала, и выделяли ее среди всех прочих. Улыбалась и хмурилась она не часто, и в ней чудилась внутренняя невозмутимость, спокойное сознание, что бояться можно многого, но сделать почти ничего нельзя.

Как это обычно бывает в кровопролитном мире журнализма, фотографии в «Лайф» положили начало цепной реакции: Хант и Кэти Андерсон оказались в центре газетной шумихи.

— А это, как вы знаете лучше меня,— сказал Хант Моргану,— случается, только если кто-то возьмет редактора за горло и внушит ему эту мысль. А уж тогда, хочешь не хочешь, тебя фотографируют миллион раз и задают тысячу идиотских вопросов. Наверное, тут есть некий смысл, конечно, в зависимости от цели, которую преследуешь. Но все-таки странно, насколько обретение «политического лица» близко в оголтелой саморекламе. Меня несколько пугает необходимость, требующая, чтоб человек прямо-таки захлебывался от похвал самому себе или же отказался от мысли чего-нибудь добиться.

Журнал «Лук» также поместил фотоочерк о заседании комиссии, поместив несколько снимков Ханта и Кэти «в домашней обстановке». «Тайм» опубликовал заметку о том, как Кэти оказалась в маршрутном такси вместе с человеком, который даже не подозревал, что эта красивая дама — жена того самого сенатора, который только что спросил его напрямик о сумме федеральной субсидии (около ста тысяч долларов), выделяемой его хлопковой ферме (где рабочие получали меньше пятидесяти центов в час).

В утренней телевизионной передаче Кэти со знанием дела рассказала о тяжелом положении сезонных сельскохозяйственных рабочих и о том, как ее муж думает это положение облегчить, а главное — помочь детям. В ответ на очередную пошлость элегантной дуры, которая ее интервьюировала, она сказала, что «голодают они потому, что им платят мало и при этом еще недоплачивают. По меньшей мере глупо утверждать, будто нам следует учить их, как экономно расходовать деньги. Это они и сами прекрасно знают». Впоследствии эти ее слова неоднократно цитировались. Все это (в том числе заметка в «Ивнинг стар» о данных ею рецептах южной кухни и статья в «Макколл» о сенаторских женах, среди которых ей было отведено видное место) привнесло определенный интерес — «оттенок женственности», как мог бы выразиться какой-нибудь редактор,— в материал, который иначе был бы либо слишком сухим и перегруженным цифрами, либо невыразимо скучным.

Морган указал вправо, и Данн, притормозив, свернул под уклон, на шоссе, от которого чуть подальше ответвлялась дорога, ведущая к дому Андерсонов.

— Вы разговаривали с Кэти? — спросил Данн.

— Всего несколько минут.

— Она очень скорбит?

Морган не нашел, что ответить. Он не знал, что именно известно Данну о Кэти и Ханте и насколько Кэти хотела бы посвящать его в свою жизнь. Затем он сообразил, что скрывать это не имеет смысла — Данн сразу все поймет, едва они приедут.

— Не более, чем можно было бы ожидать,— сказал он.

Данн только плотнее сжал губы, и Морган не мог решить, открыл он ему что-то новое или же нет. Все зависит от того, думал он, попал ли Данн хоть раз в раскаленное кольцо внимания Кэти — не как политический босс, а как мужчина.

Но интерес к Кэти все-таки не шел ни в какое сравнение с тем, как пресса и телевидение по всей стране начали «подавать» Ханта Андерсона по мере того, как работа комиссии продолжалась. От заседания к заседанию Андерсон готовил завершающий удар — тот миг, когда в ходе расследования будет назван Поль Хинмен. И тут, как позже узнал Морган, вклад Кэти (чей опыт политической жены непрерывно приумножался) был особенно велик. Каждый день, сосредоточенно вслушиваясь в однообразный перечень мрачных фактов, она научилась оценивать форму их изложения, став символическим воплощением публики, и на ней Андерсон мог проверять воздействие новых идей и приемов. Теперь они имели обыкновение каждый вечер подробно обсуждать события дня и оценивать, чего он добился, с позиции публики, среди которой сидела она. Далее они обсуждали, какой стратегический маневр применить на очередном заседании и общее положение дел. Эти их ежевечерние конференции — на которых порой присутствовал Морган, порой — Мэтт или Адам, а порой и все трое, но говорили только Хант и Кэти — вошли в обычай. Кэти замечала пробелы и противоречия в показаниях не только благодаря своему опыту, но и потому, что, слушая, ставила себя на место непосвященных.

— Они слишком отвлеченно представляют себе условия работы и жизни этих бедняков,— сказала она как-то вечером за ужином в ресторане «Эмиссар», когда расследование приближалось к решающему этапу.— Само собой, материалы Спрока и Берджера заносятся в протокол, но необходимо нагляднее, выразительнее показать всю эту вонь, всю эту грязь и все то, что рабочие чувствуют после целого дня нечеловеческого труда, собирая фасоль, или кукурузу, или еще что-нибудь, глядя по обстоятельствам.

В результате Хант решил вызвать самих сезонников и артельщиков гораздо раньше, чем предполагал поначалу. Он посоветовался с Адамом Локлиром, и тот мгновенно представил нужных свидетелей — в том числе индейца навахо Фреда Тедиби, чей рассказ о том, как соблюдаются закон и порядок в маленьких городках юго-запада, произвел на Моргана огромное впечатление.

— У фермера, на которого мы там работали, был барак, ну, какие строились во время второй мировой войны. Барак этот разгорожен на клетушки — вот как от этого стола до стены, а нас шестеро: жена, я сам, старшая дочка и трое мальчишек. А уборная одна на всех. Одна-единственная — для мужчин, для женщин и для детей.

— Сколько всего рабочих там жило?

— Человек двадцать пять — тридцать. Некоторым так тошно становилось, что они спешили унести ноги.

— Фермер этот чем промышляет?

— Маис продает. А там такие метелочки, которые надо рвать вручную. Потом из них веники делают. В тот раз я поехал в город позвонить родным в Голлап и, когда заказал разговор, вышел и сел в пикап, а тут вижу — эти две индианки идут по улице. Откуда они шли и куда, знать не знаю. Только я видел, как полисмен подъехал и потолковал с ними минуты две. Потом открыл заднюю дверцу и приказал им влезть в машину. У них это называется «задержание», ну, то есть сажают за решетку, и конец. Он их отвез в тюрьму и сдал кому положено.

Потом он остановился рядом со мной и спрашивает, что я делаю в городке. Ну, я ему объяснил, а он говорит: «Как кончишь, убирайся из города и сиди на ферме, где работаешь». Я сказал, что уеду, когда позвоню, и потом еще мне позвонят, и спросил, почему, собственно, он со мной так грубо обращается. А он говорит: «Ассоциация фермеров, выращивающих маис, велела нам приглядывать, чтоб вы с фермы ни ногой». Я ему говорю, что имею право ходить и ездить, где хочу и когда хочу. А он мне в ответ: «Только не в нашем городе».

Я спрашиваю, почему так, и говорю: «На въезде я видел плакат, что в вашем городе живет тысяча человек, которые всегда рады гостям». Ну и дальше: «Куда, говорю, эта благодать подевалась?» А он говорит: «Ну, ладно. Нам приказано забирать вас, сажать под замок и звонить хозяину. Он приедет, уплатит, если нужно, штраф и отвезет вас на ферму. А вы будете отрабатывать этот штраф по доллару за час». Нам как раз по доллару за час и платили.

Потом говорил молодой негр Карл Уиггинс, медленно и угрюмо, как человек, чья ярость въелась в него настолько глубоко, что у него уже для нее слов нету. Слушая его, Морган думал, что наступит день, когда эта ярость вырвется, словно лава из вулкана, если только она сначала его не убьет или не ввергнет в тупую безнадежность.

— В том месте, куда мы ездим собирать сельдерей, нам сказали, что детей надо определить в школу, — говорил Уиггинс.— А у наших детей и одежи такой нету, чтоб ходить в школу, а уж тем более там завтракать. Да и как же их в школу пошлешь, если у нас и медицинских карт нету. Начнут допытываться: а прививки вашим детям делали? А от чего делали? Про что ни спросят, все выходит не так. Сколько мы прививок ни делаем, им всегда какие-то другие требуются.

Оплывшая, вспухшая старуха в ситцевом балахоне, до того полинялом и ветхом, что он казался сшитым из марли, изложила финансовые факторы, которым подчиняется жизнь сезонников.

— В этом, стало быть, городе, куда мы по весне приезжаем, всего одна лавка и есть. Только мы стараемся там ничего не покупать. В соседнем городке магазин побольше, да ведь до него двадцать миль. А там, где мы работаем, только хозяйская лавка торгует. И едва мы приедем, цены прямо до небес подскакивают. А на продукты их и не выставляют вовсе. Мы даже не знаем, почем платим. Может, добрых восемьдесят пять центов за пятифунтовый пакет сахару. А может, и больше. Мы у них всегда любопытствуем, какая цена, и все так дорого, что хоть плачь.

Когда Хант Андерсон спросил ее, пытались или нет когда-нибудь сезонные рабочие добиваться лучших условий труда и повышения платы, она помотала головой, раскачиваясь всем телом, точно плакальщица.

— Как-то раз мой сын попросил прибавки. Доллар, кажись, за час. А хозяин говорит: «Ладно, мы дадим этот доллар. Столько дадим, сколько, по-твоему, тебе положено. Но только будем вычитать с тебя то, во что обходится твое жилье, электричество и топливо для плиты». Вычтут они за все это, и выходит то на то.

После того как Кэти высказала свое мнение, Андерсон и Мэтт (обычно из всей комиссии на заседаниях присутствовал один Хант) разработали метод контратаки. Всякий раз, как какой-нибудь прожаренный солнцем владелец плантации сахарной свеклы давал показания о том, сколь трудно добиться добросовестной работы и собрать урожай, не разорившись на прямо-таки грабительской заработной плате и всяких там прибавках и премиях, в необъятных списках Адама Локлира отыскивался какой-нибудь робкий, плохо одетый, малограмотный негр, мексиканец, индеец, пуэрториканец, а иногда и белый, ибо даже этот цвет кожи, обычно обеспечивающий удачу и всяческие преимущества, все-таки не служит полной гарантией от нищеты и злополучия. Но кем и чем бы ни был такой свидетель, он пугливо ежился в луче юпитера (в тех случаях, когда в Вашингтоне ничего интересного в этот день не происходило, телевидение, за неимением лучшего, решало показать хотя бы заседание сенатской комиссии по делам сезонных рабочих). Андерсон задавал таким свидетелям вопросы с большим сочувствием и тактом, и порой они забывали страх перед непривычной обстановкой и говорили с простой и трогательной убедительностью, негодовали или рассказывали о возмутительных фактах, которые иначе остались бы скрытыми.

Представитель местной власти из негритянского округа, негодуя на простодушность и легкомыслие сезонников, зимовавших на подвластной ему территории, показал:

— Был случай, когда дорожному отделу потребовалась рабочая сила, и мы послали представителя в Уайт-Ривер нанять двадцать человек. Мы обеспечили бесплатный проезд и предлагали им самое малое четырнадцать долларов в день. Конечно, в иных местах это считается не такой уж высокой платой. И все-таки это куда больше, чем пособие. Но эти бездельники не захотели. Еле-еле пять человек удалось набрать.

Вслед за ним (и отнюдь не случайно) показания давал щуплый негр, который все время пугливо озирался по сторонам, точно бездомная кошка над блюдечком молока.

— На уборке картошки платят по доллару в час. А фермер предложил: «Давайте-ка сделаем по-другому — и вы кое-что заработаете». Он говорит: «Я вам буду платить семьдесят пять центов за час на прожитие». Ну, ладно. «И к концу работы, говорит, вы накопите по двадцать пять центов на каждый проработанный час». Он нам говорит: «К тому времени, как вам уезжать, денег у вас будут полны карманы». Прямо так и сказал. Только за полтора дня до конца уборки что-то где-то пошло на перекос. Ну, уволили нас, и ровнехонько ничего мы не скопили. Я остался без единого цента. И пришлось мне взять взаймы у единственного человека, которого я знал в городе, у парикмахера. Я отдал ему в заклад номера от моей машины, чтоб хоть на бензин хватило.

Этот свидетель привел свою жену, крупную женщину с кожей цвета темной бронзы, с пухлыми, обиженно сжатыми губами и крутыми бедрами. Андерсон спросил, приходилось ли ей целый день работать в поле, а потом, вернувшись домой, стряпать на всю семью.

— Я встаю в четыре, готовлю завтрак для всей семьи, а потом мы идем в поле. Когда солнце подымется высоко и станет жарко, нам положен отдых. Я тогда бегу домой за дочкой: она нам помогает, только больше восьми часов в день она работать не может. Ей всего четырнадцать сравнялось, а может, кто-нибудь где-нибудь сидит и подстерегает, какой я закон нарушила, или еще чего-нибудь придумает.

И довольно часто (причем, насколько было известно Моргану, без особых стараний) какой-нибудь корреспондент Асошиейтед Пресс отщелкивал удивительно удачные снимки. Такой вышла и фотография этой жалкой, измученной пары: на ее лице слабые следы былого возмущения, муж неловко сутулится, словно ожидая неизбежного удара, а меж этими скорбными фигурами — в первом ряду — представитель местной власти с толстенной сигарой в зубах, ощеренных в бездушной усмешке. На самом деле он и не слышал свидетеля, а просто усмехнулся какой-то остроте соседа. Но по фотографии об этом нельзя было догадаться, и на следующий день снимок этот появился на первых полосах газет по всей стране, потому что даже редакторы фотоотделов, как с неохотой признал Морган, не были настолько уж слепы, чтоб упустить эту драматическую группу, эти три лица человечества — алчность, упрямое мужество и безнадежность,— изваянные одним и тем же слепым и прихотливым скульптором.

В затхлом старинном зале продолжалось неторопливое чередование — фермер и батрак, общество и бездомный бродяга, эксплуатация и бесправие,— но драматичность нарастала и все чаще сверкали вспышки страсти и истины, и столько их было запечатлено фотокамерами или подхвачено радио и телевидением, что заседания комиссии внезапно стали настоящей сенсацией, словно новый спектакль на Бродвее. Но спектакль этот сначала привлек либералов, студентов, ученых и женщин. В длинных очередях, которые выстраивались теперь в коридоре перед дверьми тесного полуподвального зала, все чаще мелькали белые воротники церковнослужителей. А затем туда повалили все — от франтов в модных костюмах до битников. Иногда люди, которые ожидали снаружи, чтобы освободился хоть один стул, слышали взрыв аплодисментов или громкий стук председательского молотка. Гневные вопли владельца виноградников из Импэриал-Валли можно было прекрасно расслышать даже в коридоре. Адам Локлир представил доказательства, что этот человек тайно ввозил рабочих из Мексики и обращался с ними так, как будто они были его рабы. А тот заявил, что Адам украл у него конторские книги (Морган подозревал, что так оно и было).

— Отличный спектакль,— сказал однажды Моргану сенатор Джек Стайрон, когда они завтракали в столовой сената.

Стайрон славился уменьем улавливать самые слабые биения общественного пульса. Он был из тех сенаторов, которые при рассмотрении очередных ассигнований произносят громовую двухчасовую речь о неоправданной растрате общественных средств, фаворитизме и политической коррупции, а затем подают единственный голос против, прекрасно при этом зная, что утверждены эти ассигнования все равно будут, и не упуская случая под шумок исхлопотать кое-какие ассигнования на нужды собственного штата.

— Пожалуй, я дал маху,— сказал он Моргану.— Я мог бы войти в эту чертову Андерсонову комиссию, но не захотел. А теперь вот жалею — такая реклама по телевидению, и совершенно бесплатно! Но ведь он же не всерьез надумал обвинить Хинмена, а?

Интерес крупнейших газет по всей стране удвоился, утроился. Одиночество Моргана за столом для прессы кончилось, и он блаженствовал, далеко опередив запоздавших коллег, которые уже не могли сами наверстать упущенное и должны были, по освященной временем традиции, либо прибегать к измышлениям и брать нахрапом, либо просить его помощи. Требования телевидения, радио и крупных журналов настолько возросли, что Андерсон с великой неохотой пошел на то, о чем прежде не стал бы и помышлять — он пригласил Дэнни О'Коннора с Мэдисон-авеню, специалиста по связи с прессой и прочими «средствами массовой информации», как выразился О'Коннор: впервые в жизни Морган услышал это выражение именно тогда, от О'Коннора, одетого в серый костюм спортивного покроя с репсовым галстуком. Не скупясь на лесть, О'Коннор договорился с одной из местных телевизионных компаний о прямых передачах с каждого заседания — программы этой компании, длившиеся всего один час, смотрело множество домохозяек, скучающих над гладильной доской. Благодаря этому за какие-нибудь две недели лицо и голос Андерсона стали знакомыми и привычными для миллионов людей. К тому же — и без всяких стараний с чьей-либо стороны — он теперь ежевечерне фигурировал в передаче последних известий по всем телевизионным каналам. И (как завершающий штрих в этом сотворении политического образа) журнал «Тайм» приставил к нему репортера для подготовки статьи с его портретом на обложке. Морган знал, что опубликование такой статьи зависит от исхода столкновения Андерсона с Хинменом (если столкновение это произойдет).

— Когда интервьюирует «Тайм»,— сказал Андерсон Моргану,— ощущение такое, будто улегся в постель с гремучей змеей.

Заседания продолжались день за днем — бесконечная, гнетущая череда алчных стяжателей и их жертв. И уже чудилось (как думал в то время Морган), что эти хозяева и рабы скованы одной неразрывной цепью, зависят друг от друга. И словно в постановке какого-то гениального режиссера, изо дня в день в нужный психологический момент появлялся именно тот человек, посмотреть и послушать которого приходили простые, добропорядочные люди, почему-то привлекаемые зрелищем горя, зла и страданий беспомощных жертв. То шестнадцатилетний пуэрториканец с глазами темными, как вино, без всякого выражения, словно вознося молитву давно забытым богам, рассказывал, как он потребовал невыплаченные деньги, был арестован за бродяжничество, три недели просидел без суда в тюрьме, в вонючей камере с пьянчугами, ворами и другими преступниками, которые всячески над ним издевались. То отец, белый американец, давал показания о том, как его одиннадцатилетний сын умер в мучительных судорогах, потому что роса на полях была отравлена инсектицидной аэрозолью, а мальчик, который в последний раз ел сутки назад, высосал нектар из цветка. Естественно, фермер ничем не мог этого возместить, даже если бы существовал соответствующий закон.

И вот самый достопамятный миг, когда сенатор Хант Андерсон неторопливо выпрямился во весь рост и замер над темной трибуной, едва сдерживая гнев, от которого все очертания и грани его долговязого тела словно стали более резкими. Он грозно высился над коренастым веснушчатым человеком в щегольском костюме и желтых башмаках, представлявшим фермерскую ассоциацию, которая каждый год нанимала тысячи сезонников.

— Я старался понять вас,— произнес наконец Андерсон тихим, но звучным голосом.— Мы терпеливо выслушали все, что вы говорили. Мы понимаем, вам необходимы рабочие руки, чтобы собирать урожай, который требуется всем нам. И вот вы сказали, что вам больше нечего добавить к уже сказанному. Но у меня есть что добавить: по-моему, только сегодня утром, слушая вас, я по-настоящему понял, какими черствыми, эгоистичными и слепыми могут быть люди. Нет, нет, разрешите мне кончить, вы ведь сказали все, что считали нужным, и вам добавить было нечего. Члены этой комиссии ознакомились с условиями, в которых вынуждены жить и работать такие же люди, как мы с вами, и меня потрясает, когда хороший человек вроде вас, хороший гражданин, хороший семьянин, по всей вероятности, аккуратно посещающий церковь и молящийся там богу, вдруг заявляет, что на нем не лежит никакой ответственности. По вашим словам, вы ничего не можете сделать и ничего не должны делать. Так вот, сэр, скажу вам прямо, потому что я хочу, чтобы вы, чтобы все люди в нашей стране знали это: вы и вам подобные — преступники. Ничуть не меньше, чем если бы вы ограбили банк или хладнокровно кого-нибудь пристрелили.

— Такое не часто увидишь,— сказал Дэнни О'Коннор вечером того же дня, когда они пили коктейли у Вирли, напротив старого здания сената.— То есть чтобы кто-нибудь прямо высказывал, что чувствует, а не становился в позу, не заботился о красноречии, о том, как он выглядит со стороны. Я хочу сказать, что угол съемки и освещение в этом чулане черт-те какие. Но это было естественно — одержимость, жизнь, накал страсти. Великолепные кадры. Каждой секунде цены нет.

Кэти задумчиво разглядывала бокал с мартини.

— А вам не кажется, что это было уж слишком грубо? Что кто-нибудь подумает, будто Хант запугивает фермера? Ведь так легко вызвать сочувствие к человеку, который стоит, понурясь, как побитый пес.

— Я же об этом и говорю. Вы прикидываете, остерегаетесь, а на телеэкранах это смотрелось великолепно, потому что это истинная правда.

— Да и никто его не запугивал.— Морган просматривал свои записи (Андерсон говорил так медленно, что он без труда записал всю его речь слово в слово). — Главное же, по-моему, здесь то, что средние американцы свято верят в миф, будто они всегда на стороне слабых и угнетенных, а потому никогда не сознаются даже самим себе, что они заодно с современными рабовладельцами вроде этих фермеров. По их убеждению, они куда благороднее и выше, хотя на деле просто находятся в ином положении. Но такая благородная поза их вполне устраивает, и я убежден, что все они на стороне Ханта. Нет, они не за сезонников, не за бездомных бродяг, они за рыцаря на белом коне. Они глядят, слушают, одобрительно кивают и говорят: «Задайка перцу этим сукиным детям». И мнят себя безгрешными праведниками. Но если б кто-нибудь из них выращивал фасоль, он выжимал бы все соки из своих рабочих не хуже остальных— таковы люди и такова жизнь.

— Вы, стало быть, считаете, что эти фермеры не такие, как все мы? Что они хуже нас, если взглянуть на них по-человечески? — резко спросил Адам у Кэти.

Ее глаза сощурились, потемнели. Стали почти враждебными, подумал Морган.

— В своей человеческой сущности они, пожалуй, ничуть не хуже. В общем-то, я согласна с Ричем, хотя не разделяю его мизантропии.— Она лукаво покосилась на Моргана, но тут же снова стала серьезной.— Тем не менее есть гнусности, каких не ожидаешь даже от самых скверных людей. Мошенник-банкир, продажный политик, взяточник-полисмен… они, конечно, плохи, но, по-моему, это уже качественно иная ступень зла — спокойно смотреть, как голодают дети, когда в твоих силах накормить их. А потом убеждать себя, что ты тут ни при чем. Мне кажется, это все-таки хуже.

Адам ткнул Моргана локтем в бок.

— А знаете, эта дамочка кое-что соображает.

— Но только ей невдомек, в чем тут дело, — сказала Кэти.

Адам осушил свой бокал до дна. Пил он то, что обычно пьют старшеклассники — ром с кока-колой, кукурузное виски с мор- сом, а однажды, прежде чем Морган успел его остановить, плеснул лимонад в шотландское виски. Он панически боялся обнаружить в себе пресловутую индейскую слабость к «огненной воде».

— У человека нет худшей судьбы,— сказал Адам, обращаясь к Кэти,— нежели почувствовать себя чьим-то господином. Стоит ему только стать господином, и очень скоро он начнет бить своего раба, спать с его женой, морить голодом его детей лишь потому, что это проходит безнаказанно. Ему дана свобода делать все это, а раз так, он не может ею не воспользоваться. А потом он начинает мучить беднягу, потому что ему это нравится. А еще больше ему нравится, что он волен кого-то мучить. И вот он уже сам становится таким же рабом. Свобода хозяина во власти этого раба, как сам он — в хозяйской власти.

— Калигула,— пробормотала Кэти, и Адам взглянул на нее с недоумением.

Дэнни О'Коннор поставил стакан на стол.

— Пять миллионов евреев.— Он невесело улыбнулся.— Или их было восемь? Адам прав. Вот что значит рабство. И вот о чем я думаю всякий раз, слушая очередного свидетеля.

Морган знал, что Андерсон — отчасти под влиянием Адама — теперь примерно так же объяснял своеобразные отношения фермеров и сезонников и ту духовную взаимозависимость, которая обретала зримое воплощение в их экономической связи.

— Будем говорить прямо,— заявил комиссии один из фермеров.— Наше хозяйство в большой степени зависит от надежного и постоянного источника рабочей силы. Сила эта важна для нас так же, как капитал, земля, хорошая агротехника и даже мы сами.

А сердитый молодой учитель из Флориды предложил свое радикальное средство:

— Сожгите эти позорные лачуги. Сожгите до тла всюду и везде. Если сезоннику негде будет жить, он уедет, урожай не будет собран — и владельцы ферм останутся с носом. И можете голову прозакладывать, они уж постараются создать приличные жилищные условия, лишь бы урожай был снят вовремя.

После того как Андерсон объявил владельцев ферм преступниками, ему пришлось заниматься не столько сезонниками, сколько собственной политической линией. Как и предсказывал Морган, буря писем, телеграмм и телефонных звонков, обрушившаяся на Капитолий, обеспечила Андерсону широкую поддержку общественного мнения. Не было недостатка и в возмущенных протестах со стороны фермерских ассоциаций, торговых палат, местных политических воротил и всех прочих, чьи интересы оказались так или иначе задетыми.

Два дня спустя после гневной речи Ханта сенаторы от сельскохозяйственных штатов с полнейшим единодушием более часа поочередно обличали с трибуны выскочку Андерсона при нескрываемом одобрении многих других сенаторов (в том числе и членов его собственной партии), которым не нравилось, что он «будоражит людей» и «поднимает шум из-за кучки каких-то сезонников». Андерсон выслушивал их с холодным пренебрежением, не считая нужным возражать на обвинения. Но когда нападки иссякли, он встал (тут большинство нападавших демонстративно покинули зал) и невозмутимо изложил некоторые факты из протоколов комиссии, подкрепив их соответствующими цифрами и выдержками из показании; все это, заявил он, доказывает, что слово «преступники» было правильным и уместным. Заключительные слова его речи убедили Моргана, сидевшего на галерее, что настоящая ее цель — подвести заседания комиссии к драматическому завершению, которое Андерсон задумал с самого начала.

— Господин председатель, — сказал Андерсон, — если мои недавние утверждения указывают на мою несдержанность— впрочем, это слово, по-видимому, далеко не отражает то, что думают обо мне мои достоуважаемые коллеги,— мне остается только заявить, что злоупотребления, с которыми постоянно сталкивается наша комиссия, могут оправдать любую несдержанность. Господин председатель, если человек сознательно нарушает закон или не исполняет его требований, почему, собственно говоря, его нельзя назвать преступником? Если он наш сосед, становятся ли от этого его действия менее преступными?

Даже если во всем прочем он уважаемый гражданин нашей страны? 'Когда какой-нибудь невежественный негр или индеец, неспособный даже прочесть законы о бродяжничестве, нарушает их по неведению, неужели это усугубляет его преступление? Нет, господин председатель, ни один из моих многоопытных и почтенных коллег из сельскохозяйственных штатов… — Тут Андерсон огляделся по сторонам, и по лицу его скользнула улыбка.— Я вижу, многие из них покинули зал, но, присутствуй они тут, ни один из них, разумеется, не стал бы утверждать, будто нарушителя закона надо судить не соответственно его проступку, а соответственно его положению в обществе или уважению, которым он пользуется. Вот почему, господин председатель, я вынужден сделать вывод, что мои достоуважаемые коллеги считают, будто я неверно понимаю суть дела, неверно толкую факты, неверно толкую закон, однако в течение всего заседания я тщетно ждал доказательств, которые указали бы на противоречия закону и установленным фактам,— доказательств, которые этим джентльменам, по-видимому, прекрасно известны, но которые все еще остаются скрытыми от комиссии и ее членов, каковые почти год тщательно расследуют столь прискорбное положение дел. Итак, господин председатель…— Он умолк и принялся перебирать бумаги на своем столе. Его высокая фигура согнулась почти пополам, крупные руки бесцельно шарили по столу, а волосы, как всегда, были встрепаны — прямо над ухом торчал большой вихор, точно он не причесывался с утра.

К этому времени расследование положения сезонников уже приобрело широкую известность, и сенсационные заявления Андерсона еще подлили масла в огонь, а потому все галереи были заполнены — зрелище довольно редкое. И на галерее для прессы, где сидел Морган, яблоку негде было упасть, что также при подобных дебатах случалось не часто. Морган взглянул в сторону боковой галереи, где сидела Кэти, как всегда в темных очках. Вокруг нее словно зияла пустота, хотя на заседании присутствовало немало сенаторских жен. Да и сам зал был заполнен гораздо больше обычного, хотя вопрос о сезонниках сенаторов совершенно не интересовал. Но их привлек конфликт, разыгравшийся внутри сената, и особенно много было их в той части зала, где места принадлежали сенаторам от партии Андерсона. Грозовые тучи сгущались над головой новичка, вносившего смуту в собрание, которое всегда старалось этого избежать,— да еще в то самое время, когда новоиспеченным сенаторам полагается сидеть тихо и голосовать, как положено. Тут собрались профессиональные политики, и, конечно, они прекрасно понимали, что Андерсон метит прямо в Поля Хинмена, а потому его слушали не с сочувствием, но и без открытой враждебности, настороженно и оценивающе.

«Трудность тут вот какая,— однажды, в давние времена, объяснил Моргану один из этих профессионалов.— Частенько у тебя есть что-то такое, что кому-то нужно, и приходится решать, содействовать ему или нет, а для этого надо знать, способен ли он добиться своего. Надо знать, какие у него карты и кто его поддерживает. А когда захочешь разобраться: кто — мужчина, а кто — мальчишка, надо, чтобы на это хватило энергии. Ведь если промахнешься, потонешь вместе со всем кораблем».

Вот с какой точки зрения оценивали Ханта Андерсона другие сенаторы, ранее попросту его не замечавшие.

Андерсон все еще копался в бумагах, и один из старейших сенаторов, председатель пограничного штата, известный бандит, чья власть над финансовой комиссией в то время была почти безграничной, встал с места по ту сторону прохода.

— Позволит ли мне уважаемый сенатор взять слово, дабы задать ему вопрос?

Этот сенатор славился своей напористостью в дебатах, выделявшейся на фоне общей посредственности, и стоило ему встать, как по рабочим отделам прессы проносился радостный клич: «Старина Эд берет слово!»

— У меня нет возражений, но только при одном условии: мое слово остается за мной,— ответил Андерсон.

— Сенатор не возражает, — провозгласил председатель, член палаты с недавних пор, а в прошлом губернатор одного из западных штатов, который сам себя посадил в освободившееся сенатское кресло, чем тотчас заслужил насмешливое прозвище «сенатор-скороспелка», и благодаря этой кличке после очередной предвыборной кампании (на сей раз, естественно, избежать ее ему не удалось) канул в безвестность.

— Благодарю достойнейшего и премного уважаемого сенатора…

Старина Эд — один из тех, кому система старшинства в сенате служила источником неисчислимых благ, хотя численность населения в его штате была невелика и неуклонно сокращалась, он благодаря лишь своему долгому присутствию в этих стенах прибрал к рукам финансовую комиссию, приобрел большое влияние еще в двух влиятельных комиссиях и присвоил себе власть, которой позавидовал бы турецкий султан, уважая волю народа не более, чем уважали ее султаны,— Старина Эд обошел свой стол, прислонился к нему спиной и скрестил руки (репортеры, подвизавшиеся в сенате, за долгие годы давно усвоили, что эту позу он принимает, только когда собирается растерзать какую-нибудь беспомощную жертву на мелкие куски).

— Я не сомневаюсь, что достопочтенный сенатор,— голос Старины Эда источал сарказм,— соблаговолит объяснить мне, какие законодательные меры он намерен предложить после столь эффективно осуществляемого расследования, которое он проводит.

Местоимение «он» всячески подчеркивалось в знак того, что добропорядочные сенаторы ответственности за происходящее не несут, и Старина Эд, никогда скромностью не отличавшийся, самодовольно поглядывал по сторонам, точно не сомневаясь в одобрении и поддержке своих коллег. Немногочисленные пустоты в ложе для прессы заполнились прежде, чем Старина Эд успел задать свой первый вопрос.

— Ну, я хотел бы сказать моему досточтимому коллеге… — Андерсон продолжал рыться в бумагах и даже не поднял головы, что сенатор, столь влиятельный и мстительный, как Старина Эд, мог счесть прямым и рассчитанным оскорблением. Морган достаточно хорошо знал Андерсона и понимал, что это сознательный ход («и очень опасный» — подумал он). — …что наша комиссия готовит подробный отчет. Мы предполагаем представить сенату обоснованные рекомендации. Компетентный и опытный сенатор, без сомнения, понимает, что председатель комиссии не может излагать выводы комиссии ранее того, нежели комиссия их разработает.

— В таком случае уступит ли компетентный и… э… самоотверженный сенатор слово еще для одного вопроса?

— При условии, что слово сохраняется за мной.

Все это чистейшая проформа, думал Морган, и уважаемый председатель, способный уловить напряженность и накал страстей, порой приобретает некое сходство с раввином в синагоге — уподобление, которое вряд ли понравилось бы сенату.

— Разумеется, я понимаю, что столь почтенный сенатор пока еще не имеет возможности подробно доложить о предполагаемых законодательных мерах, но если у него такая возможность появится, вероятно, он соизволит подтвердить сам собою напрашивающийся вывод, что меры эти, скорее всего, будут связаны с рабочим законодательством?

— В известном смысле.— Андерсон наконец оторвался от бумаг и тоже прислонился спиной к столу, словно не собираясь уступать своему оппоненту даже в небрежности позы.— Такой вывод действительно напрашивается.

— С профсоюзным рабочим законодательством?

— Ну что ж, я готов ответить моему доброму другу… и разрешите мне его заверить, что он действительно мой добрый друг. Я отвечу, что комиссия выслушала немало показаний, на которые я рекомендую ему обратить особое внимание, когда наш отчет будет опубликован, ибо сельскохозяйственные рабочие настоятельно нуждаются в возможности предъявлять нанимателям свои требования. И не мне напоминать многоопытному сенатору, что в нашем обществе предъявление подобных требований со стороны наемных рабочих традиционно осуществляется через профсоюзные организации.

— Вот именно! — в голосе Старины Эда зазвучало неприкрытое торжество.— А потому не согласится ли самоотверженный уважаемый сенатор (с каждой фразой он все более подчеркивал это слово — «самоотверженный», как будто отыскал самое точное определение, дабы в наилучшей сенатской манере уничтожить Ханта двусмысленной похвалой), не согласится ли он со мной в том, что эти законодательные меры, буде в скором времени его комиссия действительно предложит упомянутые меры вниманию нетерпеливо ожидающего собрания (слегка гнусавый голос теперь старательно подчеркивал сарказм), что они, несомненно, обернутся попыткой подчинить еще один сектор некогда свободной американской рабочей силы, оплот свободного американского предпринимательства — я говорю о сельскохозяйственных рабочих и крупных отраслях сельского хозяйства, на которые опирается мощь нашей страны,— попыткой подчинить их ярму могущественных профсоюзов, Национального трудового комитета и принудительного найма только членов профсоюза?

— Мне хотелось бы, господин председатель, указать, что мой любезный (Андерсон, сохраняя полную невозмутимость, слегка подчеркнул этот эпитет) коллега произносит небольшую речь, против чего я не стал бы возражать, если бы он не взял слово только для вопроса.

— Это и был вопрос, господин председатель. — Старина Эд повернулся спиной к председателю и поднялся на две ступеньки, презрительно махнув рукой в сторону Андерсона.

— Вопрос в стиле «бьете вы свою жену или уже кончили?». Но я не собираюсь препираться по пустякам со столь именитым коллегой, а потому просто отвечу ему, господин председатель, что до тех пор, пока его штат, который, собственно, не входит в число сельскохозяйственных, не отменит свой нынешний закон о праве на труд, принятый, насколько я понимаю, много лет назад, когда его непревзойденный, старейший сенатор еще занимал губернаторский пост, ему нет нужды опасаться профсоюзов,— тут на широкой ладони Андерсона вдруг появилась справочная карточка — при двух тысячах с лишним сезонных сельскохозяйственных рабочих, которые ежегодно собирают там картофель и овощи, причем, господин председатель, живут они там, если верить фактам, выявленным в ходе нашего расследования, а также подтвержденных свидетелями, в условиях настолько тяжелых и бесчеловечных, что перед ними бледнеет даже то, что приходится испытывать другим сезонникам, на востоке страны…

— Уступит ли сенатор еще слово! — Старина Эд обернулся и выкрикнул не вопрос, а повеление.

Андерсон этого словно и не слышал.

— Разумеется, я немедленно представлю все материалы моему достоуважаемому коллеге, у которого, по понятным причинам, не было времени посетить наши заседания.

— Господни председатель!

— Его в особенности должны заинтересовать выявленные нашей комиссией факты, свидетельствующие о том, что законоположения его штата относительно жилищных условий сезонных рабочих — законоположения, с которыми он, как бывший губернатор, несомненно, хорошо знаком,— открыто нарушались летом сего года более чем в десяти лагерях для сезонников, которые обследованы нашей комиссией.

— Уступит ли сенатор слово?

Старина Эд выкрикнул это прямо в лицо Андерсону. Он побагровел и трясся от ярости (состояние, более обычное для его жертв, чем для него самого).

Некоторые сенаторы — в том числе и влиятельные — явно посмеивались про себя, но это ровно ничего не означало. Им было смешно видеть, как взвился неуязвимый Старина Эд, когда его задели за живое. Но они не забудут, что задел-то его выскочка, которого следует поставить на место прежде, чем он столь же дерзостно покусится на них самих. В конечном счете старые, видавшие виды сенаторы никогда не забывают, что собственные их интересы требуют солидарности, хотя бы они презирали друг друга так, как многие среди них презирали Старину Эда,— и с полным на то основанием.

Смелость Андерсона произвела заметное впечатление на галереях: репортеры поспешно строчили в своих блокнотах, посетители вытягивали шеи, и только одна Кэти казалась равнодушной под маскою темных очков, но казалась она такой лишь тем, кто не знал о ее способности слушать с таким безразличным видом, будто все окружающее перестало для нее существовать.

— Господин председатель,— спокойно произнес Андерсон,— я был бы рад и в третий раз уступить слово моему любезному и именитому коллеге, пусть даже еще для одной речи, пусть даже я уже ответил на его остроумные и изящно сформулированные вопросы, но, к сожалению, я спешу на крайне важное заседание комиссии. Весьма сожалею, что у меня уже не остается на это времени, так или иначе, я через несколько минут закончу. Так вот, господин председатель…

— Хороший спектакль.— пробормотал репортер рядом с Морганом, старый сенатский волк,— но плохая политика для здешних мест.— Он горестно покачал головой. Подобно хамелеону, принимающему цвет окружающей местности, этот ветеран-газетчик проникся сенатским духом даже больше многих сенаторов.

Такого рода приспособление чисто профессиональная болезнь. Оказавшись в обществе репортера, который подвизался в Белом доме, или в министерстве финансов, или в конгрессе, или освещал общий политический курс в течение… ну, скажем, двух лет, Морган уже через пять минут мог точно сказать, над чем он работает. Репортер, который тратит все свое время и силы на то, чтобы разгадать намерения Белого дома, начинает смотреть на мир с позиций исполнительной власти, например он считает конгресс приютом провинциальных обструкционистов. Репортер, прикомандированный к государственному департаменту, почти наверняка станет развлекать собеседника за обеденным столом теми же разговорами о блоках, полуконтинентах и прочем — разговорами, которых он наслушался от тамошних чиновников, позаимствовав у них заодно и их обычный жаргон. Старый сенатский волк, сидевший в тот день рядом с Морганом, называл всех сенаторов уменьшительными именами и прозвищами и серьезно обсуждал с государственными деятелями по эту и по ту сторону прохода, кончится ли сессия («Выберемся ли мы отсюда?» — прикидывали они) 15 ноября или «затянется» до 17 ноября — вопрос на Капитолийском холме чрезвычайно важный. Он в любую минуту мог сказать, не заглядывая в свой заветный блокнот, в каком положении пребывает тот или иной законопроект о бюджетных ассигнованиях: «Они по-прежнему требуют сократить на десять процентов ассигнования на строительные работы, но администрация уперлась и не уступает. Таким манером мы тут до самого рождества проторчим».

В середине андерсоновской речи этот сенатский старожил указал авторучкой вниз — он любил показывать бывшие столы Тафта и Хью Лонга,— а затем произнес внушительно:

— Поглядите-ка на Старину Эда. Когда он все скажет, от Андерсона одни клочья останутся вон там в проходе, и он пожалеет, что распустил язык.

— Угм,— ответил Морган, слушая Андерсона.

— И погодите до того дня, когда Андерсону понадобятся деньги на постройку шоссе или больницы. Старина Эд уши ему оторвет.

— Угм, угм.

— Навидался я таких молокососов, сенаторов без году неделя, которые так и не научились, как тут надо действовать.

— Хочешь выдвинуться — иди в ногу,— буркнул Морган.

Сенатский старожил поглядел на него с уважением: — Только так. И чем раньше человек это поймет, тем лучше для него. Только не все понимают.— Он пожевал губами и скорбно покачал головой.

— …подобные поступки, бесспорно, означают преступное деяние,— говорил Андерсон.— И если штаты, которые в настоящее время располагают соответствующими законодательными установлениями, намерены начать уголовное преследование, наша комиссия может предоставить в их распоряжение все необходимые материалы. Мы, разумеется, передадим наши выводы соответствующим должностным лицам в каждом штате. Однако, господин председатель, я опасаюсь, что штаты никаких действий не предпримут. Позорно, но факт: в прошлом штаты никаких действий не предпринимали, хотя располагают куда большими возможностями для проведения расследования и принятия соответствующих административных мер, нежели наша комиссия. Нам не удалось обнаружить почти ни одного случая, когда штаты добивались бы соблюдения своих собственных законов о жилищных условиях и здравоохранении в тех, не столь уж частых случаях, когда законы эти применимы к положению сезонных сельскохозяйственных рабочих. То же самое относится к проверке условий, в которых они работают в поле и живут во временных лагерях, включая, как мне ни грустно это говорить, и штат моего доброго друга, с которым мы только что любезно обменялись мнениями. Но чем же, господин председатель, объясняется такая позиция всех штатов?

Андерсон слегка повысил голос, и Морган заметил, что сена- торы слушают очень внимательно — особенно Старина Эд, который сидел набычившись, совсем багровый. С диванчика, в самой глубине зала, у двери в гардероб, на Андерсона смотрели Адам Локлир и Мэтт Грант, словно любящие родители, впервые провожающие сына в школу.

Сенат по-своему интересен, как выставка человеческих типов, но Моргану из ложи для прессы он обычно представлялся довольно-таки скучной коллекцией. Речи все походили одна на другую, законопроекты все напоминали былые образчики столь же робкой юридической прозы, а люди, которые расхаживали внизу и вступали в прения меж собой, все казались скроенными по одной мерке. А может быть, думал он, галерея — не самый удачный наблюдательный пост; может быть, и люди, и события видятся более мелкими, если смотреть на них сверху. Он не сомневался, что внизу, в зале, сенат перестает быть скучноватым зрелищем и превращается в цивилизованную разновидность первобытной борьбы за главенствующее место в стае.

— Я полагаю, господин председатель, вывод возможен только один: эти штаты не желают предпринимать никаких действий в защиту сезонных рабочих. Они не желают изменить условия, созданные владельцами крупных ферм и упаковочных компаний. Они не желают воздействовать на сельскохозяйственную экономику, сколь бы малоэффективной она ни была. Они не желают менять существующее положение. Ведь в конечном счете кто из сезонников голосует? Кто платит налоги, пользуется влиянием, состоит в профсоюзе? Чаще всего эти люди даже не принадлежат к белому англоязычному большинству населения нашей страны. Многие из них неграмотны. Да, господин председатель, я очень боюсь, что нам от штатов не дождаться необходимых действий, если те, кому принесли бы пользу эти действия, беспомощны, а те, кто считает их вредными для себя, пользуются влиянием и властью. Боюсь, штаты ничего предпринимать не будут еще и по следующей причине: свидетельские показания, полученные нашей комиссией, выявляют явную заинтересованность порядочного числа представителей местных властей в сохранении нынешнего положения сезонных рабочих. Господин председатель, я имею в виду следующее — и отвечаю за каждое свое слово, в чем хотел бы заверить собрание. Некоторые лица, занимающие высокие посты в правительстве своих штатов, не только смотрят сквозь пальцы на эксплуатацию сезонных рабочих, но и получают от этого прямую выгоду.

Морган ощущал вокруг себя нарастающее напряжение, точно резиновый жгут растянули так, что он вот-вот лопнет.

— Этот идиот теперь уж не остановится! — пробормотал сенатский старожил.

Даже Старина Эд смотрел на Андерсона выжидательно. Морган знал, что Андерсон готовится сделать шаг, который будет иметь серьезные политические последствия, но вдруг он начал думать совсем о другом. Он думал о том, что Андерсон вот сейчас подставит себя — и притом в куда большей степени, чем прежде,— под сокрушающую лавину американской газетной и телевизионной шумихи. Теперь он будет доступен нападкам и восторгам любопытных, озлобленных, обиженных судьбой, жалких неудачников и маньяков. Это был не просто решительный шаг, это был прыжок в неведомое. Что бы ни произошло, Андерсон навсегда станет совсем другим человеком. И Кэти, затянутая в водоворот вместе с ним, тоже неминуемо переменится. Морган взглянул на Кэти, неподвижную, сосредоточенную, и попытался угадать, испугана она или нет, верит ли по-прежнему, что низвержение Хинмена откроет дорогу ее мужу, а главное — будет ли это хорошо или плохо с ее точки зрения. Но по ее лицу ни о чем нельзя было догадаться.

Внезапно Андерсон назвал штат Хинмена:

— …например, в разгар уборки картофеля и овощей в его яблоневых садах занято свыше четырнадцати тысяч сезонных рабочих. Однако в этом штате любой человек с крепкими нервами и зорким глазом может за один день обнаружить сотни нарушений даже тех далеких от совершенства законов, которые там действуют. Уполномоченные, которые проводили расследование для комиссии, многократно убеждались в этом, равно как и сам я, причем мы тщательнейшим образом все проверяли. И не было случая, чтобы штат принял какие-либо меры или хотя бы потребовал прекратить беззакония, а также — насколько может судить комиссия — не собирается делать ничего и впредь. Господин председатель, в нашем распоряжении имеется по этому штату достаточно материала, свидетельствующего о повсеместной жесточайшей эксплуатации сезонных рабочих со стороны недобросовестных артельщиков, своекорыстных фермеров и местных властей. Мы намерены разоблачить совершенно новый, насколько мне известно, вид мошенничества в той области, где, казалось бы, уже давно испробованы все мыслимые виды обмана; мошенничество это стало возможным с тех пор, как обязательное страхование было распространено на сезонных рабочих. Должен добавить, что это, пожалуй, единственная акция, предпринятая федеральным правительством, чтобы помочь людям, у которых, как правило, нет даже постоянного жилья в каком-либо штате, не говоря уж о данном округе. Но бесчестные наниматели сумели обратить в свою пользу даже это незначительное проявление участия и заботы.

Господин председатель, как я уже говорил, штаты столь нерадиво наблюдают за исполнением собственных законов потому, что они не заинтересованы в изменении этой системы. Но в данном штате, где труд сезонных рабочих используется особенно широко, в данном штате, господин председатель, по-видимому, заинтересованность в сохранении этой системы поднялась на весьма высокий уровень.

На галерее все охнули.

— Ого! — сказал сенатский старожил.— Ну и ну.

— Поскольку губернатор этого достойного штата,— Андерсон с таким спокойствием подходил к грозному завершению своей речи, словно диктовал статью о материнстве для «Конгрешенл рекорд»,— сам является хотя и негласным, но крупнейшим совладельцем многих картофельных полей и складских помещений, объединенных под названием «Агро-Упаковщики»…

Представитель газетного агентства, сидевший за центральным столиком в ложе для прессы, взял телефонную трубку с заглушающим устройством и начал диктовать. Его голос был едва слышен в двух шагах от столика, и все время, пока Андерсон говорил, он непрерывно диктовал сообщение, казалось бы, без малейших усилий, потому что знал все тайны своего ремесла и выработал в себе тот профессионализм, который в его среде успешно заменяет талант. Андерсон еще не кончил, а сообщение уже отстукивалось по телеграфу.

— …общей площадью более ста акров, и каждый акр в урожайный год приносит три с лишним тысячи долларов дохода, а когда…

Моложавый сенатор демонстративно встал и направился в гардероб. Он представлял один из важнейших приозерных штатов и был почетным сопредседателем «добровольного» комитета «помощи Хинмену», который купили и постоянно субсидировали сотрудники Хинмена, обеспечивая политические интересы своего шефа еще до начала предвыборной кампании.

— …урожай с полей «Агро-Упаковщиков» каждый год убирают почти исключительно сезонные рабочие, живущие в лагерях, которые содержат, если тут уместно употребить это слово, все те же «Агро-Упаковщики»…

Репортеры вокруг Моргана неистово строчили в блокнотах или на листках желтой бумаги, которую поставляла в ложу для прессы Национальная ассоциация корреспондентов. В андерсоновской половине зала встали еще двое сенаторов (один из них, по слухам, облюбовал себе пост государственного секретаря в правительстве Хинмена) и скрылись в гардеробе. Морган не сомневался, что кто-то уже звонит в Белый дом, и обитающий там старый, матерый картежник, понимая, что ему придется оставить свой мнимый нейтралитет, прикидывает, спасать ли Хинмена или подыскивать вместо него другого кандидата, на которого могут клюнуть избиратели, и обе эти перспективы не доставляют ему ни малейшего удовольствия. А еще кто-то, наверное, успел связаться по телефону с самим Хинменом.

— …так что губернатор штата вряд ли может считаться незаинтересованным лицом,— закончил Андерсон, не преминув заверить собрание, что он привел всего лишь типичный пример, а отнюдь не исключительный случай.

Сенатский старожил был совершенно прав, когда пробурчал, что, обварив задницу, нечего орать, будто тебе сидеть неловко. И он и Морган оба знали, что фитиль уже подожжен и бочка с порохом вот-вот взорвется. В рабочем помещении за ложей для прессы поднялась паника: люди кричали в телефонные трубки и друг на друга, трещали пишущие машинки, верещали звонки телетайпов. Морган бросился к дверям галереи для родственников. Но Кэти ушла сразу же, как только Андерсон кончил свою речь,— а за ней, сказал служитель, побежал человек, обвешанный четырьмя фотоаппаратами. Захлебываясь холодным осенним воздухом, Морган пересек площадь и вошел в приемную Андерсона, где царила такая же паника. Небольшая комнатка была набита битком. И навряд ли она когда-нибудь станет больше, подумал Морган. Тем более, после того как лидеры разделаются с Андерсоном…

Моргана тут все хорошо знали, а бдительная Джералдина давно уже покинула столицу, полную опасностей и всяких подвохов. Поглощенная своим делом секретарша взяла трубку внутреннего телефона и молча указала Моргану на дверь кабинета, единственного помещения, не загроможденного столами, шкафами и ящиками с карточками. Необъятный письменный стол, словно предназначенный для игры в пинг-понг, старинный ка- мин, ковры, в которых ноги утопали по щиколотку, коричневый кожаный диван, телефонный селектор, мерцающий огоньками, словно радиола в баре, а над каминной полкой не слишком удачный пастельный портрет Кэти и их детей. Андерсон слишком мало пробыл в столице и не успел еще собрать коллекцию фотографий с дарственными надписями, изящно написанных поздравительных адресов и благодарностей в золоченых рамках, которыми увешаны стены в кабинетах большинства политиков.

Морган увидел Кэти и Мэтта. Андерсон говорил по телефону.

— Я знаю, это создает для вас определенные трудности,— услышал Морган.— Я это понимал с самого начала. Передо мной теперь тоже встают трудности. Но, я думаю, президент согласится, что я предоставил губернатору все возможности развязаться с этим делом, не доводя меня до подобных крайностей.

— Белый дом…

Но Морган и без еле слышной подсказки Мэтта понял бы сразу, что сейчас происходит.

Андерсон долго слушал молча. И чудилось, будто на том конце провода невидимые силы угрожают, требуют, настаивают. Наконец Андерсон усмехнулся, отнял трубку от уха, словно она вдруг накалилась, но продолжал слушать. Затем он сказал:

— Ну что ж, передайте президенту, что мне, конечно, очень неприятно, если его это так задевает. Передайте ему, что я сделаю все от меня зависящее, дабы… исправить положение. Я, как и он сам, отнюдь не хочу вредить партии. Но, Чарли… Это ведь вопрос принципиальный, вы сами знаете, и поворачивать назад уже поздно… Я знаю, Чарли… И вы знаете, Чарли, что это не так… Нет, я не мог бы избрать в качестве примера другого губернатора, никто из них в такой степени лично не замешан… Нет, я держал вас в курсе дела, Чарли… Что ж, скажите президенту, что я сожалею об этом не меньше, чем он.

Разговор продолжался еще две или три минуты.

Потом Андерсон положил трубку. Таким веселым Морган не видел его уже много месяцев.

— Запрыгали стервецы,— сказал он.— Ну как, Рич? — Провода вот-вот лопнут от перегрузки.

— Мэтт, узнайте, не сделал ли Хинмен какого-нибудь заявления.

Этот приказ был отдан с необычной для Андерсона властностью, и Мэтт тут же вышел из комнаты. Моргану показалось, что Андерсон как будто ошеломлен своим торжеством; он не раз наблюдал людей в таком состоянии, это случалось даже в Корее после какого-нибудь физического или нравственного испытания, которое они, по их мнению, стойко выдержали. Андерсон говорил без умолку и все время расхаживал по кабинету, что-то трогал, переставлял, наклонялся к Кэти, целовал ее, присаживался то в одно кожаное кресло, то в другое, вскакивал и снова начинал ходить взад-вперед.

— Старина Эд! — сказал он.— Этот сукин сын старался сбить меня с толку. Видали, как я заткнул ему рот цифрами? А эти мужланы — точно стадо сбесившихся слонов, которые вот-вот передохнут. Детка,— повернулся он к Кэти,— ты все слышала? Ты выдержала до конца?

— Да, конечно,— отвечала она.— Он блестяще осадил Старину Эда.

Даже лучше, чем впоследствии Хинмена.

— Правильно,— сказал он.— Потому правильно, что Старина Эд воображает, будто он тут господь-вседержитель. Ну, и задаст он мне жару, если случай представится!

Казалось, он наслаждался тем, что бросил им вызов, что остался верен себе.

— Знаете, что я вам скажу, Рич?

Морган вопросительно поднял брови.

— Они меня слушали. Все эти старые хрычи сидели и слушали. Надо было видеть, как они на меня смотрели. Дело того стоило, Рич.

— И еще вот что,— сказала Кэти.— Если Хинмен не пойдет на попятный, им придется отдать тебе Большой зал. Сборище будет колоссальное.

— Отдадут, будь спокойна.

Зазвонил телефон. Андерсон схватил трубку.

— Телевидение? Давайте их всех сюда…— Он взглянул на часы.— …через двадцать минут. И заодно пришлите гримера.

— Гримера? — переспросил Морган.— Вы что, шутите?

— Поганая штука этот грим, но О'Коннор утверждает, что у меня от скул под глаза ложатся тени и без грима я смахиваю на кинозлодея. При виде О'Коннора я прямо на стенку лезу.

— Я тоже,— сказал Морган.

Вернулся Мэтт и принес желтый листок.

— Хинмен клюнул на нашу приманку,— сказал он.

Андерсон выхватил у него листок, прочел и протянул жене.

Морган склонился над плечом Кэти, ощущая запах ее духов, и они стали читать вместе. От Кэти веяло теплом, Морган слышал ее легкое дыхание, рука его касалась ее локтя. В телеграмме сообщалось, что разъяренный Хинмен отрицает все, кроме того факта, что он действительно совладелец «Агро-Упаковщиков», но свои имущественные дела он сам не ведет, они переданы доверенным лицам. Однако все это было неважно: главное, Химен заявил, что он сам явится в комиссию, дабы лично опровергнуть все обвинения.

— Попался! — воскликнула Кэти. От радости голос ее дрог- нул. Она даже не заметила, что Морган стоит рядом, прикасаясь к ней. Морган сразу все понял. Он отошел к Мэтту.

— Черт подери,— сказал Андерсон.— Я до этой самой минуты не верил, что сучий сын попадется на крючок. Никогда бы не поверил, что он до такой степени глуп.

— Мэтт.— Морган был уже у двери: ему предстояло срочно написать статью.— Поторопите гримера.

За порогом он натолкнулся на Адама Локлира. Адам шел по длинному гулкому коридору, опустив голову, сунув руки в карманы, угрюмо набычившись.

— Ну что ж, король газетчиков, вам наконец есть о чем писать всерьез,— сказал Адам.— Думаю, вы теперь начнете выдвигать его в президенты.

— Вы так полагаете?

— Если с Хинменом он разделается, не вижу препятствий. Ну, кто из нас двоих больше смыслит в политике?

— Вы вот сказали «если». А Хант говорит так, словно иначе и быть не может.

— Говорить легко. Эта хищная дрянь с рыбьей кровью убедила его, что он все может, а я не стал бы утверждать наверняка. Хинмен — твердый орешек.

Озлобленность Адама против Кэти так поразила Моргана, что он, видимо, не сумел скрыть своего удивления.

— Простите, Рич, это я зря сболтнул. Просто Хинмен, в сущности, мелюзга, если рассматривать положение в целом, и мне очень не хотелось бы, чтоб сенатор дискредитировал все расследование и позволил втянуть себя сейчас в грязную политическую драчку.

— Хант ничего подобного не допустит. Вы знаете, как он относится к тому, что проделывали с сезонниками.

— Знаю,— сказал Адам.— Не то я завтра утром уже был бы на плантациях сахарного тростника.

Проезжая на такси по Пенсильвания-авеню, Морган попал в затор, и водитель тщетно пытался проскочить в объезд по Четырнадцатой улице, так что в редакцию он попал гораздо позднее, чем рассчитывал. Келлер, ответственный за последние новости, уже ждал у его письменного стола.

— Они там чуть не лопаются от нетерпения. Вас ставят на первую полосу. Заголовок решено набрать дюймовыми литерами.

— Пусть тискают двухдюймовыми. А текст как?

— В конце вашей статьи поместим выдержки из андерсоновской речи, а потому на цитаты места не тратьте. Хинменовским делом займутся там, наверху, вы только дайте им зацепку. Сейчас нужны статьи покороче.— Келлер пошел было к двери, но вернулся.— Удачно для вас все сложилось.— Он доброжелательно взглянул на Моргана.— Там, наверху, ликуют. Конечно, сукины дети рвут и мечут, что номер еще не в наборе, но я-то знаю, как обстоят дела.

Нам всем повезло, думал Морган, стуча на машинке. Он знал, что больше всего Андерсон боялся, как бы Хинмен не сделал вид, будто вообще не заметил брошенных ему обвинений. Заняв такую гордую позицию, он отделался бы легче легкого: сенсация заглохла бы через короткое время, а комиссия оказалась в глупом положении, подобно человеку, машущему кулаками перед лицом противника, который его даже не замечает.

— Только я сомневаюсь, что он способен выдержать такую линию,— объяснял Андерсон, обедая с Кэти и Морганом в «Ла Саль дю Буа» накануне того дня, когда он бросил Хинмену обвинения в сенате.— У него гонору свыше головы: очень важный господин, который не привык, чтоб ему перечили. Он и так уже, наверно, рвется с цепи, а когда услышит мою речь, его никто удержать не сумеет, верьте моему слову. К черту политику! Ни- кто не смеет говорить такое про Поля Хинмена, а уж тем более выскочка вроде меня, который неизвестно откуда взялся. Вот на что я рассчитываю. Он ринется сюда, как товарный состав, чтоб раздавить меня. Ему и в голову не придет, что умнее всего было бы затаиться. Но люди, подобные Полю Хинмену, не рассуждают о том, что умно, а что нет, это ниже их достоинства.

И вот Хинмен ринулся в атаку, как и было предсказано, а стало быть, столкновение, которого так жаждал Андерсон, неизбежно, как будто выбирать, что умно (подумал за тем обедом Морган), оказалось ниже и его достоинства. Внезапно сквозь треск машинки ему послышался голос Адама Локлира: боюсь, он примется ловить за хвост жар-птицу.

— В известном смысле получается,— Морган повернулся к Данну и говорил почти шепотом, словно не желая, чтобы его услышал Гласс,— что кандидатом в президенты Андерсон стал благодаря мне.

Зеленые стекла очков не дрогнули, хотя Данн слегка кивнул.

— Это как же так? — крикнул Гласс, сидевший сзади.

— В тот вечер, когда он впутал Хинмена в историю с сезонниками… (Может, даже Гласс способен что-то понять, подумал Морган, ну хотя бы в профессиональном смысле) … я написал статью и вставил в нее абзац, где говорилось, что поскольку, кроме Хинмена, практически никого в кандидаты на пост президента не прочат, то в случае, если андерсоновское расследование сбросит его со счетов, вопрос о кандидате будет, пожалуй, решаться прямо на съезде.

— А потому,— сказал Данн,— вы, естественно, должны были назвать кое-какие имена, верно?

— Совершенно верно. Как вы сами понимаете, я должен был сослаться на «авторитеты» и «осведомленные источники», но ведь это ровным счетом ничего не меняло. Все они выступали под маской Ричмонда П. Моргана. И не имело ни малейшего значения, назовут ли Андерсона мои коллеги из других газет в числе сомнительных лошадок, будущих фаворитов или вечных кандидатов в кандидаты, которых они могли бы представить себе на месте Хинмена, если бы оно освободилось. Ведь новость толь- ко тогда становится новостью, когда появляется в нашей газете. Во всяком случае, так было тогда. А потому мне пришлось с этим повозиться, хотя и не очень долго.

Выдвижение в кандидаты начинается, по-моему, не с шумихи, а с предварительных соображений. С тех сплетен, догадок, фактов, фантазий, предубеждений и пропаганды, которые политические журналисты вроде меня сообщают стране — другими словами, с нашей оценки политического положения и заложенных в нем возможностей. Обычно мы бываем на редкость единодушны, так как все промышляем мыслями и информацией, которую заимствуем друг у друга, а материал добываем из одних источников, из того, что мы видим, слышим и оцениваем, пользуясь своими знакомствами в среде политиков, а главное, из того, что, по мнению политиков, нам следует видеть, слышать и сообщать, да еще — что тоже весьма существенно — учитываем свои личные симпатии и антипатии. Не знаю, как вы, Гласс, а я неоднократно видел, как вполне достойные люди так и не могли пробиться, потому что либо не соответствовали нашим прикидкам, либо просто не выдержали испытания. И я видел, как дутые величины вдруг оказывались в центре внимания после одной единственной речи, написанной кем-то другим, или после ловко проведенной пресс-конференции, или даже после обильной закуски, сервированной наряду с сенсационным заявлением для прессы. Политические репортеры ни на что так не падки, как на умело организованную предвыборную кампанию, причем хорош кандидат или плох — это решительно никакой роли не играет.

— Недурная система,— заметил Данн.— Вы, друзья, образуете своего рода комитет по выдвижению кандидатов. Долго водить вас за нос никто не способен, и купить вас, за редким исключением, тоже трудно. Главная ваша слабость заключается в том, что вы имеете обыкновение верить в людей и в обстоятельства, в которых вам лень усомниться. Однако, насколько я могу судить по собственному опыту, ваш комитет, худо ли, хорошо ли, а убирает с дороги тех, кто вовсе ни на что не годен. Конечно, иной раз и вы даете маху: перечеркнете хорошего человека, а скверного превознесете до небес, но без этого ведь в жизни не обойдешься. Важно другое: тот человек, который способен соответствовать вашим, как вы выражаетесь, прикидкам и использовать их в собственных целях, почти наверняка может стать президентом. С другой стороны, если у него даже это не получается, пусть он лучше сидит, как сидел в своей юридической конторе. На мой взгляд, политические журналисты нюхом своим очень верно угадывают, есть у человека то, что для этого надо, или же нет.

Но что же именно, подумал Морган, а вслух сказал:

— Да, в тех случаях, когда они вовремя сумеют отойти от стойки. Но только журналисты, как и полководцы, склонны вести новую войну точно по стратегии старой. Они полагаются главным образом на прошлый опыт, а при нынешнем стремительном развитии нет ничего обманчивее. Но, во всяком случае, в тот вечер я вставил фамилию Ханта в свой список. Влиятельные люди полагают, что мистер Андерсон сделал блистательный, хотя и рискованный политический ход… Подорвав позиции мистера Хинмена, Андерсон, возможно, подорвал также позиции собственной своей партии и поставил под угрозу свое будущее в рядах партии, ну и так далее. С другой стороны (во всех соображениях обязательно имеется это самое «с другой стороны»), внимание всего народа, прикованное сейчас к мистеру Андерсону, и его исключительное положение южанина, защищающего интересы негров, может сразу же включить его в число вероятных кандидатов, и так далее, и тому подобное. Ну, конечно, про южан и негров — это было настоящее дело, чего, скажу без хвастовства, никто из прочих политических писак попросту не заметил. А ведь только так кандидатура Ханта могла обрести под собой настоящую почву. Вот почему моя статья, в сущности, положила начало его предвыборной кампании, и всего удивительней здесь то, что писать эту статью мне было вовсе не обязательно, и зачем я ее написал, не объяснит никакой психоаналитик. Потому ли, что мне нравился Хант, нравилась Кэти, нравился его политический стиль? Потому ли, что я верил в него? Будем те смотреть правде в глаза: я много выиграл бы в профессиональном отношении, если б мой друг стал кандидатом в президенты, а тем более — президентом. Моему самолюбию льстило, что в моей власти правильно понять и оценить его возможности. Мне нетрудно было, нисколько не лицемеря, осудить Хинмена и всю систему эксплуатации сезонников, а к тому же меня всегда тянуло поддержать нового человека, идущего наперекор устоявшемуся порядку,— это у меня в крови. Ну и, пожалуй, сюда можно добавить немножко романтики: я вспомнил, как Хант сказал мне однажды ночью, когда мы с ним изрядно выпили: «Я хочу только одного — не растлевать людей и ничего не обращать в дешевку». Он вправду мне так и сказал.

— Ох, черт! — вздохнул Гласс.— Подумать только, какую рекламу могли бы вы для него создать за тридцать секунд телевещания!

— А может, вы всего-навсего действовали как профессионал.— На миг зеленые очки повернулись к Моргану.— Может, вы просто сумели определить, насколько все это было политически весомо.

Но по какой бы причине ни была написана статья, Морган впал, что она дала некий толчок Ханту Андерсону и способствовала тому, что широкая публика признала в нем возможного кандидата в президенты. Наибольшее влияние имеет на человека его собственное мнение о себе самом, и слова Моргана в таких условиях должны были подействовать на Андерсона именно в этом смысле, укрепить и возвысить тот идеальный образ, который, как считал Морган, всегда обретался в душе Андерсона. Андерсон был политик, а потому, читая газеты, верил восторженным похвалам в свой адрес, хотя сам помогал их подбирать. И ему даже в голову не пришло, что Морган мог написать свою статью по каким-либо глубоко личным, сокровенным и, быть может, даже не вполне бескорыстным соображениям: нет, все,что относилось к Андерсону, определялось только его собственными, андерсоновскими достоинствами. Конечно, внешне Андерсон ничем этого не проявил, думал Морган, и на следующий день попенял ему, что он, мол, поторопился, но вид у него был довольный, как после вкусного обеда.

— Да, я поторопился, но зато попал в точку, — сказал Морган.

Андерсон рассмеялся.

— К вашему сведению, сегодня, ровно в полдень, я буду категорически отрицать всякое намерение выставить свою кандидатуру.

— Еще бы! Вам ведь даже и помыслить об этом нельзя, покуда вы не столкнете Хинмена в яму и не засыплете ее землей.

В тот же день, после заседания комиссии, Морган столкнулся с Адамом Локлиром. Вид у Адама был не угрюмей обычного, но он сказал напрямик:

— Вот наш шеф и попал в кандидаты. Теперь все будет, словно в ярмарочном балагане, вот увидите. Два кота станут драть друг друга, а этой ведьме останется лишь подзуживать его с галереи, и плевать им всем, что у какого-то бедняги спина разламывается и ребятишки пухнут от голода.

— Бросьте, Адам, вы несправедливы. Несправедливы и к Кэти, и к Ханту. Ему вовсе не плевать на все, и вы это прекрасно знаете. Если он попадет в Белый дом, так это не зря: у него достанет упорства и горячности, чтоб кое-чего добиться всерьез.

Адам угрюмо кивнул.

— Но ведь вам известно, Рич, что стоит человеку заняться политикой, и он уже не отступит. Особенно если этого хочет такая женщина, как жена Андерсона.

— А может, он слишком далеко не зайдет. Может, вы правы и мы недооцениваем Хинмена.

— Уж не знаю, как там он оценивает Хинмена,— сказал Моргану на другой день судья Уорд.— Лично я имел дело с Хинменом раза два, не больше, и в восторг от него не пришел. Но вот что я вам скажу: Белый дом весь бурлит, и тут, у нас, тоже кое-кто полагает, что этот Андерсон много себе позволяет, забегая вперед партии. Одно дело, если б он заработал такое право за долгие годы, но кем он, собственно, себя мнит?

— Ваша честь, мне, разумеется, весьма неприятно говорить такое о ком-либо, но я думаю, что побуждения у Андерсона на девяносто восемь процентов из ста самые искренние.

— Искренние?

Уорд взглянул на Моргана, как на прокаженного.

Они сидели в пышном президентском зале, примыкавшем к залу заседаний. Сенаторы выходили сюда, когда репортер, с которым они были не прочь поговорить, присылал им записку. Морган втихомолку решил, что портрет Вашингтона и его бюро, херувимы Брумиди, золоченые люстры и зеркала, черные кожаные диваны и резной стол Линкольна посередине образуют весьма выгодный фон для судьи Уорда, одного из последних сенаторов, которые еще одевались в строгом согласии со своей ролью: высокие крахмальные воротнички, старомодный костюм, часы на цепочке, трость с золотым набалдашником, толстая сигара, неизменный белый цветок в петлице, и над всем этим румяные щеки, пенсне и длинные волнистые седоватые волосы. Гиды на галереях показывали судью Уорда туристам, а в кулуарах Капитолия он сам добродушно объяснял ошеломленным школьникам из какого-нибудь захолустья, вроде Терри- Хота, что это — та самая лестница, по которой коварные англичане ринулись в атаку во время войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Конечно, внешность судьи была обманчива. Он все еще принадлежал к подлинным хозяевам сената, как в те дни, когда принудил Зеба Вакса Макларена голосовать за рекламные щиты у обочин. Судья Уорд был одним из тех могучих китов, которые появляются в зале заседаний лишь в редкие, торжественные дни, а свою прожорливую пасть отверзают лишь при закрытых дверях, на заседаниях специальных комиссий. Упрямый и всемогущий в сенаторской среде, одурманенный властью в сенате, он однажды принюхивался даже к кандидатуре в президенты, но партийные лидеры дали ему понять, что за пределами его родного, благодатного штата сколь-нибудь убедительно объяснить связь между ним и кое-какими нефтяными компаниями решительно невозможно.

— Стало быть, искренние побуждения? — повторил он.— Тут, молодой человек, у всех побуждения самые искренние. Тут каждый искренне защищает свои интересы и интересы своего штата. Для того мы здесь и находимся.

— Я имел в виду содействие сезонным рабочим.

Уорд снисходительно махнул рукой.

— Ну, сезонники — это другое дело. Почему бы и не помочь им по мере возможности? Никто возражать не станет. Но этот Андерсон… невозможно понять, кого он защищает. Делает, что ему в голову взбредет,— и все тут.

Когда Морган рассказал Кэти о негодовании судьи Уорда, она рассмеялась.

— Но это отнюдь не смешно, если Хант рассчитывает чего-то добиться в сенате.

— Да, конечно. — Она смотрела на Моргана в упор бесстрастными синими глазами (они пили кофе в сенатской столовой, и Кэти сняла темные очки).

— Впрочем, Адам говорит, будто вы настаиваете, чтоб Хант выставил свою кандидатуру в президенты.

— Это я-то настаиваю? — Она задумчиво улыбнулась, глядя на Моргана поверх чашки.— Откуда же у Адама такие сведения?

— Он сомневается, достанет ли у Ханта веских обвинений против Хинмена, и считает, что ворошить это вообще не имеет смысла.

— В одном Адам, несомненно, прав. — Она со стуком поставила чашечку на блюдце. — Если Хант не сумеет подтвердить обвинения, выдвинутые против Хинмена, ему уже не придется выставлять свою кандидатуру ни в сенат, ни в президенты, ни куда-либо еще.

В тот день, когда Хинмен наконец появился в Большом зале, у Моргана на миг возникло опасение, что Андерсон действительно его недооценил. Огромный зал, где Джо Маккарти прославил и запятнал свое имя, а Эстес Кифовер разоблачил властителей преступного мира, был битком набит. За столом для прессы не удавалось писать из-за тесноты, а у дальней стены высились телевизионные камеры, прожекторы и треножники, возле которых сновали люди. Перед столом комиссии кружили фоторепортеры — совсем как рои мух, но гораздо более шумные.

К моменту появления Хинмена заседания комиссии обрели уже не просто политическую, но и общественную направленность. В этот вечер по всему Вашингтону, от Капитолийского холма до Спринг-Вэлли, люди, которым не удалось сюда попасть, были обречены на молчаливое сидение за обеденным столом. Старожилы узнавали среди публики хозяек знаменитых политических салонов и тех элегантных дамочек, которые норовили попасться на глаза этим счастливым избранницам судьбы. Закулисные деятели, адвокаты, оставшиеся не у дел политики, студенты и прочие завсегдатаи, неизменно присутствующие при открытии заседаний,— все были тут как тут. Явилась даже супруга одного из прежних президентов, внушительная дама, говорливая и шепелявая, в шляпе с широченными полями, которая заслоняла зал от тех, кто сидел позади нее и предпочитал помалкивать. В третьем ряду сидела супруга французского посла в каком-то очень дорогом парижском наряде — циники утверждали, что она недурно зарабатывает, рекламируя подобные туалеты. Явились и жены некоторых министров, блюдя свою чопорную и бесполую добродетель, а Мертл Белл порхала меж столом для прессы и стайкой своих милых сотрудниц, которые устроились на лучших местах у входа. Жены сенаторов сидели по всему залу, и даже несколько дипломатов явились поглазеть на это сугубо американское зрелище.

Первым из сенаторов явился, рассчитывая на внимание фоторепортеров, представитель одного из западных штатов по фамилии Апдайк, человек с лицом церковного певчего и с душой старьевщика. Официально Апдайк и Андерсон состояли в одной партии, но матерые сенаторы включили Апдайка в состав комиссии, дабы он защищал их собственные интересы и интересы партии от безответственного одиночки Андерсона. Надежды подорвать довольно-таки сомнительную лояльность Апдайка не было никакой, поскольку сенат гарантировал ему утверждение проекта большой гидростанции, в котором была заинтересована крупная электрокомпания, купившая его за такую баснословную цену, что даже он не искал иных покупателей.

Затем, сонно мигая и рокоча, как броневик, явился Адольф Хельмут Оффенбах собственной персоной — тот самый боровоподобный любитель вздремнуть, чьей иностранной фамилией Зеб Ванс три года назад столь тщетно пытался позолотить законопроект Мотта Гранта. За ним пришел в яркой жилетке еще один представитель меньшинства: в ложах для прессы и в гардеробах его прозвали сенатором от Доминиканской республики за пылкость, с какой он отстаивал интересы великого карибского «демократа» Рафаэля Леонидаса Трухильо, который в те дни постоянно обеспечивал себе льготы на торговлю сахаром в США, а своему благодетелю — прекрасный отдых на лоне тропической природы и внушительный вклад в фонд предвыборной кампании.

В щекотливой истории с Хинменом (в отличие от других стоявших перед комиссией вопросов) Андерсон мог твердо рассчитывать на поддержку Оффенбаха и сенатора от Доминиканской республики по очень простой причине: им было выгодно крушение потенциального противника их партии на очередных президентских выборах. Но политическая крамола Ханта приобрела бы уже вовсе зловещий оттенок, если б его единомышленниками оказались только враги, а потому сенатор, вошедший в зал последним, с точки зрения Андерсона, был наиболее важным членом этой, выражаясь на сенатском языке, «высокой комиссии».

Опоздавший — молодой, неглупый аристократ из Новой Англии, Уоррен Виктор,— попал в сенат, минуя выборы, и его на редкость короткий срок уже подходил к концу. Беда Виктора заключалась в том, что он не скрывал презрения к своим коллегам, в том числе и к партийным лидерам. В отместку они систематически проваливали или клали под сукно те немногочисленные законопроекты, которые он порой пытался выдвинуть, снисходя к нуждам своего штата. В конечном счете особого значения это не имело, так как Виктор не скрывал своего презрения и к избирателям, которые в недалеком будущем, едва лишь представился случай, столь же недвусмысленно презрели его самого. Он вошел, морща свой пуританский нос при виде такого сборища, являя собой ту самую поддержку, в которой Андерсон особенно нуждался, ибо Уоррен Виктор был единственным членом комиссии, чей голос, присоединившись к большинству, снял бы с Ханта обвинение в том, будто он опирается только на представителей враждебной партии.

— Но этот сукин сын глядит на меня пустыми глазами и заявляет, что пока предпочитает не высказывать своего мнения,— говорил Андерсон.— Он полагает, что такие люди, как он и, видимо, Хинмен, самим богом назначены управлять чернью. И к тому же он до того добродетелен, что я опасаюсь предложить ему выпить. Я знаю только одно: вести себя он будет как аболиционист, а остальное одному богу ведомо.

Благодаря наставлениям Дэнни О'Коннора, за долгие недели заседаний Андерсон научился выбирать наиболее выгодную ми- нуту и последним из членов комиссии поднялся по лестнице, ведущей от Ротонды. Когда он входил, в зал донеслись аплодисменты толпы, собравшейся снаружи. Да и в зале поднялся шум, началось движение, но тут фоторепортеры с приветственными криками и ослепительными вспышками набросились на Андерсона и заслонили его от зрителей, хотя время от времени было видно, как он, подчиняясь их требованиям, любезно поворачивает то так, то эдак свою неповторимую взъерошенную голову, всю в неизменных вихрах.

Морган успел заметить Кэти, когда она вошла следом за мужем, и позже он вспоминал, как что-то будто сорвало его с кресла. Он стал пробираться по забитому людьми центральному проходу к ее обычному месту в заднем ряду, которое занял для нее сенатский служитель. Постепенно суета вокруг Андерсона улеглась, и он направился через толпу фоторепортеров к трибуне, остановился, перекинулся несколькими словами с Виктором, пошептался с Адамом Локлиром, а потом ему вновь пришлось позировать ненасытным фоторепортерам, держа в руке председательский молоток. Кэти шла по проходу, и все головы поворачивались вслед за ней, а Мертл Белл где-то в первых рядах вытягивала шею, стараясь рассмотреть ее платье. Кэти улыбнулась Моргану легкой, безразличной улыбкой, села и надела темные очки, чтобы свет телевизионных прожекторов не слепил ей глаза.

— Ну, как пойдет дело, хозяйка? — Он примостился рядом с ней, чувствуя, как она вся напряглась.

— Если б я это знала! Он уже тут?

— Вы думаете, этот тип позволит кому-нибудь испортить эффект его появления? Кэти… я хотел вам кое-что сказать…

Морган сам не знал, как у него вырвались эти слова,— не знал тогда и много лет спустя тоже.

Кэти слегка подалась вперед, чтобы видеть дверь, в которую в любую минуту мог войти Поль Хинмен. Не повернув головы, она дотронулась до руки Моргана, лежавшей у него на колене.

— Если сегодня все пройдет благополучно, Хант начнет добиваться медного кольца, — сказал он.

Тут Кэти посмотрела на него, и пальцы, касавшиеся его руки, дрогнули.

— Он вам это говорил?

— Нет. Мне он не должен и виду показывать. Но я знаю.

— Сейчас не самый удобный момент, чтобы это обсуждать.

— Я просто хотел сказать, что куда бы ни повела вас дорога отсюда, я постараюсь быть рядом, если понадоблюсь вам. Или Ханту.

В то время Морган не понимал, зачем он это говорит, и только удивлялся сам себе. Лишь много позднее, после долгих размышлений, он понял, что не мог бы сказать этих слов Андерсону ни как политический репортер потенциальному президенту (это прозвучало бы двусмысленно), ни как человек человеку (это могло бы сорвать с него защитный покров, а может быть, и защитный покров с Андерсона). И ждать он тоже не мог: если с Хинменом все закончится благополучно, это будет выглядеть уже как попытка примазаться к победителю. Вот почему эти слова можно было сказать только тогда и только Кэти, а сказать их было необходимо: не потому, что он знал или предчувствовал, как развернутся события, а потому, что ему было известно одно — чем бы дело ни кончилось, расплачиваться за все будут Хант и Кэти Андерсон.

И вот он произнес эти слова, сам им удивляясь, но, прежде чем Кэти успела ответить (на мгновение ее пальцы сжали его руку), дверь отворилась и вошел Поль Хинмен.

Хинмен был довольно щуплым человеком, но колоссальная энергия и самоуверенность придавали ему редкую внушительность. Морган еще не увидел его, но почувствовал, что он тут, по тишине, внезапно наступившей в зале. Затем Морган его увидел и понял, что справиться с ним будет нелегко. В походке Хинмена, в движении его плеч, в посадке головы — довольно красивой, с крутым подбородком и вьющимися волосами — ощущалась сила, которая способна обеспечить победу еще до начала прений или решающей схватки, потому что устрашенный противник отступает без боя. Судя по виду Хинмена, в победе он не сомневался и только хотел побыстрее развязаться с этим делом, чтобы заняться чем-то более важным. Но в нем не было и следа небрежного легкомыслия, и он был серьезен: этот Хинмен слишком высоко себя ставил, чтобы с улыбкой снести покушение на свое достоинство. Пока он торжественно шел к местам, отведенным для него и его свиты, Морган вдруг подумал, что он явился сюда, готовясь принять безоговорочную капитуляцию. За ним, не попадая в ногу, шла шеренга мрачных людей в серых костюмах, темных галстуках, с кожаными папками под мышкой.

Появление Хинмена, естественно, вызвало новую суматоху, крики фоторепортеров и вспышки, а также небольшую заминку: Хинмен решительно покачал головой, и Морган, пробираясь к столу для прессы, спросил у Эдуарда Бонтемпа, фотографа телеграфного агентства, что произошло.

Эдди дохнул на него пивным перегаром:

— Этот сукин сын не желает сниматься с председателем.

Морган захохотал:

— Ну, это не удивительно.

— Сукин сын!

Эдди на своем веку перевидал немало таких людей: они появлялись, а потом исчезали, и он считал их всех недоумками.

Андерсон был мастером ближнего боя. Хинмен захватил инициативу, войдя в зал с видом Наполеона после Аустерлица, и сразу задал враждебный тон, отказавшись брататься с противником. Однако не успел Морган вернуться на свое место, как громко стукнул председательский молоток и в затихающем гуле голосов Андерсон произнес:

— Заседание комиссии по расследованию условий труда сезонных сельскохозяйственных рабочих объявляю открытым.

Он умолк и прищурился на фотографов, еще толпившихся вокруг Хинмена. При других обстоятельствах именно теперь следовало бы сказать несколько приветственных слов видному политическому деятелю, губернатору штата. Морган тоже посмотрел на Хинмена.

— Комиссия вызывает первого свидетеля, миссис Джонеллу Эверетт из Хартфорда, штат Коннектикут,— сказал Андерсон.

Морган глядел прямо на Хинмена и увидел, как дернулась его голова, когда была названа фамилия свидетельницы. Но Морган не мог решить, подействовала ли на Хинмена эта фамилия или же тот факт, что Андерсон пренебрежительно вызвал не его и вообще нисколько не оробел. Хинмен секунду смотрел на Андерсона, потом резко отмахнулся от фоторепортеров и начал что-то быстро говорить человеку в сером костюме, сидевшему справа от него.

Миссис Джонелла Эверетт оказалась затянутой в тугой корсет дамочкой с острым, желчным лицом, в жиденькой меховой горжетке и шляпе, свидетельствующей о том, что она принадлежит к «Дочерям Американской революции». Пока она под возбужденный шепот зрителей шла к свидетельскому месту, Хинмен ни разу даже не взглянул на нее. Хант что-то вполголоса объяснял Апдайку, а Адам Локлир неторопливо спросил у миссис Эверетт, как ее фамилия и где она проживает.

— Ваше занятие, сударыня?

— Домашняя хозяйка. Покойный доктор Эверетт, разумеется, подвизался на благородном поприще медицины. Точнее говоря, он был дантистом.

Миссис Эверетт принадлежала к тем людям, которые ничего не оставляют без подробного объяснения.

— Ах так. А до того, как вы, сударыня, вышли замуж за доктора Эверетта, вы где-нибудь работали?

— Да, безусловно. Много лет.

— Вы были секретаршей?

— У многих крупных промышленников и деловых людей. Занималась наймом, увольнениями, ну, словом, ведала решительно всем.

— А были вы когда-нибудь секретаршей у губернатора Поля Хинмена?

— До того, как он занялся политикой. — Голос миссис Эверетт стал громче, визгливее. — А потом он сказал, что ему нужен кто-нибудь… помоложе.

Она нерешительно умолкла, приоткрыла было рот, но больше ничего не сказала. На этот раз она устояла перед искушением растолковать подробности, объяснить обстоятельства, и последняя ее фраза повисла в воздухе, проникнутая таким ожесточением, что казалось, будто эта женщина описала все мелочи, перечислила все минуты тех лет, которые прожила, нося в душе свою горькую обиду.

Хинмен сидел неподвижно.

— А не были вы секретаршей и держательницей акций акционерного общества, именуемого «Арго-Упаковщики»?

— Еще бы. У меня до сих пор сохранилась одна акция этой корпорации, хотя толку от нее немного.

— При каких обстоятельствах вы заняли эту должность? Миссис Эверетт слегка повернула голову в сторону Хинмена, и Моргану померещилось, что на лице ее мелькнуло торжество.

— Когда я была секретаршей в юридической конторе мистера Хинмена, он создал акционерное общество, которое приобрело ферму, а также склады и все прочее. Он вызвал меня и сказал, что я буду числиться секретарем, но лишь номинально, хотя получу одну акцию.— Она презрительно кашлянула.— Если не ошибаюсь, закон требует, чтобы секретарь был держателем акций своего акционерного общества.

— А когда все это произошло?

— Восемь лет назад. Именно в тот год я и познакомилась с покойным доктором Эвереттом на собачьей выставке.

— Скажите, сударыня, а известно вам, почему вас назначили секретарем «Агро-Упаковщиков» и выдали вам столь ценную акцию?

— Ну, дивидендов она мне особых не принесла. Если бы покойный доктор Эверетт не скончался безвременно… — Сдержавшись вначале, она больше уже не могла сдерживаться и принялась излагать подробности. — …он заставил бы их эту акцию выкупить. Они как будто старались скрыть, что связаны с этим обществом, но я не знаю почему. Все делалось по закону.

— И долго вы были секретарем?

— Пока не ушла из юридической конторы.

Она открыла рот, намереваясь продолжать, но Хант поблагодарил ее и не дал сказать больше ни слова. Она сошла с трибуны, ни разу не взглянув на Хинмена. Ее затянутое в корсет тело казалось налитым сталью, напудренное лицо — во всяком случае, так почудилось Моргану — на миг смягчилось. Дверь за ней затворили, и она отбыла к себе в Хартфорд.

Едва дав ей выйти, Хант снова стукнул молотком.

— Комиссия вызывает мистера Лопни Ф. Тобина из Иммокели, штат Флорида.

Когда прозвучала фамилия неведомого Тобина и он направился к трибуне, по залу вновь прокатился гул разочарования. Тобин в небесно-голубом костюме был явно насторожен. К свидетельскому месту он шел той же пританцовывающей походкой, которая так запомнилась Моргану несколько месяцев назад в Согесе-Два. И сел он с таким видом, словно собрался сыграть партию в покер с пьяными собутыльниками.

Питер Бутчер, репортер политического еженедельника, сидевший напротив Моргана, скривил губы и прошептал:

— Видимо, сейчас мы услышим еще одну душещипательную историю, которая подготовит почву?

Определить круг интересов Бутчера было нетрудно: в циничной подозрительности он не уступал чиновникам Пентагона.

Апдайк, несмотря на всю свою гибкость, был храбрым бойцом и сразу же ринулся в атаку:

— Господин председатель, мне кажется, нам следует выслушать достоуважаемого губернатора Хинмена: насколько мне известно, он прибыл сюда, отложив важные и срочные дела.

— Комиссия благодарна выдающемуся сенатору за его предложение, равно как, я могу полагать, и досточтимый губернатор. Однако по некоторым соображениям, которые станут ясны в ходе дальнейшего разбирательства, и в целях упорядочения процедуры нам сначала следует все-таки выслушать мистера Тобина, который, как я могу заверить сенатора, также прибыл сюда, отложив… э… весьма важные дела.

Морган с испугом заметил, что тонкие ноздри Виктора дрог- нули чуть брезгливей обычного.

Адам Локлир, сидевший между Хантом и Апдайком, вновь принялся задавать вопросы:

— Назовите, пожалуйста, ваше имя и адрес.

— Лопни Тобин, Иммокели, Флорида. Это в несезонное время.

— Ваше занятие?

— Ну, я, как говорится, артельщик.

— Что это означает?

— Поставляю рабочую силу. Сбиваешь артель, приглядываешь за ней, перебрасываешь с поля на поле.

— Вы возите свои артели на Север вместе с потоком сезонников по Восточному побережью?

— Насчет потока не знаю. Флорида, Джорджия, Каролина, Делавер, Джерси, Лонг-Айленд, словом, вожу туда-сюда.

— А приходилось вам отвозить артель на картофельную ферму, известную под названием «Агро-Упаковщики»?

— Да. Чтоб не соврать, каждый год вожу.

Теперь Хинмен слушал внимательно. Он как будто чуть сбавил спеси, но, возможно, лишь потому, что уже нацелился вонзить зубы в Ханта, а вместо этого был вынужден дожидаться, покуда Тобин кончит давать показания.

— Скажите, мистер Тобин,— продолжал Адам,— вам, как артельщику, известны правила социального страхования сельскохозяйственных рабочих?

— Само собой. По закону, если эти гаврики работают больше двадцати дней в году на нос, они беспременно должны быть застрахованы. Или если они получают с одного нанимателя больше ста пятидесяти долларов.

— Вы храните соответствующую документацию, мистер Тобин?

— Я для этих гавриков все делаю. По закону, артельщик то же, что наниматель, ежели он обеспечивает рабочую силу и который-нибудь малый проработал у него двадцать дней или получил с него сто пятьдесят долларов.

— Следовательно, фермер платит артельщику за работу, а уж артельщик сам рассчитывается с людьми и по закону является их нанимателем?

— Выходит, так.

Бутчер перебросил Моргану через стол записку: К ЧЕМУ ОН КЛОНИТ? Морган пожал плечами и скомкал записку в кулаке.

— Значит, артельщик получает определенный процент со всех рабочих, которые застрахованы?

— Это как понимать?

— Я говорю о страховании по старости и неработоспособности. Это социальное страхование, как вы его называете. Вы должны удерживать соответствующий процент со всех застрахованных рабочих?

— Ага. Я его и вычитаю, как положено.

— Затем в качестве нанимателя вы обязаны выложить такую же сумму из своего кармана и перевести эти деньги соответствующему государственному учреждению, не так ли?

— Это уж по закону положено.

Тобин говорил бесконечно усталым голосом.

— Система совместных взносов, верно? Половину платит рабочий, половину — наниматель.

— Да, я знаю, но ведь тут сам черт ногу сломит.

В зале раздался смех, и Тобин просиял, словно прикупил в покере третью даму.

— Почему же, мистер Тобин?

— Ну, видите, гаврики-то соображают туго, а сами то туда мотаются, то сюда, я ж вам говорил, ну, они и не помнят, какие там у них номера.

— Номера страховых карточек?

— И номера не помнят, и карточки теряют. Не одно, так другое. Ну, а мне-то и подавно за всеми не углядеть.

— Но вы регулярно удерживаете страховой процент из заработной платы рабочих, мистер Тобин?

— Как закон требует.

— Но закон, кроме того, требует, чтоб вы отсылали эти деньги, куда полагается, добавив такую же сумму от себя.

— Так-то оно так, да ведь они ж номеров не знают, и мне…

— Прошу приобщить к протоколу справку, полученную от Дж. Д. Джексона, служащего в управлении по социальному страхованию,— сказал Адам.— Из нее следует, что с того момента, как система обязательного страхования была распространена на сельскохозяйственных рабочих, и по сей день от артельщика Лопни Тобина никаких взносов в управление не поступало.

Тобин молчал.

Бутчер торопливо писал новую записку.

— Далее в справке указано, что за тот же период времени от акционерного общества «Агро-Упаковщики» в управление никаких взносов за сельскохозяйственных рабочих не поступало — только очередные взносы за постоянных, давно застрахованных служащих.

Бутчер бросил через стол записку: ВИЖУ, СКАЗАЛ СЛЕПОЙ. Морган подмигнул ему не без самодовольства.

— Я полагаю, эту справку следует приобщить к протоколу, господин председатель.

— Приобщите,— сказал Андерсон.— Может быть, достоуважаемому губернатору угодно получить копию упомянутого документа?

Он с подчеркнутой предупредительностью прищурился с трибуны на своего противника.

Серые костюмы вокруг Хинмена принялись торопливо совещаться. Сам Хинмен подчеркнуто этого не замечал и по-прежнему пристально смотрел на затылок Лонни Тобина. По залу волнами прокатывался возбужденный шумок. Затем один из серых костюмов встал с места.

— Да, нам угодно получить копию, господин председатель.

К Ханту подбежал рассыльный и отнес копию по назначению.

— А теперь, мистер Тобин, оставим на время вопрос о ваших обязанностях, предусматриваемых поправкой к закону о социальном обеспечении,— продолжал Адам.— Скажите, приходилось ли вам когда-нибудь обсуждать с «Агро-Упаковщиками» вопрос, законны ваши действия или нет?

— Еще чего. Им одно надобно: чтоб картошку выкопать к сроку.— Тут грянул такой смех, что Андерсону пришлось снова пустить в ход председательский молоток.

— Но ведь вы, как артельщик, являетесь посредником, на которого «Агро-Упаковщики» перелагают свои обязанности по взиманию страховых сборов с этих рабочих.

— Может, оно и так.— В голосе Тобина слышалась безнадежная покорность судьбе.— Только мне они этого не втолковывали.

— С кем вы имеете дело у «Агро-Упаковщиков», то есть по большей части?

— С белым парнем по фамилии Дероньен. Он вроде бы ведает у них полевыми работами.

— Вы от него получаете деньги, которые должны выплачивать рабочим?

— От него.

— И Дероньен ни разу вам не говорил о социальном страховании?

— Вроде нет.

— Так что вы получаете с этого изрядный доход?

— Доход! — Тобин словно ушам своим не верил. Он негодутоще выпрямился.— А сколько я делаю для этих гавриков? И ведь толку-то от них как от козла молока.— Он скорбно покачал головой.— Человек в моем положении всегда на мели, понимаете? День прожил, и слава богу, потому что денег никогда нету, а по счетам плати, ну и все такое прочее. Сбор-то грошовый, разве ж это доход? А они даже номеров не помнят.

— Человек человеку волк, так вы это себе представляете, мистер Тобин? — спросил Андерсон вкрадчивым голосом.

— Про волков я ничего не знаю. Только мне тоже есть надобно, как и всякому другому.

— У вас будут еще вопросы, господин председатель? К удивлению Моргана, Хант не задал больше ни одного вопроса. Виктор несколько минут объяснял, какое нравственное возмущение возбуждает в нем Тобин, а тот моргал и согласно кивал головой. Остальные сенаторы тоже вопросов не задавали, и Тобина отпустили с миром. Зал радостно встрепенулся.

— Ну, теперь к делу! — довольно громко сказал Бутчер.

Хинмен подался вперед, явно намереваясь встать.

— Теперь комиссия выслушает мистера Аллена Ф. Уинстона.

Хинмен побагровел — от ярости ли, от смущения или от того и другого вместе, Морган решить не мог. За его спиной смачно выругался телеоператор. Один из серых костюмов вскочил и направился к трибуне, чуть не наступая на пятки дюжему мужчине с округлым брюшком, который смахивал на старого упаковщика из Грин-Бея, но на самом деле был профессором политических наук, а одно время и членом законодательного собрания Хинменова штата, куда его избрали главным образом вследствие скандала с кандидатом враждебной партии, обвиненного в попытке изнасиловать несовершеннолетнюю девочку.

Когда Уинстон занял свидетельское кресло, Апдайк снова потребовал, чтобы губернатора Хинмена не заставляли ждать. И снова Андерсон объяснил, что причины, по которым прежде вызываются другие свидетели, станут ясны из их показаний.

— Вы все еще член законодательного собрания? — спросил Адам.

Уинстон улыбнулся.

— Я продержался там всего один срок. В моей сфере, мистер Локлир, политикой реально занимаются те, кто на это способен, а кто не способен — тот идет в преподаватели. Вот и я теперь буду только преподавать.

В публике, состоявшей главным образом из реальных политиков, послышались иронические смешки: они-то знали, что настоящая политика не похожа на домыслы ученой братии, и мысль эта служила им опорой и защитой.

— Но пока вы являлись членом законодательного собрания, вносили вы какие-либо законопроекты?

Серый фланелевый костюм что-то втолковывал Андерсону. Он энергично жестикулировал, а Андерсон кивал с подчеркнутой учтивостью.

— Вносил, и не раз. Вносить законопроекты очень легко.— Эти слова были встречены одобрительным смехом. Уинстон льстил Вашингтону, признавая, насколько сложно и коварно главное предназначение столицы, насколько оно непостижимо для дилетанта.

— А какая судьба постигла ваши законопроекты?

— Один был утвержден.

— А остальные?

— Канули в бездну забвения,— сказал Уинстон.

Снова раздался смех, который всегда нетрудно вызвать, подшучивая над собой. Серый фланелевый костюм вернулся на свое место с видом оскорбленной добродетели.

— Что содержал в себе утвержденный законопроект? — Ничего особо революционного в нем не было. Дело касалось более строгой проверки и отбора водителей школьных автобусов.

— И законопроект этот прошел сразу?

— Ну, нет! Видите ли, в случае его утверждения немало граждан штата должны были либо лишиться работы, либо повысить свою квалификацию и тщательно следить за своим здоровьем.

— Каким же образом вы его провели?

— С помощью губернатора Хинмена, иначе он провалился бы непременно.

Адам и бровью не повел.

— Губернатор поддержал только один из всех ваших законопроектов?

— Да и то не сразу, насколько мне известно. Вначале его поддерживала лишь кучка таких же доброхотов, как я.

Уинстон нашел верный ключ к публике. Снова раздался смех. Бутчер торопливо строчил в блокноте, среди телевизионных джунглей кое-где вспыхнули красные огни. Уинстон явно пошел в гору. Пожалуй, подумал Морган, он может стать одной из тех телевизионных знаменитостей, которые завоевывают успех, посмеиваясь над собственными достижениями или принижая свои знания. Он, казалось, был создан для вечерних бесед или одной из тех дискуссий, во время которых группа остроумных людей с суховатой иронией обсуждает положение дел в стране.

— Затем в один прекрасный день меня пригласил губернатор. Признаюсь, я был удивлен, откуда он проведал про мои таланты…

Морган заметил на лице Хинмена легкое подобие улыбки.

— …Он сказал, что я произвел на него самое хорошее впечатление и он надеется, что занятие политикой мне нравится. Он хотел бы мне помочь. Мой законопроект о шоферах школьных автобусов отвечает назревшим нуждам. Это необходимо сделать, и он думает добиться, чтобы законопроект прошел.

— А что сказали вы?

— Спросил, кого ему требуется похитить. (Тут даже Андерсон улыбнулся.) Но он ответил, что дело совсем в другом. Законопроектов накопилось множество, лидеры хотят расчистить завал до конца сессии, и по некоторым соображениям губернатор на этот раз предпочел бы пойти им навстречу. Однако все они опасаются, как бы представители меньшинства, а может быть, и кое-кто из их собственной партии не воспользовались неразберихой, которая неизбежна, когда в последнюю минуту рассматривается сразу целый ряд законопроектов, и под шумок не протащили бы что-нибудь нежелательное. Вот они и хотят сбросить балласт.

— И в том числе остальные ваши законопроекты?

— В том числе сотни, если не тысячи других законопроектов. Насколько мне известно, так делается довольно часто. И я был согласен с губернатором, что законопроект о шоферах гораздо важнее остальных моих предложений.

Адам заглянул в свои бумаги, шепнул что-то Андерсону, а потом спросил:

— Профессор, не могли бы вы сообщить содержание других ваших законопроектов?

Язвительные выпады Уинстона как будто не забавляли Адама. Морган знал, что Адам неспособен пренебрежительно посмеиваться над образованием и над возможностями, которые оно открывает. Смеется над ними только тот, кто сам ими обладает.

— Да всякий либеральный вздор! Реформы. Как я полагаю, неосуществимые. Вроде бесплатного обучения в колледжах штата.

— А было что-нибудь о сезонных рабочих?

— Только один законопроект. Он обязал бы тех нанимателей, у которых одновременно работает более пяти рабочих, обеспечивать минимум пятьдесят квадратных футов жилой площади на человека. Мне это требование не казалось столь уж похожим на коммунистические идеи. В конце-то концов пятьдесят квадратных футов — это немногим больше, чем бильярдный стол.

— А почему вас заинтересовали условия труда сезонных рабочих?

— Видите ли, в мою часть штата они приезжают собирать яблоки и живут, как собаки. А вернее, много хуже собак. Мне хотелось что-то сделать, и это было вполне подходящим для начала.

— Скажите, губернатор Хинмен обсуждал с вами этот ваш законопроект? В тот день?

— Мы с губернатором обсудили несколько моих законопроектов, в том числе и этот. Помнится, я заговорил о нем, потому что считал его весьма важным. Но губернатор сказал, что сможет провести только законопроект о шоферах, и у меня не было выбора.

— Есть у вас вопросы, господин председатель?

— Мне просто хотелось бы сказать профессору Уинстону, что я предпочел бы не иметь его соперником на выборах в моем штате.

Виктор неодобрительно поморщился при этой неуместной шутке, но вопросов задавать не стал, и Апдайк промолчал тоже. Сенатор от Доминиканской республики добродушно поинтересовался, не согласится ли тот, кто писал Уинстону его речи, оказывать такую же услугу членам другой партии. Баварские щеки Оффенбаха тряслись от подавленного смеха, но вопросов у него не было.

Уинстон сошел с трибуны и нырнул в море улыбающихся лиц, которые заполняли зал,— он сделал все, что мог. Бутчер бросил записку: С ХИНМЕНА СНЯЛИ ШТАНЫ. Морган ответил: НО ОН РВЕТСЯ В БОЙ. Правда, ему казалось, что Хинмен выглядит не столь уверенно и властно, как в первые минуты, но перемена не была явной или очевидной, и это могло ему просто почудиться. Сидя среди серых костюмов, забаррикадированный их папками, Хинмен уже не казался внушительным. Внезапно Морган осознал, что Хинмен даже ниже среднего роста, хотя он производил на людей такое впечатление, что обычно этого не замечали. Уж не залезает ли он на скамеечку, когда произносит речь?

— Комиссия вызывает Эрби Каллена из Иммокели, штат Флорида.

По залу прокатился громкий ропот разочарования, и серый костюм, подходивший к Андерсону, что-то сердито сказал Хинмену. Хинмен покачал головой. Губы его были плотно сжаты. Он не позволил вторично захватпть себя врасплох. Апдайк, не спускавший с него глаз, тоже сдержался.

Эрби Каллен, пожилой негр, работавший среди сезонников с самого детства, безучастным голосом рассказал, как год назад Лопни Тобин завербовал его для полевых работ и он поехал на Север в старом школьном автобусе, который Лопни Тобин сам вел. Под конец они работали на полях «Агро-Упаковщиков». Отвечая на вопросы Адама, Каллен подтвердил, что да, Тобин вроде бы вычитал страховые взносы из его платы. А посылал ли Тобин деньги правительству, он не знает. Да, сэр, Тобин платил ему восемьдесят центов за час, как положено. Но кроме страхового взноса, Тобин вычитал еще по двенадцати центов за час. Зачем, этого он не знает, все артельщики вычитают столько же, а то и больше. Может, просто за то, что обеспечивают работу, берут вроде бы комиссионные? Может, и так.

Нелегко, конечно, ведь за постель и еду платить-то все равно надо. Ну, за постель он платил Тобину, то бишь Тобин сам вычитал. Точно он не помнит; но, кажись, три доллара в неделю за койку в общежитии, три доллара за одеяло и еще отдельно за керосин, если наступали холода. Трудно все упомнить-то. Нет, сэр, жетонов он не давал никаких. Этого и в помине не было. Ну, и еда. Тобин и за нее вычитал деньги, потому что он в лагере держит столовую, а больше поесть и вовсе негде. За еду набегает двенадцать-тринадцать долларов в неделю, это уж как когда. Сколько, стало быть, человек съест или выпьет. Питья никакого к обеду не полагается, за него платишь отдельно. Двадцать пять центов бутылочка лимонада.

— А вино? — спросил Адам. — Разве в лагере не бывало вина?

— Бывало иной раз.

— И почем?

— Ну, доллар за пинту, если деньги на бочку, а нет, так Тобин приписывал доллар с четвертью к тем деньгам, что за еду шли, и вычитал все разом. Да, сэр, в городе вино стоит пятьдесят центов, да только как до него добраться, до городато?

— Но вы получали наличные, мистер Каллен?

— Ну, когда Тобин свое вычтет, получали. Я ж говорю, он жетонов никаких не давал, но всегда знал, сколько с тебя положено.

— Он производил все вычеты — за еду, постель, страховку и все прочее, и отдавал вам, что осталось?

— Только мало чего оставалось-то.

— А когда вам пришла пора вернуться в Иммокели, мистер Каллен, как вы туда добрались?

— Тобин отвез на автобусе.

Адам кивнул, как будто уже знал это.

— И сколько он берет за обратный провоз?

— В прошлом году взял двадцать пять долларов.

У Апдайка вопросов не было, но Виктор снова использовал бесплатное телевизионное время, чтобы лишний раз обличить зло. Метал он громы и молнии вполне пристойно, но большинство присутствующих уже столько раз его слышало, что в публике начались громкие разговоры, и Хант вновь должен был Пустить в ход молоток.

Оффенбах, всколыхнувшись, подался вперед дюйма на два и спросил:

— Не можете ли вы… э-э… объяснить комиссии… э-э… почему вы позволяете этому Тобину… э-э… так с вами поступать?

— Работать-то надо,— сказал Каллен.— И есть надо. Так что ж я могу поделать?

— Гм… ммм.— Оффенбах откинулся назад, словно собираясь обдумать ответ свидетеля.

— Комиссия намерена выслушать мистера Леона Дероньена.

Морган заметил, что Хинмен на этот раз уже явно не ждал, что его вызовут. Он принял чуть более небрежный, невозмутимый вид, хотя серые костюмы открыто негодовали, и Морган подумал, не слишком ли Андерсон затягивает ожидание.

Дероньен оказался сухощавым угрюмым человеком в костюме, пиджак и брюки которого были ему чуть коротковаты. Нет, он ничего не знает о том, переводил ли Тобин страховой сбор управлению. Это обязанность Тобина. Нет, лагерем ведал Тобин, так уж принято. Артельщики всегда ведают лагерем, обеспечивают еду и питье. Дома действительно принадлежат «Агро-Упаковщикам», но после приезда рабочих лагерь поступает в распоряжение Тобина и расходы лежат на нем. Все это входит в обязанности Тобина, такова система. Он обеспечивает рабочую силу, «Агро-Упаковщики» платят ему за это, а больше Дероньен ничего не знает. Остальное его не касается. Конечно, губернатор Хинмен и другие владельцы тоже ничего про это не знают. Они тут совсем ни при чем.

— Скажите, пожалуйста, в лагерных домиках и в общежитиях для одиноких мужчин какая площадь приходится на человека? — спросил Адам.

— Почем я знаю?

— Вы передали нашему уполномоченному планы, по которым строились эти общежития. Они с тех пор перестраивались?

— Нет. Только крыши подлатывали да еще вставляли стекла. Рабочие всегда бьют стекла.

— Выходит, площадь комнат в этих общежитиях по-прежнему составляет примерно пятьсот квадратных футов?

— Столько, сколько на плане указано.

— И живут там в сезон человек двадцать пять? Сколько же это выходит на человека, мистер Дероньен?

— У меня нет карандаша.

— По двадцать квадратных футов на человека,— сказал Адам.— Подсчитать это вы могли бы и без карандаша, мистер Дероньен. А насколько двадцать футов меньше пятидесяти? Вот вам карандаш.

— На тридцать.

Дероньен даже не посмотрел на карандаш, который протянул ему Адам.

— Совершенно верно, на тридцать. И еще одно. Эрби Каллен сказал, что «Агро-Упаковщики» в прошлом году платили ему по восемьдесят центов за час. А сколько в среднем платили на соседних фермах?

— Примерно столько же, я думаю. Вернее всего, так оно и есть.

— Но точно вы не знаете?

— Мы платили по восемьдесят. Это я знаю.

— Странно. Согласно данным бюро по найму рабочей силы этого штата — вот справка для протокола, господин председатель,— в прошлом году средняя почасовая заработная плата в этом районе равнялась одному доллару. Как же вы набирали рабочих всего за восемьдесят центов?

— Не знаю, сколько там в среднем. Артельщик привез рабочих. Мы предложили восемьдесят центов, они согласились. Я еще подумал, что они, наверно, столько и не ждали, до того они обрадовались.

И вновь у Ханта вопросов не было. Вопросы были только у Апдайка, который принялся допытываться у Дероньена о заработной плате, словно желал выведать какой-то полезный секрет, а затем вновь заставил Дероньена категорически заявить, что порядки, принятые «Агро-Упаковщиками», Хинмену даже приблизительно известны не были.

Когда Дероньен сошел со свидетельского места, Андерсон сказал:

— А теперь комиссия охотно выслушает губернатора Хинмена.

— Но от прессы зависит далеко не все,— продолжал Данн.— Вы могли бы раздумывать, трудиться хоть до седьмого пота, но не вышиби Андерсон Хинмена с ринга, не вышло бы ровно ничего. Ему это было нужно для себя же, и должен сказать, справился он с делом отлично. В тот день я просто прилип к телевизору, и меня поражало, как Хинмен не понимал, что вся суть вовсе не в юридической его правоте. Он так и не понял, что телевизионные камеры превращали расследование в дискуссию. И важны были не факты, а умение держаться.

— Хант на это и рассчитывал,— ответил Морган.— С самого начала.— Он указал на боковую частную дорогу.— Вон туда. Осталось не больше мили.

Едва была названа фамилия Хинмена, шушуканье в зале стихло. Хинмен не пошевелился. Серый костюм, подходивший к Андерсону, вскочил, хмурый, как грозовая туча.

— Господин председатель, я — Гарольд Б. Ф. Огден и в этой беспрецедентной ситуации представляю доверенных лиц, которым поручено управлять имуществом губернатора Хинмена. Учитывая некорректность комиссии, которая вызвала других свидетелей прежде губернатора Хинмена, прибывшего сюда, невзирая на важные и срочные дела, а также учитывая, что до полудня времени остается совсем немного, я предложил бы, чтобы комиссия сделала перерыв и выслушала губернатора во второй половине дня.

Хинмен никогда не был членом конгресса, иначе он не позволил бы своему юристу бросить упрек в адрес всей комиссии. Морган не сомневался, что в случае, если это ходатайство поставят на голосование, все члены комиссии единодушно поддержат Ханта, даже Апдайк. Как бы они ни расходились в важнейших вопросах, их объединяла общая цель: не допустить, чтобы кто-либо ставил под сомнение их права и то, каким образом они эти права используют. Если бы Огден ограничился нападками на одного председателя, он мог бы добиться своего. Но теперь Андерсон приобрел твердую почву под ногами — он знал, что в случае необходимости может рассчитывать на поддержку всей комиссии.

— Мы выслушаем губернатора в любую минуту, когда он пожелает отвечать,— сказал Андерсон.— Но мне кажется, поскольку время его столь драгоценно, вряд ли есть смысл прерывать расследование.

— Но будет чрезвычайно неудобно, если ему придется прервать свои показания, когда настанет час обеда.

— Мы не станем его прерывать, мистер Огберн. Ведь вряд ли…

— Не Огберн, а Огден.

— Огден. Ведь вряд ли губернатору потребуется на его показания весь день, не так ли?

— Конечно, нет, но…

— Само собой разумеется,— сказал Андерсон,— если после всего, что здесь говорилось, губернатору требуется небольшая отсрочка, чтобы подготовиться к защите, мы не станем его торопить.

— Господин председатель! — сказал Апдайк.— Я считаю нужным возразить. Мне кажется, что мистер Огден имел в виду совсем не это.

— Безусловно! — сказал Огден.— Господин председатель, здесь не суд, и губернатор Хинмен отнюдь не готовится к какой-либо «защите». В качестве его представителя я должен сказать, что все утро мы выслушивали весьма прискорбную мешанину из всяческих инсинуаций и предположений и не услышали ни единого факта, который имел бы хоть отдаленное отношение к губернатору.

— Ну, ведь его же не вызвали сюда повесткой. Он… мистер Когден…

— Огден, господин председатель.

— Прошу прощения, мистер Огден. Губернатор находится здесь по доброй воле, вот что я хотел сказать. Комиссия далеко не закончила свою работу. Нас ждут другие свидетели, которые также оставили важные и срочные дела. Если губернатора застигли врасплох факты, которые тут выяснились, и ему нужен час-другой, чтобы подготовить защиту, мы ничего не имеем против. И мы будем здесь, когда…

Тут Хинмен встал, и конец андерсоновской фразы утонул в возбужденном гуле. Бутчер бросил Моргану очередную записку: ПРОНЯЛО. Хант безошибочно сыграл на слабости Хинмена. Хинмен с его высокомерием и властностью не мог снести даже намека на то, будто его захватили врасплох, смутили или вынудили готовить «защиту». Он намеревался растоптать Андерсона, презрительно опровергнуть обвинения и гордо удалиться, оставив последнее слово за собой. Этого от него ждали все. Более того, этого ждал от себя он сам. Попытка отложить показания выдавала обиженное намерение сквитаться с Андерсоном за его тактику, вынудившую Хинмена ждать. Но теперь Хинмен оказался в невыгодном положении, и он это понял.

Огден с недоумением смотрел, как Хинмен надменно прошел мимо него и направился к свидетельскому месту. Растерянно сжимая папку, Огден поспешил следом и сел возле губернатора. Морган и остальные репортеры видели теперь только прямую спину Хинмена, который, не дожидаясь вопросов Андерсона или Адама, быстро, ледяным, пренебрежительным тоном назвал свое имя и должность.

— Ну что ж, мы рады видеть вас здесь, губернатор.

Выговор Андерсона стал чуть более южным, его непокорные волосы — чуть более растрепанными.

Две телевизионные компании вели прямые передачи из зала, и Моргану представилось, как по всей Америке домашние хозяйки сейчас щурятся на экраны поверх гладильных досок. Перед Хинменом сновали, ругались и щелкали камерами фоторепортеры, а Хант Андерсон терпеливо ждал.

— Я хотел бы предложить следующее, мистер Огдилл,— сказал наконец Андерсон. — Пусть губернатор говорит, что и как найдет нужным, а если комиссии что-либо останется неясным, мы зададим вопросы, когда он кончит, а может быть, по ходу дела, если это будет больше отвечать интересам расследования.

Огден, подняв брови, посмотрел на Хинмена, но Хинмен словно перестал его замечать.

— Господин председатель, — произнес Хинмен таким ледяным голосом, что он, казалось, близился к абсолютному нулю,— выслушав то, что здесь говорилось сегодня утром, я склонен был промолчать и покинуть зал, зная, что у американского народа достанет ума и справедливости расценить происходящее здесь как возмутительную попытку ради неблаговидных политических целей замарать меня, используя алчность и, возможно, преступные махинации того… того лица, которое назвалось артельщиком, а также скверные условия, по-видимому, созданные им в рабочем лагере, принадлежащем акционерному обществу «Агро-Упаковщики». Да, я предпочел бы просто уйти, однако я все-таки скажу следующее. Хотя я действительно приобрел акции «Агро-Упаковщиков», акции эти, как и все остальные мои финансовые дела, переданы в ведение доверенных лиц на весь срок моего пребывания на политическом посту, а потому я не имею никаких сведений и ничего не знаю о той деятельности, расследованием которой занималась эта комиссия. А теперь, господин председатель, разрешите пожелать вам все-го доброго.

Он встал так порывисто, словно невидимая рука дернула за веревочки, прикрепленные к его плечам. Огден тоже вскочил, хотя далеко не так ловко. Но они не успели сделать и шагу, как Андерсон сказал, словно ни в чем не бывало:

— Благодарю вас, губернатор. Я думаю, вас не затруднит ответить на вопросы, которые хотели бы задать вам члены комиссии, и я не сомневаюсь, что вы пожелаете выслушать показания свидетелей, которых нам еще предстоит вызвать сегодня.

— Ни ваши вопросы, ни все эти показания, господин председатель, меня не интересуют.

Хинмен отвернулся, давая понять, что терпение его иссякло.

В зале стояла мертвая тишина. Жена бывшего президента впилась взглядом в Хипмепа. Красноглазые телевизионные камеры жадно следили за происходящим.

— Что же, губернатор, вы не приносили присяги и, как я уже объяснил вашему защитнику, вас не вызывали повесткой. И я не сомневаюсь, что наша комиссия не сочтет возможным вызвать повесткой губернатора штата, даже если он предпочтет отмалчиваться.

Чем подробнее Андерсон объяснял, что принудить Хинмена давать показания он не может, тем яснее становилось, что Хинмену лучше дать эти показания добровольно, а не создавать впечатление, будто он предпочел уклоняться, воспользовавшись формальными предлогами и юридическими зацепками.

— Но я считаю себя обязанным поставить вас в известность, что показания, которые нам предстоит услышать позднее, могут вызвать серьезные сомнения относительно степени вашей причастности к этому делу, а также и относительно вашего недавнего заявления, будто «у вас нет никаких сведений и вы ничего не знаете» относительно предмета проводимого здесь расследования.

В зале поднялся шум, и Андерсон легонько стукнул молотком.

— Господин председатель, я решительно возражаю,— снова заявил Апдайк.— Губернатор Хинмен сделал полное и исчерпывающее заявление, по поводу которого я могу выразить только величайшее удовлетворение. И я не вижу более оснований злоупотреблять его временем.

Однако беда заключалась в том, что заявление Хинмена, как понимали все, не было ни полным, ни исчерпывающим, а потому вывод Апдайка явно повисал в пустоте.

Аристократ Виктор выбрал именно эту минуту, чтобы вмешаться.

— Наша комиссия,— произнес он своим неизмепно назидательным тоном,— обязана всегда помнить о презумпции невиновности.

Морган сразу понял, что эти слова глубоко уязвили Андерсона. Андерсон прекрасно знал разницу между сенатской комиссией и судом, но его идеальное представление о себе не допускало мысли о том, что он злоупотребляет своим положением и нарушает права свидетеля.

— Никаких выводов здесь не делалось,— сказал Андерсон.— Позволю себе напомнить моему достоуважаемому коллеге, что губернатору Хинмену я рекомендовал ответить на вопросы как раз для того, чтобы он рассеял, если это возможно, возникшие серьезные недоумения.

Огден вызывающе швырнул папку на стол.

— Выводы председателя представляются мне совершенно ясными,— сказал он.— Учитывая его собственные политические цели и учитывая также высокие обязанности, возложенные на губерпатора Хинмена, я считаю, что трудно придумать нечто более возмутительное и беспринципное, нежели то, чему я был тут свидетелем. И я требую…

— Ну, нет.

Ледяной голос Хинмена оборвал эту тираду, и в горле Огдена словно закрылся кран. Хинмен снова сел, такой же надменно невозмутимый, как раньше.

— Задавайте ваши вопросы, господин председатель.

Эти слова прозвучали так, словно Хинмена принуждали присутствовать при каком-то непристойном обряде. Ледяной голос не дрогнул, не утратил уверенности.

Нервы у Хинмена были железные. К этому времени он уже должен был понять, что играет на руку Андерсону и по андерсоновским правилам; он убедился, что пренебрежение оказалось бессильным перед лицом противника, а показания предыдущих свидетелей не оставляли сомнений, что Андерсону известно очень многое о его связи с «Агро-Упаковщиками». Тем не менее Хинмен заставил замолчать своего адвоката, презрительно отверг юридические лазейки, которыми мог бы воспользоваться, и теперь, не стерпев выпадов Андерсона, сидел на свидетельском месте, но оставался все таким же самоуверенным, спокойным, высокомерным. Это объяснялось той же причиной, по какой он попал в двусмысленное положение из-за «Агро-Упаковщиков», а теперь явился сюда: он просто не допускал мысли, что его действия могут быть поставлены под сомнение и найдется противник, который в конечном счете возьмет над ним верх. Слишком долго ему сопутствовал успех, он давно уверовал в свою счастливую звезду. А потому он не желал отступать ни на шаг и в определенном смысле загнал Андерсона в угол точно так же, как Андерсон загнал его. Схватка предстояла не на жизнь, а на смерть, и к тому же, подумал Морган, с применением любых приемов.

— Мне хотелось бы сначала уточнить кое-какие весьма существенные факты. Миссис Джонелла Эверетт показала, что вы стали совладельцем «Агро-Упаковщиков» восемь лет тому назад. Это правильно?

— Насколько я помню, да.

— Почему вы так старались сохранить это обстоятельство в тайне?

— Я вижу, господин председатель, что вы многому научились у вашего коллеги сенатора Маккарти.

По залу прошелестел шумок. Андерсон покраснел.

— А что касается упомянутого обстоятельства,— продолжал Хинмен,— то да будет вам известно, что никакой тайны я из этого обстоятельства не делал.

— Но вы зачислили свою личную секретаршу на ответственную должность в акционерном обществе?

— Исключительно для удобства. Это общераспространенная практика.

— Но разве не установлено, что ваши сельскохозяйственные интересы сохранялись в тайне, не стали достоянием гласности?

— Я не искал гласности. Но и ничего не скрывал.

— Неужели, губернатор, вы намерены всерьез отрицать, что, если бы широкая публика узнала, насколько широко использует труд сезонных рабочих акционерное общество, совладельцем которого являетесь вы, тяжелейшие условия жизни и труда этих рабочих переросли бы в политическую проблему?

— Этот вопрос крайне запутан, господин председатель. Во время приобретения акций я еще не посвятил себя политике. И, безусловно, в политических проблемах я смыслю намного меньше вашего.

— Но ведь вы уже тогда предполагали посвятить себя политике?

— Возможно. Однако я отвергаю вашу инсинуацию и повторяю, что заключил лишь обычную торговую сделку.

— Но подобное помещение капитала несколько странно для юриста, не правда ли?

— Вовсе нет. Хорошая доходная ферма продавалась по умеренной цене. Я организовал акционерное общество и стал его совладельцем исключительно по названной мною причине.

— За пять лет до того, как стали губернатором?

— Да. Я вступил на губернаторский пост три года назад, господин председатель, и тогда же акции «Агро-Упаковщиков» вместе со всеми другими моими имущественными интересами были переданы на хранение доверенным лицам.

Хинмен с дотошностью юриста начал объяснять суть этой передачи, подчеркивая, что для него не только абсолютно невозможно влиять на стоимость принадлежащих ему акций, но он даже не знает, владельцем каких именно акций является в настоящий момент.

— Собственно говоря, я могу только предполагать, что доверенные лица не продали моей доли в «Агро-Упаковщиках», поскольку они в полном праве сделать это, если сочтут нужным. У меня нет ни малейшего представления о том, какова теперь стоимость этой доли, если она вообще чего-нибудь стоит.

— Значит, возможно, вы полагали, что она давно продана, когда рекомендовали депутату Уинстону взять назад его законопроект об улучшении жилищных условий сезонных рабочих?

— Уух! — довольно громко воскликнул кто-то напротив Моргана за столом для прессы.— Это удар ниже пояса.

— Может быть, и ниже,— сказал Андерсон в тот же день, когда поздним вечером зашел выпить к Моргану, в новый дом, который Морган недавно купил на Кливленд-авеню.— Если судить по нормам судебной процедуры или обычных разбирательств. Но мы были не в суде, и разбирательство велось не обычное. Куда ни бей человека вроде Хинмена, все выходит достаточно высоко, а я считал, что всей стране необходимо показать, что он за человек, еще до того, как мы изберем его президентом. И если ради этого мне пришлось встряхнуть его так, что он потерял над собой контроль, так ведь другого выхода у меня не было.

Морган прищурился на свой уже почти пустой бокал.

— Иными словами, цель оправдывает средства?

— По-моему, тут средства делают цель осуществимой. Вот что я считал главным и продолжаю считать теперь.

Морган допивал не то третий, не то четвертый бокал и позволил себе зайти дальше,чем предполагал:

— Но в чем заключается цель? Вышибить Хинмена из Белого дома или самому туда попасть?

Андерсон отодвинул бокал и поднялся с места.

— Уж от кого другого, но от вас я этого не ожидал.

— Простите.— Морган тоже поднялся.— Я просто хотел сказать, что иногда бывает нелегко разобраться в собственных побуждениях. И порой они кажутся принципами.

В этом Морган смыслил: он по опыту знал, как человек умеет себя обманывать.

— А, черт! — сказал Андерсон.— Не моя вина, если то, чем можно сокрушить Хинмена, одновременно работает на меня. Я должен действовать последовательно. Так, как считаю правильным. И вообще этот прожженный негодяй живуч, как кошка.

Морган вышел проводить Андерсона. Ночь была прохладная и тихая. В небе белел озаренный прожекторами шпиль собора, вдалеке слышался шум движения по Коннектикут-авеню. Дом у них за спиной был погружен в темноту: Энн где-то в гостях, малыш Ричи спит, и лампа горит только внизу, в кабинете Моргана, освещая невероятный беспорядок.

— А вы наотмашь не бьете?

Андерсон остановился и посмотрел на Моргана с высоты своего роста.

— Случается. И, может быть, не так уж редко.

— Мне ведь сегодня все это было не очень-то приятно.

— Делать то, что считаешь своим долгом, редко бывает приятно.

— Особенно если где-то шевелится сомнение в том, действительно ли это нужно,— сказал Андерсон.— И сомнения надо отбросить.

В тот день он отбросил все сомнения, но и Хинмен не отступил ни на шаг. Он выждал почти полминуты, холодно глядя на Андерсона, и лишь потом ответил:

— Я ничего не полагал. Мне не было известно, что член законодательного собрания Уинстон внес такой проект, и узнал я о нем, только когда побеседовал с ним, как он вам сообщил. Он тогда специально на нем не останавливался. И никакому рассмотрению этот проект подвергнут не был, во всяком случае я об этом ничего не знал. В наше законодательное собрание каждый год формы ради вносятся тысячи проектов, которым не дают никакого хода. У меня была договоренность с влиятельными членами законодательного собрания. И я просто попросил депутата Уинстона помочь мне сократить повестку, что он и сделал.

Андерсон спросил недоверчиво:

— Вы только от него услышали про законопроект, который вынудил бы вас увеличить жилую площадь на каждого сезонника в лагере «Агро-Упаковщиков» более чем вдвое, что обошлось бы вам не в одну тысячу долларов? Я уж не говорю о том, во что он обошелся бы всем владельцам ферм в вашем штате.

— Я,— сказал Хинмен,— не слежу за всеми пустячными предложениями, которые вносят никому не известные члены законодательного собрания.

Эти вопросы и ответы содержали всю суть андерсоновской тактики и зачатки хинменовского крушения. Морган прекрасно знал, что у Андерсона с Локлиром не было никаких доказательств, которые подтвердили бы, что Хинмен предпринял тщательно рассчитанный маневр, дабы покончить с законопроектом Уинстона, который можно было бы положить под сукно тысячами других способов — ведь в законодательных собраниях штатов порядка не бывает никогда. Однако после всех показаний о тяжелом положении сезонных рабочих и их эксплуатации та презрительность, с какой Хинмен заявил, что он не имел ни малейшего понятия о порядках, существовавших у «Агро-Упатсовщиков», могла ему только повредить. И ему ни в коем случае не следовало называть законопроект Уинстона «пустячным предложением», не говоря уж о том, что упоминание о самом Уинстоне было недопустимой неделикатностью.

Андерсон воспользовался этим промахом.

— Ну, а что же важные законопроекты, губернатор? Сами вы предложили какую-либо программу помощи сезонным рабочим, которая могла бы пройти и улучшила бы условия их жизни и труда?

— В нашем штате эта проблема не относится к числу первостепенных.

— Однако в разгар сезона на ваших полях и в ваших садах трудятся свыше четырнадцати тысяч сезонников. Или, быть может, в вашем штате есть еще четырнадцать тысяч человек, живущих в еще более тяжелых условиях?

— В подавляющем большинстве они, разумеется, не принадлежат к числу наших граждан и наших налогоплательщиков. Однако, господин председатель, комиссия может быть уверена, что мои советники, устанавливающие первоочередность тех или иных проблем, и составители программ дадут мне все необходимые рекомендации, когда в них возникнет необходимость, и рекомендации эти будут учтены в соответствии с возможностями нашего штата.

— Хотел бы я, чтобы все было столь просто,— сказал Андерсон.— Должны ли мы сделать вывод, что ваш опыт с «Агро-упаковщиками» не подсказал вам самому никаких соображений относительно этой проблемы?

— Я никогда не имел хотя бы малейшего отношения к непосредственному руководству этим акционерным обществом, господин председатель. Я хотел бы, кроме того, напомнить следующее.— Хинмен говорил невозмутимо и уверенно, точно на пресс-конференции.— Хотя некоторые из дававшихся здесь показаний указывают на возможность незаконного злоупотребления вычетами на социальное страхование, федеральный закон, распространивший это страхование на сельскохозяйственных рабочих, вступил в силу два года назад, то есть через год после того, как мои акции «Агро-Упаковщиков» были переданы на хранение доверенным лицам, и к тому же это акционерное общество, как явствует из ваших же материалов, в прямом смысле нанимателем вообще не являлось.

— Значит, вы и в этом отношении чисты?

— Я «чист», как вы выразились, во всех отношениях, господин председатель. И даже вам должно быть ясно, что вопрос о социальном страховании меня никак не касается:

— В течение тех пяти лет, когда вы были совладельцем «Агро-Упаковщиков», но еще не стали губернатором,— сказал Андерсон, словно не слыша возражений Хинмена,— вы посещали эту ферму?

— Изредка.

— А лагеря сезонников?

— Насколько мне помнится, да. Но никаких подробностей я не припоминаю.

— И какое впечатление они на вас произвели?

— Само собой разумеется, господин председатель, в подобных местах как-то не ждешь увидеть особую роскошь и комфорт. Я вовсе не принадлежу к тем, кто считает, что люди вроде сезонных рабочих вообще не умеют бережно обращаться с вещами или как-то улучшить свое положение. Но они постоянно странствуют, и это может привести к… э… к безответственности, и, я полагаю, фермерам приходится это учитывать при обеспечении их жильем.

— Пусть так, но я спросил, какое впечатление произвели на вас лагеря для рабочих акционерного общества «Агро-Упаковщиков».

— По-моему, они были ничем не хуже любых других в тех краях.

— Сколько там приходилось квадратных футов на человека?

— Я протестую! — выкрикнул Огден, словно только и ждал случая вмешаться и отработать свой гонорар.— Этот вопрос пристрастен, не относится к делу и создает превратное…

— Вопрос снят. А было ли вам известно, губернатор, что лагерь находится в ведении артельщика?

— Я знал, что такая практика существует. Но, как я уже говорил, никакого отношения к непосредственному управлению «Агро-Упаковщиками» я не имел.

— Следовательно, губернатор, ваша позиция, как она вам представляется, может быть изложена следующим образом. Когда вы купили эту ферму и постарались не предавать этот факт гласности, вами руководили не политические, а чисто деловые соображения. Когда вы стали губернатором, вы не знали, что мистер Уинстон предложил законопроект, предусматривающий улучшение жилищных условий сезонных рабочих. Вы не несете никакой ответственности за то, что он не был проведен, и уж тем более за то, что его не поддержали. Закон о социальном страховании был изменен после того, как вы передали свои акции на хранение, а потому вы и за это не несете никакой ответственности, хотя людей, которые работают на ваше акционерное общество, систематически лишают обманным путем их права на страхование. Что касается лагерей, ими ведали артельщики, и лагеря «Агро-Упаковщиков» ничем не хуже других. И тут также нет никаких затруднений. Но даже если бы они возникли, вас это не касается. Такова ваша позиция, губернатор?

Хинмен к этому времени, несомненно, уже почувствовал, что взял неверный тон, но он не случайно добился столь высокого государственного поста. Спокойно, собранно он перешел в наступление.

— Что ж, господин председатель, если бы я сейчас сидел в вашем кресле, а вы — в моем, то, вероятно, я охарактеризовал бы положение именно так. Если бы я стремился погубить кого-нибудь ради собственных политических целей, возможно, я избрал бы именно этот способ. Если бы я хотел очернить кого-то, я, бесспорно, не сумел бы найти тактики лучше вашей. Если бы я лелеял честолюбивые замыслы вроде тех, которые, по слухам, вынашиваете вы, то, возможно, пустил бы в ход методы, к которым вы прибегли. Однако ни одно из этих «если» не соответствует истине, господин председатель, а потому я сформулировал бы свою позицию иначе: я нахожу, что ваши обвинения абсолютно безосновательны, безответственны и выдвинуты в политических целях.

В зале стояла такая тишина, что за столом для прессы было слышно, как шепотом переговариваются телевизионщики, которых в эти минуты не интересовало ничего, кроме освещения, микрофонов и камер. Бутчер покачал головой, но Морган не понял, в чем дело. Потом Морган скользнул взглядом по среднему проходу и увидел, что Кэти, сжимая в руке темные очки, резко подалась вперед — в первый раз с начала работы комиссии она утратила невозмутимый, отчужденный вид.

Много лет спустя она сказала Моргану:

— В ту самую минуту меня обуял страх, что Хант отступит. Чтобы продолжать, требовалась выдержка, железная выдержка, и я не знала, достанет ли у него силы воли — ведь Хинмен говорил именно то, что могло смутить Ханта, зачеркнуть его представление о себе, внушить ему сомнение в правильности его действий. Я знала, что такая минута рано или поздно настанет, что Хинмен скажет все это, и тогда Хант либо пойдет дальше, либо отступит. Но я не знала, пойдет ли он дальше.

— Ну что ж, губернатор, в таком случае рассмотрим еще одно обстоятельство,— сказал Андерсон.— Вы ведь слышали, как свидетель показал, что «Агро-Упаковщики» платили рабочим на двадцать центов в час меньше, чем большинство владельцев ферм в тех краях. Можете ли вы это объяснить?

— Я уже неоднократно подчеркивал, господин председатель, хотя вы, повидимому, не способны это понять, что я не имел никакого отношения к руководству акционерным обществом. Никакого, господин председатель. Я настаиваю — никакого.

— А пять лет назад, губернатор? Восемь лет назад? Когда вы еще сами распоряжались своим имуществом?

— Я и тогда не имел почти никакого отношения к руководству «Агро-Упаковщиками», а теперь и подавно.

— Вы только получаете прибыли?

— И несу убытки.

— Вам приходилось встречаться с Лопни Ф. Тобином? Хинмен отвернулся, словно увидел что-то омерзительное. Потом посмотрел прямо на Ханта и отчеканил:

— Разумеется, нет.

— Вы уверены?

— Уверен,— сказал Хинмен.— И мне крайне надоела эта манера ставить каждое мое слово под сомнение.

— Ну, я кончил. — Андерсон словно сразу утратил интерес к происходящему.— Есть у кого-нибудь вопросы?

Он огляделся по сторонам.

— Мы… э… лично я, господин председатель, — сказал Апдайк,— хотел бы выразить свою благодарность достоуважаемому губернатору за то, что он приехал сюда и с такой полнотой и откровенностью обсудил с нами все эти вопросы.

Хинмен, который уже встал, кивнул ему с каменным лицом и отвернулся. Огден, словно убедившись, что земля все-таки круглая, выпрямился во весь свой недюжинный рост и сказал:

— Повторяю, господин председатель, я нахожу то, что тут происходило, в высшей степени неприемлемым…

Удар молотка прозвучал как выстрел, и Андерсон вскочил на ноги — против обыкновения, одним стремительным рывком. Его глаза сузились, и он угрожающе подался вперед.

— А мне, по-вашему, было приятно? — произнес он тихим, сдавленным голосом, словно сквозь стиснутые зубы.— По-вашему, мне нравится все это? Слушать то, что мы слышали сегодня? Говорить то, что меня вынуждали говорить? Слышать, как мне бросают подобные упреки за то, что я пытаюсь установить истину, когда речь идет о человеческих страданиях? Я попросил бы вас помнить, мистер Огден, что перед вами — правомочная комиссия конгресса Соединенных Штатов, занимающаяся, как ей положено, выявлением фактов и подготовкой соответствующих законодательных рекомендаций. Губернатору были предоставлены все возможности сказать все, что он хотел. Без сомнения, и вы, и он сочтете это неприемлемым, однако комиссия вновь вызывает Лонни Тобина.

Хинмен резко повернулся и посмотрел на Андерсона, потом неторопливо пошел к своему месту в первом ряду. Когда Лопни Тобин молодцеватой походкой направился к свидетельскому месту, Огден, чуть понурясь, сел рядом с Хинменом.

Андерсон даже не пытался прекратить поднявшийся шум. Морган заметил, как Мертл Белл что-то возбужденно кричит своей взволнованной свите. В глубине зала Кэти, уже снова в темных очках, приняла обычную спокойную позу.

Наконец Андерсон стукнул молотком, фоторепортеры отхлынули от Тобина и Хинмена, и в зале воцарилась тишина. Вспыхивали красные глаза телекамер. Адам Локлир встал и прислонился к стене за спиной Андерсона.

— Мистер Тобин,— сказал Андерсон тем же спокойным голосом, каким задавал вопросы Хинмену,— когда вы впервые доставили рабочих «Агро-Упаковщикам»?

— Восемь лет назад, чтоб не соврать.

В зале вновь поднялся шум, и Хинмен что-то сказал Огдену. Бутчер поднял брови и нагнулся над своими заметками.

— С кем вы имели дело в первый раз?

— Да все больше с Деропьеном.

— И что же он вам сказал?

— Что он, мол, тут человек новый, и хозяева новые, и все новое, а потому им нужны новые артельщики и новые рабочие, чтоб все начать заново.

— Он хотел, чтобы вы привезли рабочих?

— Сказал, что даст мне на этом подзаработать.

— Как он намеревался это сделать, мистер Тобин?

— Приходи, говорит, завтра в это же время. Тогда будет хозяин… (Снова шум. Хинмен сидит неподвижно.) Ну, я прихожу, а Дероньен и его хозяин уже ждут, и Дероньен спрашивает, нужен ли мне контракт. А я говорю: у старины Лопни все просят рабочих, потому что со мной хлопот не бывает.

— Он вам что-нибудь предложил?

— Он говорит…

— Кто?

— Дероньен. Он говорит, ты про других забудь, мы тебе станем платить пять центов за каждый час, который твои артельные у нас проработают, и ты в декабре увезешь отсюда кучу денег. Тут я говорю: это как же выйдет? А он говорит, для этого моим рабочим надо платить меньше, чем он заплатил бы кому другому. Ну, в тот год в ихних местах платили по семьдесят пять центов за час, а Дероньен тем, кого я привез, платил по пятьдесят пять,

— Значит, Дероньен платил вам по пять центов за час и при этом экономил на заработной плате по пятнадцать центов за час?

— Для всех получилось выгодно, — сказал Тобин. — Я туда каждое лето возил рабочих на тех же условиях. Ну и, конечно, расценки поднялись.

Морган дернул ногой, и все в зале услышали, как его подошва шаркнула по полу. От прожекторов становилось жарко и душно. Адам Локлир подвинулся, чтобы лучше видеть свидетеля, и это легкое движение привлекло к нему все взгляды.

— Мистер Тобин,— Андерсон полистал бумаги,— вы сказали, что хозяин Дероньена присутствовал при заключении с ним той сделки восемь лет назад?

— Рядом стоял. Дероньен ему говорит: «Мы так не только деньги сбережем, Тобин позаботится, чтобы мы получали хороших рабочих».

— А что ответил хозяин Дероньена?

— Да вроде ничего не ответил.

— Теперь, через восемь лет, мистер Тобин, вы могли бы узнать в лицо хозяина Дероньена?

— Я редко кого забываю.

— Он сейчас здесь? Хозяин Дероньена?

Тобин повернулся и указал прямо на Хинмена:

— Вон он. Вон тот малый.

Хинмен встал, и в самом дальнем конце зала было слышно, как скрипнул его стул. Словно по сигналу, Огден и остальные серые костюмы разом вскочили, хватая свои папки и пальто. Все глаза впились в них. Никто из публики не шелохнулся, только жадные камеры поворачивались туда и сюда.

— Господин председатель,— Хинмен смотрел прямо на Андерсона, и его голос оставался по-прежнему твердым и холодным как лед,— это нагромождение лжи и обмана, и больше я не желаю иметь к нему никакого касательства. Имею честь.

Он пошел к дверям, и серые костюмы двинулись следом за ним, но тут тишину, как удар хлыста, рассек голос Андерсона:

— Губернатор, хотите ли вы что-либо ответить опознавшему вас свидетелю?

Хинмен остановился, повернулся на каблуках, свирепо посмотрел на Андерсона, потом перевел взгляд на Лонни Тобина, который все еще сидел, полуоборотясь к залу.

— Можете выбирать! — четко и раздельно сказал Хинмен. Потом словно поперхнулся и бросил злобно: — Между моим словом… и воспоминаниями восьмилетней давности этого… этого цветного.

Морган взглянул на Виктора. Тот опешил от изумления и брезгливо сморщился — Хинмен лишился поддержки Виктора. После этих коротких слов Хинмен потевял все. Морган смотрел, как Хинмен твердой походкой идет к двери. Огден и серые костюмы послушно шли за ним. Их каблуки стучали воинственно, вызывающе.

— Занесите в протокол,— голос Андерсона был усталым, угасшим, почти обиженным,— что свидетель Лопни Тобин в ответ на вопрос председателя указал на губернатора Хинмена.

Морган перехватил взгляд Адама Локлира и вопросительно поднял брови. Адам устало ползал плечами, и Морган не понял, что это может означать.

Кто-то распахнул широкие двери. Засверкали вспышки фоторепортеров. Хинмен неторопливо, с достоинством вышел из зала, ни разу не оглянувшись. И сразу же тишины в зале как не бывало. Повсюду зазвучали взволнованные голоса. Серые костюмы один за другим выходили вслед за Хинменом, и шум рос, становился оглушительным.

Андерсон застучал молотком, и фоторепортеры повернулись к нему. Адам Локлир исчез. Публика повалила из зала, и у дверей скопилась целая толпа. Супруга бывшего президента величественно выплыла наружу под сенью своей шляпы. Спектакль подошел к концу.

Вскоре Андерсон добился относительной тишины и завершил заседание.

— Мистер Тобин, скажите, комиссия каким-либо образом влияла ла ваши показания?

— Как это?

— Ну, заплатили мы вам, или обещали, что вас не станут подвергать судеоному преследованию, или еще что-нибудь в том же духе?

Внезапно Морган нашел объяснение, почему Андерсон вдруг стал теперь таким вялым, почти безучастным. Это была не просто эмоциональная усталость — возможно, он спрашивал себя, стоила ли игра свеч и соответствует ли все это его высокому представлению о себе, тому идеальному представлению, которое так много для него значило.

— Ничего мне не обещали. Лопни Тобипу никто ничего не дает, если он сам не урвет куска.

— Так почему же вы нам все это рассказали? Ведь вы же обличили себя в нарушении закона.

— Угу,— буркнул Тобин.— Тот малый,— он указал на место, где несколько минут назад стоял Адам Локлир,— он говорит: будешь молчать, они все на тебя свалят. И уж лучше мне сказать, как по правде было, не то они беспременно все на меня свалят. Вот и свалили.

— Ах, так.— Андерсон задумался, потом спросил, словно уточняя мысль: — Вы когда-нибудь набирали рабочих для «Агро-Упаковщиков» через бюро по найму рабочей силы?

— Случалось.

— Ну, а было ли вам известно, что это строго запрещено законом? Я обязан поставить вас в известность, что человеку, взимающему плату с нанимателя или нанимаемого, запрещается пользоваться услугами бюро, которое финансируется из федерального бюджета.

Тобин удрученно помотал головои:

— Много их понаписано, законов-то.

Морган встал и начал пробираться через людской поток, который неторопливо тек к дверям.

Сильная рука сжала его локоть и секунду удерживала против течения. Адам произнес у него над ухом;

— Теперь мы знаем, кто не будет новым президентом. Но кто им будет?

— Тобин лгал?

— Почем я знаю? Все врут, все себя выгораживают. Чем Тобин лучше?

Морган пошел дальше по проходу и сел рядом с Кэти, как в тот день, много месяцев назад, на первом заседании комиссии.

— Ну вот. Хант его прикончил. Во всяком случае, Хинмену после его заключительных слов уже не подняться.

Кэти сняла темные очки, а другой рукой крепко сжала руку Моргана. Пальцы у нее были сухие и горячие.

— И что же теперь, Рич? — прошептала она.— Что будет дальше?

Но Морган знал, что отвечать незачем. Знал, что сияющие от счастья синие глаза не замечают его за дымкой дерзких видений. Он смотрел вслед Адаму Локлиру, который уже выходил из зала.