На простор

КНИГА ПЕРВАЯ

Человек, на голове шапка

Звякнула щеколда, и на крыльцо выбежал босоногий мальчуган лет шести. На худом лице с острым носиком — ссадины. Голова стрижена ножницами, из-под неровных светлых волос виднеется синеватая шишка. В серых, еще заспанных глазах — любопытство и настороженность. Минуту-другую постоял, забавно щуря глазенки от солнца, а потом со всех ног припустил по росной тропинке в лес.

— Ты куда, недобиточек? — крикнула мать, выглянув из хлева.— Вернись, Кастусек! Вернись, тебе говорят! Куда тебя понесло в такую рань?

Но мальчуган ее уже не слышал. Резво сиганул через перелаз и исчез в кустах.

— Вот уж ранняя птаха...— покачала головой мать.— Спать да спать бы еще. Другого и палкой не подымешь в такую рань, а этот вечно ни свет ни заря...

В такие вот утренние обходы всегда ладились с Кости­ком младшие сестрички Михалина и Юзя: знали, что брат много интересного может показать. Но сегодня Костик нарочно улизнул из хаты так, чтобы не увязалась малышня. Вчера Юзя потащилась за ним и натворила беды: увидела гнездо и цап голыша-птенчика в руки. В это время из-за куста выпорхнула птичка, с тревожным криком покружи­лась над гнездом и улетела. Говорят, если согнать самочку с гнезда, а тем более взять птенца в руки, то птицы бросают свою хатку и своих детенышей. Мальчику хотелось убе­диться — правда это или так только говорится для остраст­ки, чтобы дети не трогали гнезд.

На опушке леса Костик остановился. Утренняя све­жесть, на траве и в желтых соцветиях перелета блестят капли росы. Вся округа полнится звонкими песнями.

«Как же там птенчики?..» — подогнал себя Костик, про­бираясь в чащу, где в кусте можжевельника свил себе гнездо зяблик.

Тихонько раздвинув колючие ветки, Костик увидел двух птенцов. Они сидели в гнездышке — два пуховых комоч­ка,— разевали желтые клювики и жалобно попискивали.

— Тихо, тихо, скоро вам принесут поесть...— сказал мальчик и осторожно отпустил ветки.

Какое-то время он наблюдал, что будет дальше. Вот одна пичуга юркнула в можжевельник, за нею — другая. И обе с добычей.

«Ну, все в порядке»,— радостно подумал Костик. Он выбрался на опушку и свернул на обмежек. Шел осторожно: здесь росли крапива с осотом, попадались острые камешки. Когда подходил к старому пню, из-под ног выпорхнула птичка.

— Цэк! Цэк! — тревожно прокричала она.

— Не бойся, жаворонок, не бойся...

Над срезом борозды нависли сухие корневища пырея, а под ними в ямке лежат три маленьких крапчатых яичка. Вчера утром их было два.

Обойдя все свои потайные места, Костик встал на пенек: что там дома? Из трубы идет дым. Владика и Алеся на дворе еще не видно — скорее всего спят. Значит, завтрак еще не готов. И он снова подался в лес.

Чу — знакомый голос. Это скворушка. Костик знает, что он живет в дупле старой сосны, одиноко стоящей в конце поля. Подходит к ней. Черная кора вся в трещинах, со смолистыми наплывами, лишь вверху, где начинаются толстые ветви, она светлеет, становится медной. Где-то там, вверху, скворушкина хатка...

Потоптался возле сосны. Старший брат, Владик, взби­рается на это дерево, а что, он, Костик, не сумеет? Правда, добраться до того вон, первого сука нелегко, но попытка не пытка... Костик обхватил руками комель и, помогая себе ногами, полез на сосну. Сперва дело шло не худо, но там, где начинался гладкий ствол, руки стали соскальзывать. К счастью, попался смолистый нарост, он уцепился за него и подтянулся. До сука уже совсем близко... Ну еще, еще чуть-чуть! Удалось!

На первой ветке мальчик перевел дух, потому что сильно щемило перепачканные в смолу руки. Потом, позабыл о скворушкином дупле, лез и лез дальше, до самой вер­хушки.

О, как красиво вокруг! Ему, конечно, случалось лазать по деревьям, но так высоко он еще ни разу не забирался. Их дом — лесничовка — кажется длинным и низеньким, а окошки — маленькими-маленькими. Гумно тоже низкое, а верба у колодца — кустик, и только. Глянул в сторону леса — и дух перехватило. Лес тянется как глазом окинуть. Ни конца ему, ни края!

Снова перевел взгляд на хату. На крыльце стоит мать, а вон показались и Владик с Алесем. Бегут сюда! Нет, остановились. Зовут завтракать. Костик торопливо начал спускаться. Посмотрел вниз. Ух, страшновато.

Когда он вбежал в хату, мать отцеживала картошку, а Владик с Алесем и дядька Антось сидели за столом.

— Где это тебя носит, а? — накинулась на него мать.— Кричала, кричала, а он и ухом не ведет, полетел, только пят­ки засверкали.

Картошка разваристая, разломишь ее, обмакнешь в соль — пальчики оближешь!

— Ты, недобиток, не очень-то налегай! — толкнул Кос­тика под бок Владик.— Мама еще и блинов напекла и сала нажарила. Оставь место...

***

Дети в семье лесника Михала росли, что называется, самопасом. Весь день у каждого было свое занятие, свои забавы. Позавтракав или просто схватив со стола блин, Кос­тик мчался осматривать свое хозяйство. Начинал обычно с гнезда зябликов и заканчивал на обмежке в жите.

Тут, на обмежке, мягкая трава, тишина, покой и ты один на один со всем миром. Никто не помешает думать, мечтать. Вокруг стеной стоит зеленое жито, над тобою синее-синее бескрайнее небо. Костик любил лечь на спину, смотреть в небесную синь и думать, думать. Бегут в вышине легкие белые облачка. Почему они бегут? Кто их подгоняет? Мальчику охота знать, почему вечером загораются на небе фонарики-звезды, показывается горбушка месяца. Кто за­жигает звезды? Почему их не видно?

А повернись на бок — и твоим глазам открывается близ­кий и знакомый мир. Резво снуют туда-сюда муравьи, под листиком вьюнка притаился пучеглазый зеленый кузнечик. Мальчик потянулся к пему рукой. Кузнечик одним прыжком исчез в жите.

— Ш-ш-шу-у,— протяжно шумят колосья.

— Здравствуй! Здравствуй! — приветливо, как давнему знакомому, кивают васильки из жита.

Мальчик вслушивается в разноголосую мелодию, кото­рой полнится все окрест: где-то озабоченно гудит пчела, басит шмель, тоненько звенят мошки.

Костику становится весело, и он поет:

Свяці, свяці, сонейка,

Каб нам было цёпленька_

— Но-о! Но-о, Малыш! — послышался голос дядьки Антося — он неподалеку опахивал картошку.

Костик двинулся вслед за дядькой, глядя, как сошник разваливает землю на стороны. Неожиданно он спросил:

— Дядь, а земле больно, когда вы сошкой гоните борозду?

— Ишь ты его! — удивился Антось и остановил коня.— А сам-то как думаешь?

— Я думаю, что больно...

— Кто его знает, может, и больно,— согласится дядька и снова понукнул Малыша.

***

Недалеко от лесничовки на старой сосне с давних пор жили аисты. Маленький Костик не раз заглядывался, как они кружат над лесом и лугом, как, не шевельнув крылья­ми, медленно плывут в синеве и с подскоком опускаются в гнездо. Еще интереснее было наблюдать, как учились ле­тать аистята. Поначалу они только вылезали на край гнезда и взмахивали крыльями, а потом вместе со старыми аиста­ми поднимались в воздух и летели на болото.

Мальчик размышлял: «А почему я не могу научиться летать?» Разное приходило ему в голову: «Тогда бы я не торчал возле хаты. Шух-шух — и полетел в гости к бабке Кристине или к тетке Тересе...»

Смотрел-смотрел Костик на аистят и сам захотел по­пробовать взлететь. Надел старый материн ватник, взобрал­ся на хлевушок и, подхватив руками полы, скок с крыши. Несколько раз прыгал, но ничего не вышло: падал в крапиву обстрекал ноги и руки.

«Мало разгона»,— решил Костик и полез на гумно. Минуту-другую постоял на стрехе, а потом гоп — и поле­тел вниз. Хорошо, что угодил на солому, но все-таки не обо­шлось без шишки на лбу.

Дядька Антось, расспросив, чего он лазил на крышу, только головой покачал;

— Ну, хлопче, и в кого ты такой шустрый удался? Это же надо придумать. Вот уж человек, на голове шапка!.. То он спрашивает, отчего тучи плывут по небу, то слушает, как поют цветы. А тут и вообще — птицей захотел стать. И кем же ты, скажи на милость, будешь...

Дожинки

В конце жатвы Михал сказал жене:

— Знаешь, мать, решил я нынче дожинки справить. Люди нам помогали, надо их уважить. Да и в конце кон­цов — целехонький год жилы рвешь, а продыху нет. Хоть разговеться малость...

Дети известие о дожинках встретили по-своему.

— Ну, весь день не буду ничего есть,— говорил Вла­дик,— а потом целый пирог умну.

— А я творогу с медом наемся,— причмокнул языком Алесь.

— Гости конфет понавезут! — радостно запрыгал Костик.

И вот в ближайшее воскресенье начали съезжаться ро­дичи. Первым прикатил в расписном возке дед Юрка. Известно, с бабкой Кристиной — Крысей попросту. Еще у леса, в полукилометре от хаты, гость весело затянул:

Засцілайце сталы, лавы —

Едуць госці небывалы

Дед Юрка Лёсик — материн отец — выглядел молод­цом: лицо чисто выбрито, седые усы и бородка подстриже­ны. Одет во все магазинное: белая вышитая сорочка с чер­ной жилеткой, брюки чертовой кожи, заправленные в юфте­вые сапога. Сразу видно, что отирается возле панков. Даже сам пан лесничий Константин Сенкевич высоко его ставит как охотника и рыбака.

Не успел дед распрячь коня, как на подворье въехала еще одна подвода. Это были Михаловы старшие братья Петрусь и Евхим с женами Альбиной и Антолей.

Хозяева тоже ради такого случая приоделись по-праздничному. Ганна в желтой кофточке, в длинной юбке с оборками, в белом переднике, на ногах — еще девичьи ботинки. Высокий и видный Михал при полном лесниковском параде. Лицо загорелое. На голове — черная густая чуприна. Он це­луется с тестем, помогает вылезти из возка бабке Крысе.

Владик с Алесем вились тут же у подвод. Дед Юрка оделил их конфетами и насыпал в карманы тыквенных семечек.

— А где же Кастусь? — спросил дед, оглядываясь.

Костик стоял у вербы и волчонком посматривал на гостей.

— Иди сюда, внучек, иди! — позвала бабка Крыся.— А какой же ты большой вырос.

Подошла мать, подтолкнула Костика.

— Иди, сынок, поздоровайся с дедом и бабулей... Ди­чится. У нас тут люди редко бывают,— оправдывалась она.— А так он шустрый и непоседа. День-деньской пропа­дает в лесу. Прибежит, схватит хлеба кус — да только его я видели. Пооцарапается, лазая по деревьям, прямо страх! Прошлым летом, я, кажись, рассказывала вам, взобрался на крышу гумна и кулём оттуда вниз. Как еще цел остался... Ну, иди, иди, Костик, дай руку деду...

Между тем на сверановской дороге показался лесник Амброжик Демидо́вич. Когда его подвода выехала из-за гумна, дед Юрка крикнул:

— Ша, киндер, губернатор едет!

Невысокий и толстый Демидович, по кличке Ку́бел, что означает — ушат, и впрямь чем-то смахивал на губер­натора. Его жена Тереся — младшая сестра Михала — на ходу соскочила с воза и скорей целоваться с женщинами.

Потом приехали лесники Ясь Пальчик и Михась Радкевич. Пригнал коров дядька Антось. Последним притащился Карусь Дивак со своей Магдой — тоже сестрой Михала.

— Что ж это вы запаздываете? — спросил Михал.

— А то ты не знаешь моего недотепу,— ответила Маг­да.— Иной раз как с привязи сорвется, вперед других но­ровит, а сегодня хоть оглоблей подваживай...

— Коли ласка, гостейки, милости просим в хату! Проше, тата, проше, кума Магда,— стала приглашать гостей Ганна.

За столом бразды правления взял дед Юрка:

— Дай боже хозяину и хозяйке счастье, долю и хлеба вволю!

— Ешьте, гостейки, берите и макайте, а коли что не так — извиняйте,— приговаривала Ганна.— Давай, Яська, по-мужицки. Подцепил на вилку и тащи! А то еще режет по кусочку...

— А если ему, Пальчику, на панский манер охота? — смеялся дед Юрка.— А по-пански, по-шляхоцки получает­ся полклецки. То ли наш, мужицкий счет — по три клецки сразу в рот...

Вскоре у мужчин за столом зашла речь о ценах на зер­но, о земле, о лесниковой службе.

— Хорошо вам, кто при должности состоит,— говорил Евхим, имея в виду Михала, Амброжика и Яся Пальчика.— Работа, известно, нелегкая, но заработок верный, а мы в Миколаевщине с голодухи пухнем на песках.

— Завидовать тоже особо нечему,— ответил хозяин.— Не угодишь какому-нибудь черту — пиши пропало, загонят в самое болото или вовсе с сумой пустят... Иное дело, когда свое: пусть песок, пусть какая ни есть землица, но ты сам хозяин, сам себе пан...

— Э, шурин, не прибедняйся,— сказал Карусь Дивак.— Кусок хлеба и к хлебу у тебя есть, а что еще нужно че­ловеку?

— Так-то оно так,— не соглашался Михал,— да все же, человече, худо сидеть на чужом суку. Бывает, тот хлеб по­перек горла становится.

— Помни, Карусь,— вставил слово дед Юрка,— кто сидит на глине, тот никогда не сгине, а кто на песке, тот хоть и при малом, да при куске... Постой, браток! У тебя еще полная чарка. Пускай к Антосю...

Меж тем у женщин свой разговор, свои заботы.

— Что ж это ты, моя дороже́нькая Катеринка,— спрашивала Ганна у жены лесника Радкевича,— никак не соберешься заглянуть к нам? Скоро год, как виделись. Это ж когда было? Ага, брали осенний мед, помните?

— Будто не знаете, сколько хлопот с детьми,— отвечала молодица в вышитой кофточке.— Да еще нынче поставила кросна, думала управиться до весны, так они едва не залетовали...

— И что же ты тчешь?

— Моя ты Ганулька,— вмешалась Магда,— ты бы по­глядела, каких она скатертей да рушников наткала... Фаб­ричная работа, да и только!

— И что же за узор?

— В восемь нитов... Основа холщовая, а уток отбельный.

— Это что ж, на дощечку?

— Будет вам уже, сорочье племя, о кроснах! — вмешался Амброжик.— Неужто они не осточертели вам за зиму да весну? Лучше бы песню какую завели...

— Песню так песню,— сказала Альбина и начала свою любимую:

Ой, у полі ліпачка, пад ёю вада.

Бедная мая галованька, што долі няма.

А дзе ж доля падзелася, ці ў агні згарэла?

Калі ў агні згарэла — ляці папельцам,

Калі ў вадзе патанула — ляжы каменцам...

— Ну што ты, Альбина, заголосила, как на похоро­нах? — перебила ее хозяйка.— Яська! Давай твою музыку.

И, не дождавшись, пока Пальчик и дядька Антось за­играют на гребенках, запела:

Зайграйце, музыкі,

Каб я паскакала;

Купіў бацька чаравікі,

Каб я патаптала!

Не успела закончить, как из-за стола вскочил дядька Евхим и, подпевая, пустился в пляс с хозяйкой:

Ой, ляцеў авадзень,

А насупраць мушка.

Прыхіліся, кумка:

Пашапчу на вушка.

Хата заходила ходуном. Амброжик-Кубел пригласил Магду, Михась Радкевич — Альбину, с Антолей плясал хо­зяин. Антось и Ясь, не жалея сил, наяривали на гребенках.

За столом стало свободнее. Этого давно дожидались хлопцы и мигом забрались в красный угол.

— Давайте, давайте сюда! Налью вам по капле,— за­хлопотал над ребятами дед Юрка.

За песнями и плясками никто не заметил, как Костик глотнул чарочку сладкой медовухи. Потом, ясное дело, стал приплясывать на скамье и полетел на пол. Падая, ударился головою о лавочку и громко заревел, заглушая музыкантов.

— А мое ж ты дитятко! А мой же дороженький!..— кинулись тетки Магда и Тереся его поднимать.— Это ж надо так грохнуться...

— Опять гузак вскочит! Ах ты, горе мое, недобиточек ты мой! Так расквасить лоб...— взяла Ганна сына на руки.

Шапка и другие истории

Едва вышли из лесу на тропинку, ведущую в Ласток, дядька Антось недоуменно спросил:

— Кастусёк, а где же твоя шапка?

Костик испуганно цапнул рукой за голову. Шапки не было. Поставил лукошко с грибами, дотронулся до головы еще раз, огляделся. Потерял! Потерял шапку! Да какую! Новую. С пуговичкой. Только позавчера отец купил в Несвиже. У мальчика навернулись слезы...

— Ничего, найдем,— успокоил дядька и повернул об­ратно в лес.— Шапка — не иголка, сыщется...

Но сколько ни ходили по лесу — шапки не было. Как сквозь землю провалилась. Обошли, кажется, все места, где только что побывали,— впустую. Дети едва тащились, а тут еще начал моросить дождь. Антось присмотрел густую ель, и они сели отдохнуть на густой хвое.

— А может, угостить вас заячьим хлебом? — хитро улыбнулся дядька.

— Ой, угостите!

— И мне!

— И я хочу! — обрадовались дети.

— Тогда сидите тихо, а я сейчас...— Дядька Антось, прихватив свое лукошко с грибами, отошел в сторону.

Спустя минуту он вернулся с торбочкой в руках.

— Теперь посмотрим, что тут у зайчика есть,— с за­говорщицким видом развязал Антось торбочку.— Ого, хлеб, сало! Как раз три ломтика.

Дети с таким аппетитом уплетали хлеб с салом, что дядька знай посмеивался в усы, довольный своей вы­думкой.

Подкрепившись, грибники двинулись домой, благо дождь стих.

— Что это вы так долго? — спросила мать.

— Неудача,— ответил дядька.— Костик новую шапку посеял. Пришлось возвращаться.

— Вот тебе и на! — всплеснула руками Ганна и по­смотрела на сына.

Тот стоял у порога, повесив голову.

— Это моя вина,— объяснил Антось.— Костик не хотел надевать. Я настоял... Ничего, на тот год две вырастут...

Через день Антось с Костиком были в лесу и снова прошлись теми местами. Да разве найдешь в лесу пропажу?

Узнав о случившемся, отец хмуро погрозил пальцем, но особенно не ругал.

Все уже забыли о злополучной шапке, только Костик долго еще переживал утрату. Пойдет дождь, он с горечью говорит:

— Мокнет где-то моя шапка...

Выпал первый снег. Малец опять о своем:

— Мерзнет там моя шапка...

Однажды вечером сидели дети на печи. За окном люто­вала метель, завывал в трубе ветер.

— Замело где-то мою шапку,— вспомнил вдруг Костик.

***

Как-то в лесничовке зашел разговор о волках.

— Волки поблизости ходят, голод, видно, прижал...— сказал, вернувшись с обхода, Михал.— В какой-нибудь по­луверсте от хаты видел их следы. А сегодня перед самым носом из кустов выскочил. Пока я ружье с плеча снял, его и след простыл.

— Ничего, теперь у нас хлев новый, не страшно,— ответил дядька Антось.

— Скажите, тата, а вы волков боитесь? — спросил Костик.

— Ну, браток ты мой, если б твой тата волков боялся, он и в лес не ходил бы.

Назавтра Костик несколько раз выбегал из хаты и при­нимался выть по-волчьи:

— А-у-у-а! А-у-у!

Ближе к вечеру он накинул на плечи старый дядькик кожух и подался в сторону леса.

Примораживало. В поле гулял злой ветер, сек в лицо ко­лючим снегом. Но мальчик этого не замечал. Он держал путь к тропке, по которой обычно шел домой с обхода отец. В лесу Костик вывернул наизнанку кожух, надел на себя и двинулся вдоль кустов. Наконец притаился под густой елью и стал наблюдать за тропкой.

Ждать пришлось долго. Костик озяб и хотел уже воз­вращаться домой, когда на тропке показалась знакомая фигура. Подпустив отца ближе, Костик с тем же грозным воем перебежал перед ним тропку раз и другой.

Отец остановился и в крик:

— Ату его, волка! Ату! Держи его, серого черта!

— А-у-у-а! A-y-y! — еще несколько раз провыл Костик и весело помчался домой.

— Ну и напугал меня сегодня волк,— сказал Михал, по­являясь на пороге.— Будь он неладен, такого нагнал стра­ху... Выхожу это на тропку, а он как завоет, а потом прямо перед носом скок из-за куста! Да здоровущий, как ладный жернбенок.

Костик слушал отца, и в глазах его светились ра­дость и лукавство.

***

Зимой, в самые заносы, никто ни из Миколаевщины, ни даже из Сверенова не заглядывал в лесничовку. Снег заметал все дороги в Ласток, и только большая нужда застав­ляла иной раз дядьку Антося запрячь коня и поехать в лавку или на мельницу.

В такие дни, едва выглядывало солнце и немного отпус­кал мороз, хлопцы принимались расчищать дорожки на подворье: в хлев, к колодцу, на гумно. Владик донимал младших снежками. Алесь с Костиком не давали себя в обиду. Дети справляли такой галдеж, что мать стучала в окно:

— Уймитесь вы там! Михалину разбудите.

Так было и в тот раз. Только вместо матери в самый разгар боя из гумна вышел дядька Антось и помахал рукой:

— Давайте сюда, хлопцы! Что-то нашел.

Дети ринулись наперегонки по еще не пробитой дорож­ке. Ноги вязли н снегу. Владик нарочно выбрал сугроб по­выше, ухнул в него по пояс и завопил:

— Ой-ё-ёй! Не выберусь! Помогите!

По уши в снегу, радостные и довольные, племянники об­ступили дядьку Антося. Тот разгладил пушистые усы, по-заговорщицки подмигнул одним глазом и ловко полез на необмолоченную кладь жита. Задрав головы, хлопцы уста­вились туда, где скрылся дядька. Он долго там, наверху, шуршал соломой, перекладывал снопы.

— Скоро вы? — не выдержал Алесь.

— Что тебе, хлопче, так не терпится? Успеешь! — отозвался дядька и соскользнул вниз. В руках у него была полная шапка мерзлых груш-дичек. — Вот, несите в хату, пускай отойдут,— сказал дядька и высыпал дички в подол Костику. Потом дети катались на санках с погреба, заглядывали в гумно, где молотил дядька Антось. Вечером все собрались за столом. Не было только, как обычно, отца с обхода. На столе стояли чугун картошки, миска квашеной капусты, лежала селедка.

— Вкусная сегодня бульба,— сказал Костик, в очеред­ной раз запуская руку в чугун.

— Еще бы не вкусная,— усмехнулась мать.— Целе­хонький день гоняли по двору... Вы, обжоры, хоть отцу не­сколько бульбин оставьте. У него за день, поди, росинки не было во рту.

Поужинав, хлопцы взобрались на печь. Им хотелось дождаться отца: он что-нибудь интересное расскажет, а то и гостинец какой принесет.

— Где ж это Михал запропастился? — тревожно по­сматривала в окно мать.— Не заплутал бы, чего доброго.

— Не заплутает. Он в лесу как дома,— отозвался дядька Антось.

***

Над амбаром под застрешком жили ласточки. Еще с вес­ны птахи облюбовали это место и слепили сперва одно, по­том еще два гнезда.

Костик любил, сидя на крыльце, наблюдать, как дружно хлопочут ласточки возле своих хаток. Вот одна из них, описав круг над вербой, принесла в клюве какую-то былин­ку. Вторая без устали летает к колодцу и носит землю.

— Тиу-тиу-тиу! — встретившись у гнезда, перекликают­ся ласточки.

Немного погодя в одном из гнездышек запищали птен­цы. Владик принес из сарая лестницу, приставил к стене.

— Нельзя смотреть на маленьких птенчиков,— сказал Костик.— Конопатым станешь.

— Неправда! Не стану.

— Ты куда это полез? — спросил дядька Антось, вы­ходя из дому.

— Он хочет птенчиков посмотреть,— поспешил дядьке навстречу Костик.

— Я ему сейчас посмотрю!.. — сердито сказал дядька, снимая ремень.— А ну, слазь, глазастый, не то по пяткам отхожу. И лестницу отнеси на место...

Однако назавтра то ли по вине Владика, то ли по какой другой причине стряслась с тем ласточкиным гнездом беда.

Костик и Алесь с самого утра гоняли на лугу за гумном каталку. Алесю захотелось пить, и хлопцы направились во двор. Тут они заметили, что как-то очень уж тревожно кричат и вьются вокруг амбара ласточки. «Не кошка ли, чего доброго, добралась до гнезда?» — подумал Костик и опро­метью бросился к крыльцу. Глянул под стреху, а там — мамочки! — все разорено... Посмотрел вниз — в траве испуганно вякают трое птенчиков. Рядом — раструшенные перышки, соломинки, остатки гнезда.

— Дядька, дядя-а! — закричал Костик.— Смотрите, что тут с ласточкиным гнездом!..

— А господи! — выбежал из хаты Антось.— Вот беда- то! Ай-яй-яй!..

Дядька присел на корточки и осторожно взял в руки птенчиков. Они были некрасивые: голые, с длинными шеями и желтыми клювиками.

— Что ж мне с вами, горемычными, делать, а? — при­говаривал дядька, озабоченно глядя на птенцов, которые широко разевали клювики и жалобно попискивали.— Да не орите вы так, поможем как-нибудь вашей беде,— махнул он рукой на ласточек, в отчаянье вившихся над головой.

Дядька долго присматривался к тому месту, где недав­но было гнездо, чесал потылицу, потом сказал Костику:

— Подержи-ка, хлопче, этих малышей... Мы сейчас под­ремонтируем их хатку. А ты, Алесь, скокни принеси прово­лочную сеточку, что лежит в кладовке...

И дядька принялся собирать кусочки разрушенного гнезда. Потом взял принесенную Алесем сетку, вогнул ее и стал старательно, кусочек к кусочку складывать гнездо. Благо оно упало на траву и не развалилось совсем. Устлал дно паклей, собрал перышки...

Дети во все глаза смотрели, как дядька чинит птичье жилище. Наконец он приставил лестницу, водворил гнездо на место и положил в него птенчиков.

— Вот вам, мелюзга, и новая хатка,— сказал дядька, приколачивая сетку с гнездом к стене гвоздочками.

Ласточки сделали несколько кругов над подворьем, про­летели возле самого гнезда, но сесть в него не осмелились.

— Пойдемте, дети. Не будем отпугивать птиц. Пусть освоятся. А уж там что будет, то и будет,— позвал дядька хлопцев в хату.

Ласточки долго еще не отваживались заглянуть в свое гнездо. Наконец одна из них, не в силах, видно, слышать призывные голоса малышей, юркнула на миг в новую хатку и — скорей назад. Она словно проверяла, хорошо ли закреп­лено гнездо...

Еще через полчаса ласточки, как будто ничего и не слу­чилось, таскали в гнездо корм своим деткам.

Грехи

Внешний мир, ограниченный лесничовкой и полем, упи­равшимся с одной стороны в лес, а с другой — в княжеские луга, постепенно расступался. Костик уже знал, что вслед за зимою наступает весна, за весной придет лето, мог пере­числить дни недели. Но у него в сознании все укладыва­лось как-то по-своему. Воскресенье представлялось ему не просто праздничным днем недели, а катушкой белых ниток, вторник — фабричным клеймом, которое он видел на донце чашки, суббота — вкусной мягкой булкой, какие приносил отец из корчмы.

Знал он и о том, что, помимо их лесничовки, Сверенова, Акинчиц и Миколаевщины, есть еще Несвиж, Слуцк, а где-то далеко, чуть ли не на самом краю света,— Вильно и Минск. В Миколаевщину он уже несколько раз ездил с отцом. Там на песчаном берегу большой реки стоит множество таких же хат, как их лесничовка.

А Несвиж представлялся ему всем деревням деревней. Владик, дважды побывавший в Несвиже с дядькой Антосем, рассказывал, что дома там кирпичные, большие и высо­кие, а один так и вовсе подпирает небо — как береза, что растет возле их гумна. Костик не раз, глядя на ту березу, добивался у дядьки Антося:

— Неужто бывают такие высокие дома?

Дядька тоже смерил глазами березу и раздумчиво сказал:

— А лихонько его знает, может, замок и повыше будет... Конечно, выше. Башня надо всем парком возвышается...

Костик постепенно примирялся с мыслью, что там, в Несвиже, такие высокие дома. Ничего удивительного! Там живет князь, владеющий всем окрест. Все леса, как окинуть глазом, княжеские. Поля, что начинаются от Сверенова и тянутся под Свержень, Засулье и Колосове,— княжеские. Луга — тоже. Лесничовка, в которой они живут, княжес­кая. Всё, всё вокруг княжеское!..

Только небо, видно, князю не принадлежит. И то лишь потому, что там живет бог — самый сердитый, самый бо­гатый и самый пронырливый человек. Возможно, бог и не человек, но он, как говорят старики, ходит повсюду, все видит и все, если захочет, может сделать. Попробуй только прогневать или обмануть его! Беды не оберешься...

Так думал Костик о боге, которому изо дня в день за­ставляли молиться и отец, и мать, и дядька Антось. Садишься за стол — молись, спать ложишься — молись. В пост не ешь скоромного — грех!

Дети побаивались бога, хмуро глядевшего с икон в красном углу. Побаивался его и Костик.

Этого нельзя сказать о Владике. До рождества он учился в Микодаевщине и, по словам дядьки Антося, побывал в людях. Как-то утром, когда перед тем, как сесть за стол, хлопцы повторяли за дядькой «Отче наш», Владик вполголоса затянул:

У імя ойца, духа

Ёсць на печы саладуха,

Трэба на печ узлезці,

Саладуху з'есці...

— Ты что это, грешник? Ишь ты его, чему в школе выучился! — припечатала мать к Владиковой спине веник.

А спустя несколько дней, в самый пост перед пасхой, Владик выскочил из кладовки и шепотом спросил:

— Где мама?

— Пошла, видно, в лавку.

— Так иди сюда. Дам что-то. Вот! — И Владик сунул в руку братишке кусок вяленой колбасы.

— Владя, пост ведь,— перепугался Костик.— Нас бог накажет.

— Не бойся, ешь,— не переставая жевать, поучал Вла­дик. — Тут темно, бог не увидит... Только маме ничего не говори.

Костик отступил в угол, где было еще темнее, и стал есть...

В тот день и назавтра его не отпускала тревога. Что, если седобородый дедок видел его грех? Сойдет с образов, возьмет за ухо, закрутит до боли и спросит:

— Ты что ж это, нечистый дух, в пост скоромное ешь?

Но прошел день, второй, пятый — дедок спокойно смот­рел с образов и не насылал никакой кары. Правда, как-то мать вышла из кладовки озадаченная:

— Что за напасть: было три круга колбасы, а осталось всего два...

Костик глянул на Владика, но тот сделал вид, будто и не слышал, о чем сказала мать.

Немного погодя на Костикову голову пал еще один грех. Прибегает он на лужайку, где Владик с Алесем пасли ко­рову и овец. Хлопцы насобирали сухого хвороста, но у них нечем было его разжечь.

— Сбегай принеси пару угольков,— попросил Костика Владик.— Дам тебе за это дудочку... Вот, смотри.

— Давай! — выхватил Костик из рук у брата свистуль­ку и помчался домой.

Там он выгреб из печки несколько красных угольев, завернул их в тряпицу, прихватил еще смоляков и бересты, лежавших под припечком, и выбежал из хаты. Пока спе­шил огородом, угли только пригревали сквозь тряпицу, но в поле, где тянуло ветерком, огонь ожил. Пришлось взять тряпицу за углы. Вроде полегчало. Но как бы угли совсем не потухли. Костик присел на корточки, положил на угли бересту. Так-то лучше — береста занялась огнем. Костик припустил со всех ног. По дороге загорелась тряпица, стало жечь руки. «Если хорошенько попросить бога, он всегда придет на помощь»,— вспомнились Костику слова матери.

— Помоги, боже, донести! Помоги, век буду тебя слу­шаться! — воззвал мальчик к богу.

Но тут произошло то, чего он не ждал: тряпица вспых­нула и больно обожгла руку. Костик отшвырнул свою ношу прочь и со злостью выругался:

— Чтоб тебя трясца взяла, бог, как ты мне помог!

Сказал и сам весь сжался. Ну, такого оскорбления бог, конечно же, не простит! Ударит гром — и концы! Мальчик стоял в ожидании божьей кары, смотрел, как сиротливо затухали угольки...

Но все вокруг было по-прежнему: глухо шумел лес, низко над землею плыли облака, где-то возле хаты брехал Гала́с. Страх понемногу проходил, и Костик принялся сгребать в кучку уголья и бересту. Когда береста занялась, крикнул брату:

— Владя! Тащи скорей сюда хворост!

Спустя минуту в лесу горел костер, хлопцы, весело пе­реговариваясь, жарили сало, лишь у Костика на сердце было все еще неспокойно.

Дедовы сказки

Еще не забыли люди неурожайный позапрошлый год, как снова выдалось сухое и жаркое лето.

Сушь 1889 года надолго осталась в памяти жителей Наднеманья. Как прошел после первого Егория спорый весен­ний дождь, так потом почти все лето не упало с неба ни росинки. На ясной синеве изредка показывались белые облачка, но к полудню рассеивались, и солнце прямо вы­жигало все живое. Под вечер на горизонте как бы вставала дымка, по ночам тусклые зарницы поминутно вспарывали небо, но дождя не было и в помине.

— Может, соберется наконец,— говорил чуть ли не каждый вечер дядька Антось, хотя сам отлично знал, что далекие зарницы предвещают вёдро.

Без дождя все гибло в поле и на огороде. За ночь ботва вроде бы малость отходила, зато днем, в самый припек, все вянуло и чахло на глазах. Правда, жита поднялись не худо, но на умолот никто особо не рассчитывал. Яровые совсем сожгло, и они без времени пожелтели. В тот год картошку не опахивали: она выбросила несколько листочков и те сразу стали желтеть...

На огороде давно все было в забросе: огуречник, мак, лук. Поначалу дядька с хлопцами еще поливали грядки, но потом махнули на все рукой. Где ты наносишься той воды?

На пригорках и солнечных полянках засыхали кусты можжевельника, желтели березы. Желтели и сенокосные луга. Повысыхала вода в канавах, потрескалась земля. Там, где когда-то была топь, травы стояли хорошие, а на суходолах чернели кашка и молочай, щетинился редкий сивец. Изо дня в день дул теплый густой ветер. В воздухе стоял запах разогретой земли и засохших на корню трав.

— Спасите! Сжальтесь! Воды, воды! — взывало как буд­то все живое и неживое.

Но небо было неумолимо и безжалостно, на нем по-прежнему не было ни тучки.

Песок за день так нагревался, что казалось — сту­паешь по золе. Прохлады в самый зной не ощущалось даже в лесной чаще, и хлопцы искали спасения в амбарчике.

Отец в то лето не мог усидеть в хате. Понурый и серди­тый, он молча обедал, воротясь из обхода, и снова уходил в лес. Надо было во все глаза следить, как бы кто-нибудь не заронил искру. Не приведи бог пожара! Все пойдет огнем.

— Отдохнул бы трошки,— уговаривала Ганна, глядя на худое небритое лицо мужа.

— О чем ты говоришь, мать... Молчи, если хочешь, чтоб корка хлеба была на столе,— отвечал Михал и пускался в путь.

Вскоре прошел слух, будто на Полесье, где-то за Ганцевичами и Вызной, горят леса и начался какой-то мор. Гибнут, как мухи, говорили, не только овцы да коровы, но якобы и люди... Тревога и смятение овладели всеми.

Чаще стали заглядывать в лесничовку нищие и просто голодные люди. Однажды зашла женщина с двумя малень­кими девчушками.

— Вдова я, живем в Залешанах под Клецком,— говори­ла женщина.— Весною корова пала. Не успели отсеяться — кобылу волки зарезали. В хате ни зернышка, муки ни пылин­ки... Пришлось идти по миру... Может, вы знаете, моя кумка-голубка, кому пастушки нужны? — заглядывала она в глаза Ганне.— Пусть бы девчонки перебились лето чьей-нибудь милостью...

Ганна налила бедной вдове и ее детям миску супу и от­резала по доброму ломтю хлеба. Девчушки, молчаливо и робко стоявшие у порога, при виде угощения сразу осмеле­ли, глазенки их разгорелись.

— Кара божья пришла на наши головы. Оё-ёй! — го­ворила Ганна и тяжко вздыхала, глядя, как девчушки управляются с миской.

***

— Вечер добрый! Хлеб да соль! — послышалось однаж­ды, когда семья лесника садилась ужинать.

В сенях стоял, опершись на суковатую палку, щуплень­кий дедок с нищенскими торбами крест-накрест. На загоре­лом морщинистом лице его седенькая бородка казалась наклеенной. В не по-старчески ясных глазах светилось раздумье.

— Нельзя ли у вас, панове хозяева, заночевать дорож­ному человеку? — спросил нищий и добавил: — Вечер близ­ко, а деревни нигде не видать...

После ужина мужчины и захожий гость вышли из хаты.

Сели на крыльце покурить и побеседовать.

Тихий теплый вечер словно нехотя опускался на зем­лю. Теряли свои очертания деревья в лесу и сливались в сплошную стену, белесый туман укутывал луг, кусты ольша­ника, гряду молодого сосняка. На подворье и в огороде стрекотали кузнечики, где-то вблизи свереновских хуторов заходились лягушки и резко кричал коростель-дергач.

— Что, человече, хорошего слыхать на свете? — спро­сил у нищего дядька Антось.

— Сами знаете, что ноне за житуха,— ответил тот.— Беда на беде едет и бедою погоняет... И что это деется?.. Ан ничего, будет дождь...

— Будет-то будет, а когда? — промолвил Михал.— С жита большого наёдку не жди. Ячмень только выбросил колос и пожелтел, бульба чуть дышит... Не пройдет через какую-нибудь неделю дождь — и бульба, считай, пропала, тогда ей уж ничто не поможет... Остается одно — голод!

Разговор зашел о ценах на хлеб, дорожавший от ярмар­ки к ярмарке, о торгашах, что наживаются на людской беде.

— Эх! Нет такого зла, чтоб оно для кого-нибудь не обернулось добром,— раздумчиво сказал дядька Антось.— Так уж ведется на свете.

Хлопцы прислушивались к разговору, и хотя не все понимали, но тревога старших передавалась и им.

— Ну, малые, спать, спать пора! — сказал наконец Михал.

— Пошли, пошли, хлопцы! — позвал их дедок.— У ме­ня полный мех сказок. Есть и такие, что со смеху ляжешь, есть и страшные, есть серединка на половинку...

Когда дядька Антось с племянниками и нищий улеглись в гумне, Костик не выдержал и спросил:

— Деду, а деду, когда же сказки?

— Сказки? Что ж бы тебе, внучек, такое рассказать? У меня, хлопче, много всяких сказок: и коротких и длин­ных, про панов и мужиков, про людей и чертей. Какую же тебе выбрать, чтоб ты помнил дедову торбу? — Он помол­чал немного, собираясь с мыслями, потом начал: — Жил-был на свете злой и хитрый пан Березовский. Были у него богатый двор, большая дворня и деревня Мозоли, где жили его батраки. Ехал как-то через Мозоли царь, остановил ко­ня и спрашивает у мужика Салвеся: «Кто тут у вас самый умный и смекалистый?» Почесал мужик потылицу и гово­рит: «Самый смекалистый? Ну, известное дело, пан наш Березовский». Тогда царь приказывает: «Подать мне сюда того пана Березовского!» Прибежал пан, трясется со стра­ху. «Отгадай, пане, три загадки,— говорит ему царь.— Как можно за один день объехать весь свет? Сколько я стою? И третья: чего я не знаю? Завтра буду ехать тут об­ратно, послушаю, что мне ответишь». Царь поехал дальше, а пан стоит и горюет. «Что голову повесил, пано́чку? — под­ходит к нему Салвесь.— Дашь мне мешок бульбы да тор­бочку муки на зати́рку — отвечу за тебя царю на его вопросы».— «Дам, всего дам вволю — и хлеба, и соли,— обра­довался пан,— только выручи».— «Нет, паночку, знаю я ваши обещанья-посулы. Вези сперва обещанное, тогда будем говорить». Ничего не попишешь, пришлось Бере­зовскому привезти бульбу и муку. «А теперь давай мне твою одежду»,— сказал Салвесь пану. Назавтра надел му­жик все панское, вышел на дорогу, встречает царя, кланяет­ся и говорит: «Объехать свет можно так: садись на солнце и за день объедешь».— «Верно! — кивнул царь.— Ну, а что скажешь про вторую загадку?» — «Известно, что Иуда продал царя небесного за тридцать сребреников,— ответил мужик.— Так царь земной, я думаю, на сребреник будет подешевле — значит, двадцать девять».— «Ну, а третья?» — гневно крикнул царь. Салвесь поклонился и говорит: «Царь не знает того, что отвечает ему не пан Березовский, а му­жик Салвесь»,— закончил нищий.

— А что дальше было? — в один голос спросили Костик с Владиком.

— Дальше сказке конец,— ответил нищий.— А знаете вы, хлопцы, как ясновельможные паны повелись на свете? Нет? Тогда слушайте!

И дедок принялся рассказывать про черта, который слепил пана из хлебного мякиша и поставил сушиться под деревом. А тут неподалеку бежала собака. Возьми она да и сожри того пана. Разозлился черт на собаку, схватил ее за хвост и давай раскручивать, чтоб зашвырнуть подальше. А из собаки как посыплются паны... Который упал под березу — стал паном Березовским, который под дуб — Дубовским, который за речку — Зарецким, который под гору — Подгорским.

— А теперь, детки, будем спать,— сказал наконец де­док.— В моих торбах сказок много, всех не перескажешь. Не-ет!..

Назавтра чуть свет проснулся Костик, смотрит — деда нет, только рядом с цепами висят его холщовые торбы.

«Неужели в дедовых торбах и вправду есть сказки?» — подумал мальчик, скоренько вскочил, заглянул в одну, во вторую торбу, а там черствые ломти хлеба, блины... И ни­каких сказок!

В это время за дверью послышался голос, и Костик юркнул обратно под рядно.

— Ну, хозяюшка, спасибо вам за хлеб-соль, за бульбу, кашу и за доброту вашу! — прощался дед с матерью.

Потом отворилась дверь и в гумно вошли дед с дядькой Антосем.

— Попомнишь, человече, мое слово,— говорил дед.— Попомнишь. Соберется гроза... Все приметы к тому: роса сегодня была скудная, нутро у меня ноет...

Когда он стал цеплять на себя свои торбы, Костик вы­сунул голову из-под рядна и спросил:

— Деду, а почему в торбе сказок нет?

***

В тот же день, ближе к вечеру, вдруг грозно загудел лес. Небо нахмурилось, скрылось солнце, смолкло все жи­вое, лишь сердито шумели и шумели деревья.

Раньше обычного вернулся из обхода Михал, велел хлоп­цам пригнать домой корову и овец. Дядька Антось выкатил из-под повети бочку, поставил под стрехой несколько кадушек.

Туча была еще далеко, молний не было видно, но час­тые раскаты грома сотрясали землю и лес. Вдруг расходился ветер, поднял на дороге столб пыли, стайка испуганных во­робьев шмыгнула под стреху гумна.

— А вы, огольцы, чего тут ошиваетесь? — крикнул отец на хлопцев.— Ужинать, мыть ноги и — спать! Только сегодня ложитесь не в гумне, а в хате.

Пока дети ужинали, на дворе потемнело. Молнии то и дело полосовали небо и освещали хату, а удары грома сли­лись в сплошной грохот, который нарастал и приближался с каждой минутой.

Костик с Владиком и Алесем легли на полатях, укрылись рядном. Да разве заснешь, если где-то рядом в лесу бушует гроза! Гром лупил все ближе и ближе, и наконец первые крупные капли дождя забарабанили в окна. Потом совсем близко зеленая стрела молнии вонзилась в лес, и удар грома потряс хату, звоном отозвался в стеклах. Хлопцы со страху прижались друг к дружке.

Когда Костик снова высунул голову, то услышал, что за окном льет как из ведра. Гром грохотал беспрестанно, то удаляясь, то приближаясь. Спустя полчаса раскаты утихли. Под монотонный шум дождя хлопцы начали засы­пать. И вдруг где-то совсем близко ударило так, что хата заходила ходуном и загремел, падая, ухват в углу за печью.

Михал накинул на голову дерюжку, поспешно вышел во двор.

— Ой, как страшно! — шептали с перепугу дети.

— Тихо! Не бойтесь! — присел на край полатей дядька Антось.— Пройдет дождик, все оживет и пойдет в рост в поле и в лесу. Через день-другой сходим на Волчий грудок, а там под елочкой, мой пане, сидят боровички. Они давно уже ждут дождя, им так пить охота. Давно просятся, бедные, на божий свет... Да и супца со свежими грибами давно не было на столе...

Не успел дядька договорить, как яркая вспышка осле­пила глаза, в хате стало хоть иголки собирай, и почти в тот же миг раздался страшный грохот. У Костика заложило уши. Антось вскочил и тоже вышел из хаты. Мать прильнула к окну. Помилуй, господи: не в гумно ли ударило?

— Что там, мама? — допытывался Костик.

— Ничего, сынку! Спи, не бойся,— сказала мать.— Ско­ро туча перейдет...

Немного погодя вернулись Михал с Антосем.

— Ну как? — спросила мать.

— Где-то в лесу хлобыстнуло,— ответил Михал. — В той стороне, за гумном, где старые березы...

Дождь лил всю ночь и все утро. Утих только к полудню.

Бабка Баландиха и голая березка

После той памятной грозовой ночи Костик заболел. Он весь горел, как в огне, по ночам бредил, вскакивал в посте­ли, звал старших.

— Тише, мой сыночек, тише, родненький! — успокаи­вала сына Ганна.— Давай сменю компресс... А может, со­колик, ты отвару выпьешь? Выпей, мой голубок!..

— Так он же, мамочка, такой горький...

— А где ж ты видел, мой сынок, чтоб лекарство было сладкое? Оно всегда горькое...

Как-то утром, едва рассвело, дядька Антось запряг Сивака и привез из Миколаевщины шептуху бабку Баландиху. Она в округе славилась тем, что лечила от всех болезней, начиная от простуды и кончая грыжей, лечила старых и малых, мужчин и женщин.

Это была худенькая, сгорбленная старушка — поговоривали, что ей перевалило уже за сотню. Жила одна в ма­ленькой и такой же ветхой, как она сама, хатенке, собирала в поле и в лесу разные травки. Баландиха никогда не раз­лучалась с огромным мешком, внутри которого были наши­ты отдельные кармашки для трав. Этим мешком миколаевщинские матери стращали своих непослушных чад:

— Тише! Вона Баландиха идет. У нее мешок большой. Не плачь, не то бабка услышит и заберет в мешок.

Когда шептуха вошла в хату, Ганна хлопотала у печи, а Костик, сидя на полатях, пил чай, настоянный на липовом цвете и сухой малине.

Увидев сгорбленную старуху, мальчик проворно юркнул под постилку: он не столько испугался Баландихи, сколько ее мешка...

Бабка присела на скамеечку рядом с Костиком, погла­дила его шершавой ладонью по голове и зашептала без­зубым ртом:

— Далеко-далеко, за морями, за горами, за лесами и лу­гами, куда ворон и косточек не заносил, растет дерево, а из-под того дерева вытекают три ручейка. В одном вода живучая, во втором гаючая, в третьем силу отнимучая...

Баландиха достала из своего мешка маленькую буты­лочку с водою и трижды брызнула Костику на лицо и на грудь:

— Вода гаючая, вода живучая! Гоните хворь на сухой бор!

Бабка изгоняла «перепуг», лила над головою Костика растопленный воск в мисочку с холодной водой, давала ему нюхать какие-то пахучие цветы и рассказывала Ганне:

— Нет на этом свете ничего сильнее воды: она и огонь любой потушит, и отмоет любую грязь, одного только не может отмыть — грешной души...

На прощанье шептуха достала из своего мешка три пучка зелья и, положив на стол, сказала:

— Вот тебе, моя дочушка, ромашка, вересок и язвенник. Надо запаривать все разом и давать хлопцу по ложечке. Вересок и язвенник можно и отдельно пить...

Баландиха стала собирать свои манатки в мешок и, ухо­дя, наказывала Костику:

— Ну, поправляйся, семечко мое!

— Погодите, бабуля. Вот вам за хлопоты и за вашу доброту, — сказала мать, протягивая ей сверток, в котором были кусок сала и сыр.— Антось сейчас коня запряжет.

— Нет, моя детка, я уж пойду... По дороге разные трав­ки и цветики буду собирать. В лесу передохну, посижу где-нибудь на мху, посмотрю, может, подмаренник цветет, послушаю, как пташки щебечут, как ветер лист колышет...

Вечером, видя, что Костик не спит, подсел к нему на полати Михал:

— Ну, что у тебя, Кастусек, болит? Ничего? Вот и лад­но... Смотри, что я принес.

Отец снял с гвоздя свою лесниковскую сумку и насыпал сыну горсть душистой сочной земляники, среди которой по­падались и черничины.

— Повсюду солнце выжгло ягоды, да я знаю в лесу такое местечко, где и в сухое лето можно полакомиться.

Костик съел несколько ягод и спросил:

— Тата, а тата, почему звезд на небе не видно?

— Затянуло небо... Поди, снова дождь будет.

— Нет! Я знаю почему. Звезды пошли в дом ужинать. Поедят и снова будут светить...

Спустя несколько дней Костик как ни в чем не бывало бегал по двору, помогал Владику и Алесю пасти коров и овец.

— Смотри-ка, а все же Баландиха помогла,— сказа­ла Ганна.

Кто его знает,— уклонился от ответа дядька Ан­тось.— Баландиха вылечила или не Баландиха, но хлопец встал на ноги — и слава богу...

***

Осень в тот год выдалась холодная и дождливая. Как начались дожди к жатве, так и лили до первых замороз­ков. Жито проросло в снопах, отава погнила в прокосах. Правда, грибов уродило, хоть косой коси. Но никого они не радовали: все хорошо в меру.

Солнце изредка пробивалось из-за темных туч, быстро бежавших по небосклону. Холодный дождь сперва лил лив­мя, а потом моросил и моросил без конца... Не унимался ни днем, ни ночью.

— Какая-то напасть господня,— говорила иной раз Ганна.— Все летечко сушило и жгло немилосердно, а теперь гноит...

Хуже нет в такую пору пастуху. Если только холодно, то полбеды: надел старый отцовский кожух, завалился в борозду или под куст — тебе и черт не брат. Еще лучше разложить костерок где-нибудь в затишке, набросать в золу бульбы — и не заметишь, как пролетит короткий осенний день. Зато если уж дождь, то нигде тебе нет спасения: ни сесть, ни лечь, да и от костра мало радости.

В дождь хлопцы пасли на смену: с утра Владик, после обеда — Костик с Алесем.

Случилось, что Алесь приболел и Костику одному дове­лось дрогнуть в поле в такую непогодь. А когда ты один, и день вроде дольше тянется. Он промок и иззяб, как тютька.

— Долой с себя все и на кошачью горку! — распоря­дился дядька Антось, едва племянник вошел в хату.

На кошачьей горке, как называл дядька печь, Кастусь укрылся одеялом, согрелся и сразу повеселел. «Вот если б можно было, не слезая с печи, пасти коров»,— мечтал он.

— Дядечка, сколько дней еще надо пасти? — спросил Костик.

— Дней? Трудно сказать, может, месяц, а может, и больше...

— А все-таки? — добивался Костик.— Так уже невмочь дрожать в поле.

Дядька нанизывал для просушки табачные листья. Он прервал работу, глянул в окно и ответил:

— Видишь, вон у хлева стоит березка? Так вот, когда на ней не останется ни одного листочка, тогда конец пасть­бе — можно забрасывать подальше кнут до весны...

Костик видел с печи деревце, о котором говорил дядька. Березка стояла желтая, но кое-где попадались еще и зеле­ные листики. Ох, долго еще мерзнуть в поле!

Мальчик задумался, притих в тепле и задремал. При­снилось ему, что с березки осыпались все листочки и стоит она такая грустная-грустная.

После разговора с дядькой Костик каждый день нет-нет да и посмотрит на деревце. Листочки осыпались медленно, хотя желтели все больше и больше. На дворе тоже станови­лось все холоднее, дул студеный ветер. По утрам на траве лежал сизый иней. Начинались первые заморозки. Хлоп­цы теперь обували лапти, потому что роса была холодная, не ступить босиком.

— Где-то, видать, снег выпал,— говорила мать.

Однажды Костик загнал коров в хлев, огляделся — нигде никого не видно — и направился к березке...

— Подымайся! Подымайся! — выбивал назавтра ско­вородой о припечек дядька Антось.— Пора скотину выго­нять.

— Нет, дядечка, можно кнуты забрасывать! — выгля­нул из-под одеяла Костик.— Все листья с березки осыпа­лись. Все-все. Сами посмотрите!

— Что такое? — удивился дядька и, не веря своим ушам, подошел к окну. Глянул на березку и рассмеялся.— Ишь, жевжик, как общипал. Только нет, брате, все равно придется еще попасти коров. Плутни твои тут не помогут

Весенние тревоги

Пришла и миновала зима. Вот уж и весна пожаловала. Отец был в хорошем настроении. Он даже не накричал на хлопцев, ходивших на головах во дворе, а только выло­мал прутик и воткнул его в щелку в стене над дверью. Костик заметил это и сказал братьям:

— Тише вы! Вон тата снова прут в стене оставил. Он, тот прут, все-все ему расскажет.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Владик.— Ничего тот прут не расскажет, это просто для страху, пугает нас тата.

Но Костик не поверил брату: он упорно думал, что пру­тик, который отец оставляет в стене, в самом деле расска­зывает о тех, кто не слушается мамы или дядьки Антося...

Отец между тем медленно побрел лесной тропкой. В ле­су заметно чувствовалась весна: пахло прелым листом, прошлогодней травой. Земля пробуждалась к жизни после зимнего сна.

Михал остановился в затишке, расстегнул ворот сукон­ной тужурки.

— Весна! — вслух произнес он, подставляя лицо солнцу.

Весна радовала и тревожила Михала. Как-то еще зимой, в самые рождественские морозы, лесничий пан Константин Сенкевич дал леснику понять, что по весне ему надо соби­раться на новое место, в Альбуть. Если на то пошло, он готов поменять Ласток на любое место, только не на Аль­буть. Земли там мало. Лесничовка старая — едва стоит, гумно и хлев — и говорить нечего, одна труха.

Однако самое страшное не это, самое страшное, что в Альбути придется иметь дело с мужиками из Миколаевщины, которые смело и нахально хозяйничают в княжеском лесу. Забот там леснику не обобраться! Вечно будешь между двух огней: не дашь рубить лес, прогневаешь миколаевщинских — те не простят, не станешь справлять служ­бу — объездчик насядет... Вот тут и выбирай, кому лучше услужить — богу или черту. Мало этого: Альбуть совсем близенько от Акинчиц, рукой подать. А известно же, хуже нет жить у лесничего под носом. Правда, сам Константин Сенкевич человек неплохой, так ведь придется еще угождать его помощнику Брониславу Гедрино́вичу, всем троим подпанкам — объездчикам... Да мало ли кому вздумается сесть тебе на шею. Не только на самого ярмо наденут, а еще и Антося впрягут на подмогу: то сходи с наказом к кому-ни­будь из лесников, то найми косцов или жней, то налови рыбы да свези в Несвиж, в княжескую ординацию... Чего только не навалят на несчастного альбутского лесника! Знай смотри в рот пану и подпанку, чтоб им пусто было!

В раздумье Михал шел по лесу. Время от времени оста­навливался и вслушивался в лесную тишь. Это уже была привычка, выработанная за многие годы лесниковской службы. Правда, сегодня, захваченный своими думами, он ничего не слышал и мало был озабочен тем, что делается в лесу. Миновал ложбину, в которой еще лежал заледенев­ший снег, свернул в сосняк. Здесь каждый год весной глу­хари собирались на свой ток. Может, и нынче токуют? Это их излюбленное место.

Михал прошел еще с полверсты в глубь леса, остано­вился, снял шапку и вытер взмокший лоб. Ухо его чутко ловило лесные звуки: не подаст ли где-нибудь голос глу­харь? Нет, лишь где-то в отдалении азартно выбивает дробь дятел. И вдруг совсем близко на осине загудело:

— Чусь-сю! Чуг-ги! Чусь-сю!

— Эк! Эк! Эк! — отозвался второй глухарь.

Михал сорвал с плеча ружье и весь превратился в слух.

— Чусь-сю! Чуг-ги! Чуг-ги! — повторилось снова и смолкло.

Лесник успел сделать несколько быстрых шагов и при­таился за сосенкой. Ухо, и глаз, и все тело его были напря­жены. Так, замерев, он стоял долго, но глухари больше голоса не подавали.

«Что это? Кто там?» — уже по-другому насторожился Михал и тут же забыл про глухарей. Он уже ничего не слы­шал, кроме близких ударов топора. Осторожно, чтобы не спугнуть непрошеного гостя, лесник пробрался сквозь березник и выскочил на тропку, чтобы отрезать порубщику дорогу, если тот пустится наутек: вторым концом тропка упиралась в болотце.

— Гах! Гах! — яростно впивался топор в дерево.

Михал присмотрелся к тропке: следы телеги сворачи­вали в чащу. Он сбавил шаг: теперь, милок, ты никуда не денешься!.. Вон стоит буланый меринок, на возу белеет несколько березовых кряжей, а сам вор спокойно машет топором.

— Бог в помощь, сосед! — весело крикнул Михал.

Рослый хлопчина поднял голову и онемел: он не ждал встречи с лесником. На лице его отпечатались растерянность и страх.

— Ну, браток, давай сбрасывай дровишки,— спокойно и твердо произнес Михал, хотя внутри у него все кипело от злости.— Гужи и вожжи рубить не буду... Поворачивай оглобли в свои Артюхи и скажи отцу, чтоб ехал в лесниче­ство за квитанцией. Привезет билет — будет все ладом. Не привезет — пускай не обижается на меня. И скажи, чтоб не тянул...

***

Игнась Сковородька из Артюхов, чьего сына Михал поймал в лесу, с билетом на дрова не показывался. Надо было что-то решать: нарвется объездчик — не миновать ему, леснику, нагоняя.

На третий день Михал заскочил в Акинчицы. Если Сковородька не выписал билет, что ж, придется доложить Абрицкому. Тянуло в Акинчицы еще и по другому делу, куда более важному: не было покоя на сердце из-за пере­езда в Альбуть. Хотелось знать что-нибудь определенное, скорей бы уж решалось так или этак.

В лесничестве сказали, что билет Сковородька выписал, но насчет переезда Михал так ничего и не узнал. Пан лесничий был в Несвиже, помощник его Гедринович уехал еще дальше — в Минск. Неопределенность осталась, а это было хуже всего.

Домой Михал вернулся слегка под мухой. Дети радостно бросились навстречу: по походке они догадались, что отец заходил к тетке Хруме и, значит, идет не с пустыми карманами.

Отец угостил детей конфетами и прямо на дворе пустился в пляс:

— Эй, Владя! Тащи гармошку!

Всю зиму Владик помогал дядьке Антосю плести лозо­вые короба для телег, за это дядька купил ему на ярмар­ке в Мире губную гармошку. Хлопец очень быстро научил­ся выжимать из нее простенькие мелодии.

Свінні ў рэпе,

Свінні ў рэпе,

Парасяты ў грэчцы,

А музы́ка

Без язы́ка

Каля печы трэцца,—

старался Владик, а отец меленько сыпал польку.

Вышла на крыльцо мать:

— Не смеши детей! Иди лучше вечерять, щи остынут.

Но отец не сбавлял темпа: сумка с кистями ходуном ходила у него на боку.

— Ну-ну, поддай жару! — подзадоривал Михала дядь­ка Антось.

Радостными глазенками глядели на отца и дети: им не так часто доводилось видеть его веселым. Проведя день-деньской в обходе, он обычно возвращался домой злым и озабоченным. Тогда не попадайся ему под руку.

Совсем стемнело, когда наконец отец присел на пороге и сказал:

— Ну, Владя, а теперь принеси-ка березовику. Там под кривой березой стоит горлачик. Тащи его сюда.

Владик ступил несколько шагов и остановился: перед ним чернела глухая стена леса. Боязно!

— Эх ты, смельчак! — поднялся отец.— Пошли тогда все в лес! Костик, Алесь! Я вам докажу, что никаких страхов в лесу нет! Не надо только самому их выдумывать...

Двинули прямиком в березняк: отец впереди, а дети — за ним.

Знакомый днем лес в темноте казался хмурым и враж­дебным. Тропинка, по которой Костик не раз ходил за под­березовиками, стала отчего-то узенькой и кривой. Небо над лесом было темнее, и звезды над ним мерцали, похо­же, не так, как над хатой.

— Ну, что притихли? — спросил отец, когда вошли в самую чащу, и вдруг закричал: — Гей, черти и всякая не­чисть, давайте сюда! Эге-гей, черти!

Эхо покатилось по лесу, и детям стало еще страшнее. Потом надо всей округой воцарилась тишина, только слыш­но было, как шуршит на деревьях прошлогодняя листва.

— Видите? Где она, ваша нечистая сила? Не показы­вается. Значит, нет никаких страхов в лесу. Это их бояз­ливый человек сам выдумывает.

Когда шли назад, отец вдруг сказал:

— Нигде тут нет чертей. Водятся они только во-о-он там, в Акинчицах. Что ни пан, ни подпанок, то и черт лихой...

Альбуть

— А боже ты мой милый! А мамочки родненькие! — причитала Ганна, вытирая слезы передником.— А за что это на нашу несчастную голову свалилась такая беда? 3а какой грех такие муки? Почему ж это счастье нас обходит? Чуяло недоброе мое сердце...

И впрямь беда пришла на порог лесничовки: надо было перебираться на новое место. Бросать хозяйство, обжитой угол, где вложено столько труда, и снова начинать все сначала. Надо переезжать... Да еще куда? В Альбуть, в болото, где путной земли — только справной бабе сесть; ни хлеба посеять, ни огород посадить, а лесничовка, что их хлевушок...

— Другие век проживут на одном месте,— шакале Ганна.— Погляди, Колковский или, скажем, Астахнович тоже лесники, а уже второй десяток лет никуда не трогают­ся... А тут гоняют, гоняют человека, как Марка по пеклу. Ласток тоже не бог весть что, да мы же тут хоть малость обжились... На одном месте и камень мхом обрастает. Сколько мы тут недоспали, недоели, одному богу известно!..

— Перестань, Ганна, причитать,— успокаивал Ан­тось.— Большей бы нам беды не было. Думаешь, Михалу сладко? Что он, сам набивался? Или провинился чем-то, что его гонят на новое место? Трудился верой и правдой, старался, а что с того? Кто больше горб ломает, тем и помыкают. Его и в Падеру глухарей выслеживать, его и в Денисковичи на медвежью охоту, его и рыбу ловить, его и уток стрелять... Что ж, такая доля наша... Был бы свой кло­чок земли, черта с два — никто бы не указывал, с места на место не гонял. А тут... Бедному Ивану нет нигде талану! Ничего не поделаешь — будем собираться в Альбуть... И там люди жили, и мы как-нибудь проживем,— рассудил дядька.

Михал сидел на скамье, опустив голову, и молча.

— Ну, кончила исповедь? — обратился он наконец жене.— Тогда я скажу. Плачь не плачь — все равно не поможет. Амброжик Демидович едет на наше место в Ласток, а в его Луговатую — Гилярик Скворчевский... Надо укла­дываться, я уже наказал в Миколаевщину своим, чтоб приехали...

И вот настал день — в Ласток снова съехались свояк дед Юрка, Карусь Дивак, дядья Петрусь и Евхим. На подворье стояла сутолока, как на ярмарке. Мужчины увязывали возы, женщины складывали разную мелочь. Когда вошли в хату посидеть последний раз за столом и выпить по чарке на счастье, мать залилась слезами.

— Хватит, Ганна! Вот уж глаза на мокром месте! — набросились на хозяйку.— Глядишь, на новом месте будет не хуже...

***

Старая лесничовка с соломенной стрехой, наехавшей на окна, как великоватая шапка на глаза, стояла сразу за криничкой, под высокими дубами. Справа от хаты при­ткнулось гумно, скособоченное от ветхости, справа — амбарчик и маленький хлевушок, похожий скорее на свиной закут. Крыша на гумне и хлевушке дырявая, солома взодра­на, дверь от амбарчика валяется в грязи у колодца.

Мужчины вошли в пустое гумно, где ветер забавлялся с запыленной паутиной, посмотрели на кучу прелой соло­мы, покачали головами.

— Не было тут хозяйского глаза,— сказал дядька Антось.

Потом мужчины заглянули в хлев, обошли огороженное в одну жердь подворье и направились в поле. Ближе к лесу зеленел хохолок жита, посеянного Гилярием Скворчевским, рядом два загона картофлянища, а остальные десятины две давно уже, видимо, были заброшены: земля взялась дерном, поросла сивцом и сухим мохом, кое-где в едва приметных бороздах пробились молодые сосенки.

— Незавидная земля,— сказал Михал,— но не хуже, чем в Ластке.

— Дать только навозу — жито будет,— вставил Евхим.— А вон там, у опушки, пшеницу можно посеять.

Мужчины еще долго топтались бы, осматривая этот одичавший, пришедший в запустение клочок земли, если б хозяйка не позвала их в хату...

Кому как, а хлопцам новое место сразу пришлось по душе. Такое вокруг раздолье, столько всего незнакомого, необычного и интересного. Вон там, за лозняками, течет Неман. Раздольно катит река свои воды, кое-где вышла из берегов, разлилась по низинам. Возле самой усадьбы в кус­тах струится небольшой ручеек. Мелкий, берега заросли аиром и ольшаником, но побродить с топтухой можно. Рыбка водится: дети сами видели пескарей...

Но самое заманчивое и интересное в Альбути — это дорога, которая выходит вблизи Акинчиц на минский большак. Эта дорога открывала для ребят, редко видевших в Ластке чужого человека, неведомый им прежде мир. С утра до вечера тарахтели по ней крестьянские повозки и телеги ломовиков. Иногда в лесу останавливались табором цыгане.

Однажды хлопцы были с дядькой Антосем в Акинчицах и видели, как жандармы гнали арестантов, крестьян-полешуков. Заросшие, худые мужчины и парни с торбами за спиной присели передохнуть у дубов и попросили напиться. Владик мигом притащил ведро воды. Потом арестанты за­курили, а один плечистый полешук с синим шрамом на лице, глядя на Костика, с тоской произнес:

— Как-то там мой Игнатка?..

Долго после этого в лесниковой хате вспоминали арес­тованных.

— Не иначе красного петуха пану подпустили...— говорил Михал.

Ходили хлопцы с дядькой Антосем и на рум — сплав­ную пристань, где у высоких штабелей бревен хлопотали плотогоны.

— Раз-два, взяли! — кричали мужчины, подваживая жердями тяжелые кряжи.

Хлопцы так и подпрыгивали от восторга, когда огром­ное бревно, вздымая брызги, падало в Неман.

Весна шла дружная, и детей не загнать было в хату — день-деньской пропадали на дворе, пускали кораблики, хо­дили в лес.

У Костика было еще и свое занятие: он подолгу просиживал где-нибудь в затишке, прислушиваясь к песням лес ных жаворонков. С первого раза, как только услыхал их в Альбути, ему показалось, что здесь эти птахи поют чуть чуть иначе, чем в Ластке. В чем эта разница, Костик сперва не мог уловить. Но чем больше напрягал ухо, тем отчетливее слышал в птичьих трелях напевы ручейков, звон пчел и кузнечиков, шорох трав, тихую жалобу елочки, оставшейся в Ластке...

Костик всматривался в ясную синь, и ему казалось, что в песнях жаворонков звучит призыв:

Весна! Весна! Весна!

Иди, кто мал, иди, кто стар,

Встречай весну, встречай весну!

Песня эта разрасталась, заполняла всю округу: лес, поле, луга. Отзвуки ее рождали ответ в детском сердце, будили неясные порывы и мечты...

***

Жизнь на новом месте постепенно входила в свою колею.

Михал не засиживался дома. Раньше, когда в Альбути лесником был Скворчевский, мужики из Миколаевщины рубили лес, стравливали луга как бог на душу положит. Попытались они так же хозяйничать и при новом леснике, но у Михала не очень-то разгуляешься. Тише при нем стало в лесу. Правда, в скором времени встретил дядьку Антося односельчанин Петрусь Стома и давай выговаривать:

— Что это твой братец так из кожи лезет перед началь­ством? Ни на что ни глядит, нет для него ни земляков, ни свояков...

У Антося тоже хватало работы. Пока земля подсыхала, он находил себе дело во дворе, приводил в порядок хлев и гумно. Потом взялся за плуг и севалку. Однако он все же выкраивал время и для рыбалки. Раз в неделю, а то и чаще всей командой отправлялись на Неман.

Впереди важно вышагивал Алесь с удочками, Костик нес банку с червями, а в торбочке, для прикорма,— кар­тошку и горох. Дядька Антось с Владиком тащили сеть.

Дядька был классным рыбаком. На рыбу у него были какая-то особая сноровка, особые нюх и глаз. Антось знал все ямы, омуты и старицы на Немане как свои пять пальцев. Он разбирался, где лучше поставить жерлицы на щуку, где вершу на плотву, где вентерь на линей, а где и на удочку можно выволочь язя фунта на три-четыре.

Иногда дядька откладывал рыбацкие снасти и вел ребят по грибы, по чернику или смородину. Правда, к смороди­не дети и сами знали дорогу, а все же с дядькой веселее и интереснее. В Альбути было столько красной смородины, что собирай все лето — всю не выберешь. Вокруг кринички густо росли кусты, в которых здесь и там розовели прозрач­ные ягоды.

Пойдешь с дядькой Антосем в лес — услышишь и узнаешь много интересного. Он не только приведет на мес­течко, где черника одна к одной, но еще и по дороге то одно, то другое покажет. Только войдут хлопцы в чащу — тут и посыплются вопросы:

— Дядя, глянь, глянь! Во-он на калине птица... Кто это?

— Черная, с раздутым зобом? — переспросил дядь­ка.— Это, браток, желна-разбойница. Она улей может рас­потрошить...

— Пить! Пить! — коротко высвистывала желна, а потом, увидав людей, взмахнула крыльями и прокричала: — Л-лык! Л-лык!

Прошли еще несколько шагов, дядька остановился подал команду:

— Тихо! Не шепчитесь! Слушайте!..

Хлопцы замирают. Летом лесная чаща полна всяких необычных звуков. До Костикова слуха долетают близкий звон шмеля, что кружит над кустом репейника, стук и еще какой-то переливистый свист:

— Тюх! Ти-мох! Ки́-е-м! Ки́-е-ем!

Значит, палкой его, Тимоху, палкой!

— Слушай хорошенько! — говорит Антось.— Слышите как выводит дрозд? Тимох сховался в мох, да не спрятал ног. Вот уж дам кием, кием. Дам, дам по ногам!

— Ха-ха! И правда, здорово вытилинькивает про Тимоху! — смеялись хлопцы, вслушиваясь в песню дрозда.

— Дядь, что это за трава растет на кочке, сквозь мох лезет? — спрашивает Алесь.

— Это, друже, росянка, или, по-нашему, матердушка,— отвечает Антось.— Видите, повсюду роса высохла, а на росянке и сейчас блестит... А вот та, у папоротника, с желтыми и красноватыми цветочками,— перелёт. Им Баландиха лечила в Ластке нашего Кастуся.

***

В первое же лето в Альбути Антось с хлопцами обза­велись своим маленьким зверинцем.

Началось все так.

Собрался однажды дядька Антось в лес. Закинул ружье за спину, кликнул Таксу. Отошел тропкой не так и далеко от лесничовки, как вдруг Такса залилась лаем и бросила, в кусты. Дядька — ружье с плеча и следом. Вышел на полянку и увидел неподалеку табун лосей с маленьким лосенком.

Дядька ступил несколько шагов и замер, озадаченный. Перед ним в яме, заваленной хворостом, стоял второй лосенок и испуганно смотрел на него. Антось осторожно подошел ближе, наклонился и погладил его. Лосенок словно ждал ласки, поднял мордочку, лизнул дядьке руку.

— Эх ты, глупыш!..

Дядька спустился в яму, достал лосенка, потом накинул ему на ножку ремень, а второй конец привязал к молодому дубку. Отошел в сторону н прислушался. Такса брехала где-то совсем близко. Лосиха, должно быть, кружила возле места, где оставила лосенка. Плохи будут шуточки, если разъяренный зверь нападет на человека. Дядька проворно полез на дерево...

Лосенок топтался возле дубка, норовил сорваться с при­вязи, тревожно посматривал по сторонам, искал глазами мать. Голос Таксы начал отдаляться. Тогда Антось слез с дерева, отвязал лосенка и повел его домой. Всю дорогу тот шел спокойно, лишь на мостике через ручей заупрямился. Может, почуял наконец, что его ведут в неволю, а может, просто ему за его короткий век не доводилось ходить по таким сооружениям.

Еще через несколько дней Владик принес маленькую серночку — дикую козочку.

— Надо нам устроить зверинец,— предложил дядька Антось.— Пусть будет не такой большой, как в Ёлове, а всё детям забава.

Он устроил за ручьем загородку из жердей, сложил не­большой сарайчик, чтобы загонять свой табун на ночь.

Не только дети — старшие тоже нарадоваться не могли лосенку и серночке. Те быстро приспособились к житью в неволе, освоились. Смело брали из рук траву и веточки лозы, пили пойло, забеленное молоком. Насытившись, ло­сенок весело взбрыкивал, пробовал бодаться с серночкой, а та забавно увертывалась.

Время от времени лосенок принимался тревожно бить копытцами в загородке, задирал голову, пробуя мычать.

— Просится, бедняжка, на волю,— озабоченно и как-то виновато говорил дядька Антось.— Знал бы, что сыщет свою мать,— отпустил бы в лес...

Прошло недели три. Как-то заглянул в Альбуть объезд­чик Абрицкий. Попыхивая трубкой, он проехался верхом вокруг усадьбы, заглянул в зверинец, ничего не сказал, лишь велел привезти рыбы в замок...

А назавтра приехал Кондрат Пальчик с писулькой от лесничего: Михалу предлагалось отдать лосенка в Ёлово.

Дети — в плач, в слезы.

— Таточка, таточка миленький, не отдавайте лосен­ка! — молил Костик.

Отец, ничего не говоря, повел Кондрата в зверинец. По­мчались туда и хлопцы. Костик добежал первым, обнял ло­сенка за шею и сквозь слезы кричал:

— Не отдам! Не отдам!

Лосенок шершавым языком лизал Костику руку чуял недоброе, словно и ему не хотелось расставаться с детьми.

— Перестань, Костик,— спокойно проговорил отец.— Думаете, мне хочется отдавать... Но на то панская воля. Наперекор ей не пойдешь.

Кондрат связал лосенку ноги и положил его в кошовку с сеном.

— Хватит плакать! — подошел к детям дядька Антось.— Мы как-нибудь сходим проведаем лосенка... A ты, Кондрат, не давай в обиду нашего питомца.

Вечером, укладываясь спать, Костик спросил у дядьки Антося:

— Дядя, скажите, а жаворонки, что поют над полем, тоже княжеские?

— Ты куда это, хлопче, клонишь?

— Лес княжеский, поле княжеское, лосенок княже­ский... Все, выходит, княжеское. А жаворонки чьи?

— Ишь куда загнул,— усмехнулся дядька Антось и, помолчав, добавил: — Если б из их песни можно было де­лать червонцы, то были бы, поди, и они княжеские, а так — вольные птахи...

Первая наука

Костик, склонив набок голову и высунув язык, выводи пером буквы.

Рядом за столом сидит Алесь. Он что-то читает, водит пальцем по строчкам, шепчет себе под нос.

С другой стороны стола примостился Владик с грифель­ной доской. Как всегда, задачка у него не решается, он шмыгает носом:

— Ничего не выходит!

— Почему не выходит? — придвигается к нему поближе дарэктор.

Нынче, вот уже тому почти месяц, Яська — сын Базыля Мицкевича — приехал из Миколаевщины в Альбуть. Эта невысокий русоголовый парнишка с серыми глазами и вздернутым носом. Он какой-то дальний родич своим уче­никам, а Владик с ним даже когда-то немного дружил.

Года три тому назад, когда еще жили в Ластке, Владик ползимы ходил в Миколаевщинскую школу и там познако­мился с Яськой. Хата дядьки Евхима, у которого жил Вла­дик, стояла не так далеко от усадьбы Базыля Мицкевича, и Яська часто прибегал к ним, чтоб вместе делать уроки: дома ему мешала целая орава братьев и сестер. Яська не только учил свои уроки, но помогал и Владику — тот подленивался и неохотно брался за книги. Подгонять маль­ца было некому: дядьке Евхиму и тетке Антале не до того, чем Владик занимается, а Михал и Ганна редко наведыва­лись в деревню. Потому Владикова учеба оборвалась прежде времени, а Яська — молодчина, учился старательно и ны­нешней весною закончил народную школу. Учитель Корзун советовал Яськиному отцу готовить хлопца в Несвижскую учительскую семинарию, но Базыль сговорил на лето сына в пастухи, а на зиму — в дарэкторы. Всё одним едоком меньше в хате.

— Посмотри, как ты, Владя, умножил,— объясняет Яська.— Сколько будет четырежды восемь? Вспомни таб­лицу умножения...

— Сколько? Сорок восемь.

— Хорошенько подумай!

— Ай! — трет Владик потылицу и смотрит в окно.— Надоела мне эта задача. Пошли лучше на льду покатаемся да покормим коз в зверинце.

— Вот где непоседа! Наберись же ты, сынку, терпе­ния! — вмешивалась мать.— Посиди хоть до обеда над за­дачами, а то Костик, не гляди, что мал, скоро тебя догонит...

Владик что-то бормотал себе под нос, вытирал рукавом грифельную доску и снова принимался за задачу.

Яська подходил к Костику, внимательно смотрел в его тетрадь и говорил:

— Написал хорошо... Теперь почитай вот здесь.

Костик сперва рассматривал рисунок: со снежной горы катятся на саночках дети. Один мальчишка, ехавший впе­реди, вывалился из санок и зарылся в сугроб.

Вот моя деревня;

Вот мой дом родной;

Вот качусь я в санках

По горе крутой,—

читал Костик.

После обеда ученики вместе с Яськой бежали кататься.

Снегу еще мало. На лугу он вроде и прикрыл землю белой пеленой, но на дороге в лесу и в поле чернеют смерз­шиеся комья. Мороз громко потрескивает в лесу, щиплет за уши. Хлопцы ныряют в ольшаник, где ручей надежно скован льдом. Какая красота, какой разгон! Разбежишься — и мчи по гладкому льду хоть до самой кладки.

Хлопцы катались, схватывались бороться. Владик усадил дарэктора на лед.

— На льду скользко,— оправдывался Яська.— Вот как-нибудь в хате с тобой поборемся... Посмотрим тогда, кто кого...

Вечером опять садились за стол и часа два-три занима­лись усердно. Попробуй только пикнуть, когда отец рядом: подойдет и «даст квасу» — костяшкой большого пальца против волос или отдерет за уши:

— Смотри мне!

Но отец не всегда был так строг. Иногда он подсажи­вался к столу, неторопливо разглаживал усы, добродушно улыбался и говорил:

— Ну, дарэктор, принимай еще одного писаку...

Отец неловко, всею пятерней брал ручку и выводил:

«Михаилъ Мицкевичъ». Написав, пробовал, бывало, крута­нуть в конце лихой росчерк, как это делает пан лесничий в росписи на ассигнате — билете на вывоз леса, однако норовистое перо не давало ему насладиться победой — на бумаге оставалась клякса.

— О-о, какая булка! — смеялся Владик.

— Что ж ты хотел от своего батьки!.. У него уже пальцы не те для такой работы, не гнутся,— говорил Михал.— Вот покажи-ка лучше, хлопче, как у тебя задачки выходят...

Подходил дядька Антось, и они с Михалом устраивали ученикам и дарэктору «экзамент». Спрашивали, как пишет­ся то или иное слово, проверяли, знают ли Алесь с Владиком таблицу умножения, как читает Костик.

— Молодчина! Читает, как репу грызет,— хвалил своего младшего Михал.— Теперь решите мою задачку на смекал­ку. Ты, дарэктор, и вы, хлопцы. Вот слушайте. Вез человек дрова. Останавливает его пан и спрашивает: «Куда везешь, человече?» — «На базар везу продавать».— «И сколько ты за них хочешь?» — «20 грошей»,— отвечает человек. «Зачем они тебе?» — «Пять грошей, чтобы долг отдать, пять сам дам взаймы, пять в горшок положу, а пять в воду брошу. Кто первый скажет, о чем тут речь?

Все молчали. Хлопцы посматривали друг на дружку, на Яську, однако и тот скреб потылицу:

— Да задача-то не такая, как все...

— Дядька Антось, а что тот человек хотел сказать? — не выдерживал Костик.

— Антось-то знает, а вот вы помозгуйте,— не спешил с разгадкой Михал.— Ну? Никто не сообразил? Эх вы, гра­мотеи! Слушайте. Долг отдать — это значит отцу-матери вернуть, взаймы дать — это детям, в горшок положить — самому использовать, в воду бросить — налоги заплатить...

— Ого, хитрая задачка. Кто-то же придумал,— цмокал языком Яська.

— Давайте, татка, еще что-нибудь такое,— попросит, бывало, Костик.

— Еще? Ну ладно. Кто скажет, для чего бог создал бульбу?

— Чтоб людям было что есть! — опережал всех да­рэктор.

— Так-то оно так,— поводил глазом отец.— Но это не всё. Все дерут с мужика шкуру, так пускай он хоть с бульбы сдерет. Вот для чего на свете бульба!

Дети дружно хохотали.

Мать доставала лампу, которую зажигали только по большим праздникам, вешала над столом. За окном выла метель, а в лесничовке было тепло и уютно.

Пожар

Человек быстро привыкает и к хорошему и к плохому. Казалось уже, что и лесничовка не такая, чтоб очень уж маленькая и тесная, и хлев не так стар, и земли не так мало, и Альбуть не совсем болото...

Привыкли за год, обжились, затеяли подновить лесничовку. На дворе лежало с десяток бревен — зимой привез­ли из лесу. Решено было заменить нижние венцы, подла­дить окна, перекрыть крышу. Нежданно в середине мая стряслась беда.

Отец с Владиком в тот день пошли в лес: один на от­бор — отбирать вместе с объездчиком Абрицким делянку под вырубку, а второй — вместо отца в обход. Немного погодя и дядька Антось поехал поднимать старый пар под гречку. Дома осталась только мать с младшими девочками.

Алесь и Костик пасли коров в кустах недалеко от Головенчицких сенокосов. Ветер гнал по небу низкие тучи. В ле­су не слыхать было птиц, лишь глухо шумели верхушки сосен да где-то на старых дубах перекрикивались вороны. Коровы ходили по мураве, а хлопцы сидели у костра и жарили на прутиках сало, подбрасывали в огонь сухой хворост да бегали по очереди домой попить березового соку.

Вдруг Алесь вскочил с криком:

— Смотри! Смотри! Что там?..

Столб дыма поднялся над лесом как раз в той стороне где была их усадьба.

Хлопцы со всех ног припустили туда. Выбежав из кустов, увидели: горит их хата. Костику мешала бежать длинная материна кацавейка. Он на бегу сбросил ее посреди поля и у дубов нагнал брата.

На подворье, заполошно крича, металась мать с девоч­ками на руках. Увидев хлопцев, она наконец опомнилась и принялась спасать от огня домашнюю утварь. За ма­терью смело ринулись в хату и Алесь с Костиком. Алесь вы­бил ногой окно и стал выбрасывать на огород постель и одежду. Костику же почему-то тюкнуло в голову спасать гороховую солому, которой была застлана кровать. Набрав полную охапку, он тыкался по хате и никак не мог попасть в дверь.

— Брось, сынку, эту труху! — крикнула мать.— Помоги сундук вытащить.

Костик поспешил на помощь. Но разве под силу было женщине и ребенку сдвинуть с места тяжелый, старинной работы сундук! Мать с плачем подняла окованную крыш­ку и начала выбрасывать через окно полотна и стеганые одеяла, которые Кастусь относил подальше.

А между тем крыша была уже в огне, трещали стро­пила, в сенях падали головни и обгорелая солома. Мать из последних сил спешила опорожнить сундук, спасая свое главное богатство. Выбежала из сеней только после того, как начала проваливаться крыша.

— А боженька мой, боже! Людцы дороженькие, за что на нас такая кара? — снова запричитала она.

Услыхав материн плач, заголосили Юзя с Аленкой. До этого они, притихшие, стояли в огороде и испуганными глазенками смотрели, как ветер далеко гнал огонь в поле.

Видя, что хату уже не спасти, Костик с Алесем влезли на крышу сарая. Оттуда хорошо было видно, как пламя охватило сени, потом перебросилось на истопку. Ветер, к счастью, дул в поле, на Сверженскую гряду...

Когда сруб уже догорал, верхом, с постромками в руках, примчался дядька Антось. Но спасать уже было нечего...

После пожара мать с младшими детьми — Михалиной, Юзей и Аленкой — около месяца жила в Миколаевщине.

А здесь, в Альбути, на огороде вблизи сарая выросла зем­лянка. В ней хозяйничал дядька Антось. Сказать по совес­тя, новое сооружение нравилось хлопцам даже больше, чем хата.

Особенно весело было у землянки по вечерам, когда дядька Антось раскладывал костер и яркое пламя освещало лица детей. Всё вокруг становилось каким-то новым, таин­ственным, необычным. Стена леса, дубы над криничкой, кусты, груша-дичка в саду, даже сарай и гумно казались Костику привидениями — они обступили землянку и погля­дывают на их огонек, который трепещет, подмигивает и отгоняет страхи. Тишина, только на гати тарахтят подво­ды, а где-то у Немана подает голос бекас:

— Бэ-э-э! Бэ-э-э!

— Эк, эк, эк! — прерывисто кричит глухарь и вдруг ме­няет тон: — Эк-эк! Ч-ши! Ч-ши-ы! Ч-ши-ы!

Костик вслушивается в таинственные звуки, и вот ти­шины уже нет: где-то в дубах гудит сова, возле Каролины высвистывает соловей.

— Тюр-р! Тюр-р-р! Тю-ю-х! — доносятся его трели.

Дядька Антось поправляет огонь, снимает сковороду с чугунка, в котором варится бульба, и говорит хлопцам:

— Что притихли? Слышите, как блеет баранчик божий: бэ-э-э, бэ-э-э? А как соловушка заливается? Слышите? Цыган, цыган, цыган, сало пёк, пёк, пёк, а оно кап, кап, кап. Тю-р-р!

Лесничий, узнав про пожар, грубо выругал Михала, гро­зился даже прогнать со службы, однако все обошлось.

Миновало какое-то время, и возле землянки стало шум­но и весело. Весь день стучали топоры, шорхала пила, а ве­черами слышался мужской гомон: в Альбути ставили новую лесничовку...

Сруб рос с каждым днем. Работы хватало всем: не только старшим, но и детям. Костик пас коров и овец, присматривал за сестричками. Мать вернулась из Миколаевщины: надо было варить еду плотникам, полоть грядки.

Под вечер все собирались у костра, где призывно кло­котала в чугунках бульба. Хлопцы обычно устраивались поближе к плотнику Никодиму Кухарчику, который, сунув под бок свитку, ложился на смолистые щепки, курил и ду­мал какую-то свою думу.

Никодиму лет под пятьдесят. На его широком рябом лице красовались залихватские рыжие усы, а в прищуренных слегка глазах всегда светились лукавые огоньки и смех. Грузная присадистая фигура, низко сидящая на плечах голова с огненными лохмами, сильные загорелые руки делали его каким-то медвежеватым и неповоротливым. Но это толь­ко казалось. Никодим Кухарчик был самым ловким, неуто­мимым и веселым из плотников: его шутки, смех и песни не смолкали день-деньской, а работа спорилась в его руках. Все, казалось, выходит у него легко и быстро.

Родился Никодим где-то на Полесье, под Речицей, много бродил по свету, знал пропасть разных историй, сказок и песен. Неизменными героями его рассказов были черти, ведьмы, попы, ксендзы и раввины.

— Жили-были в одной деревне корчмарь и поп,— на­чинал Никодим.— Корчма стояла неподалеку от церкви. Надел корчмарь ермолку, приходит к попу и говорит: «Так и так, батюшка, плохо наливается наша пшеница... Давай что-нибудь придумаем, чтоб и у тебя гроши были и ко мне свежая копейка шла. Устрой, чтоб иконы обновились. К тебе люди повалят на молебен, а ко мне угощаться пой­дут».— «Мудрая у тебя голова,— отвечает поп.— Будь по-твоему». И пошла по свету поголоска, будто бы в церкви обновился образ божьей матери. Потянулись люди со всей округи, калеки стали собираться. Церковь полнехонька, и в корчме завозно. Пришел издалека на эти слухи болящий человек. Церковь еще на замке, заглянул в корчму и спра­шивает: «Правда ли, что очень помогает увечным и исцеляет больных матерь божья?» — «Еще как! — отвечает корч­марь. — Двоим так уж точно помогла! Это я сам хорошо знаю...»

— Что ты, Никодим, богу грешишь? — говорила Ганна, снимая с огня чугунок.

— Какой же тут грех, если чистая правда?

Как-то за столом Кухарчик спросил у Костика:

— Сказки ты любишь слушать, а читать-то хоть умеешь?

— Умею, да книжки сгорели.

— Что-что, а читать он любит,— подтвердил дядька Антось.— Ничего, куплю ему новые. Пусть читает, наби­рается ума. Живем мы, как видите, на отшибе. Книга будет открывать ему мир и людей...

И дядька Антось свое слово сдержал.

В воскресенье он был в Несвиже, ездил купить гвоздей, стекло для окон, еще кое-какую мелочь и привез Костику две книги: «Родное слово» Ушинского и «Басни» Крылова.

День-деньской мальчик не расставался с книгами, таскал их в своей пастушьей торбочке. Ходят коровы по полянке или по лесной опушке, где трава получше, а Костик ляжет в тени и читает:

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том;

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом..,

Читает, и кажется ему, что все это — про их Альбуть. До самого Немана раскинулся заливной луг, высятся на нем величавые зеленые дубы. Не там ли ходит кот-сказочиик?

Перед глазами старая береза — свесила ветви чуть ли не до земли. А может, это не ветви, может, русалка расчесы­вает свои длинные волосы?

Виднеется в вишняке и избушка без окон, без дверей... Это плотники кончают вязать сруб их лесничовки. Где-то там топчется дядька Никодим — шутник и говорун.

Вот бы запомнить все сказки, которые рассказывал Ни­кодим! Откуда он столько их знает? Видно, сам выдумывает. Как это научиться складывать сказки? Не так, поди, и труд­но, раз Никодим и дядька Антось научились. Стихи склады­вать, наверное, труднее. Надо спросить у Никодима и дядьки Антося, умеют ли они сочинять стихи.

Костик засмотрелся вдаль. Плывут в синеве белесые об­лачка. Текут чередою мальчишеские мечты...

А что, если бы он, Костик, умел складывать стихи? О чем он написал бы? Ну конечно же, о лесных жаворонках, об их песнях. Написал бы о весеннем лесе, когда распус­каются первые нежные листочки. О Немане и о лугах — как на них выходит рать плечистых косцов. О сказочном убранстве деревьев зимой...

Можно было бы написать и о том, как дядька Антось варил клецки из березового сока, как они, хлопцы, ходили ночью на охоту — на барсука, как Алесь расправился с за­дачником... Но все твердят, что на том языке, на котором говорят простые селяне, стихотворения не напишешь. Не­ужели это правда? Люди на родной мове говорят, сказки складывают, песни поют, а почему же стихов нельзя на­писать?

Мальчик так задумался, что не заметил, как Красуля и ее годовалая телушка влезли в потраву.

— Эй, Костик, ты куда смотришь? — послышался не­вдалеке голос Алеся.

Потом братья пасли на пару, играли в ножички, а ближе к вечеру погнали коров поить на криничку. Там, поодаль от леса, рос старый дуб с гнездом аистов на макушке. Аист, по-местному — бусел, стоял на одной ноге и оглядывал надречные просторы.

— Хочешь, Алесь, скажу тебе стишок про бусла,— предложил Костик.— Слушай:

Стаіць бусел на сасне,

Пазірае на мяне...

Не успел Костик закончить, как аист взмахнул крылья­ми, медленно поплыл над лугом.

— Гнездо у аиста на дубе, а не на сосне,— посмеялся Алесь над Костиковым стихотворением.

— Сейчас придумаю иначе,— не сдавался Костик.— Ну, а теперь:

Стаіць бусел на дубе

I пытае, дзе Якубе...

— Это ты про Якуба Матюту? — переспросил Алесь.— Так его же тут нет, он где-то в Миколаевщине печи кладет...

— Я вовсе не про печника хотел сказать... Это просто так, для складности...

— Сам ты Якуб,— отмахнулся Алесь и, прыгая на одной ноге, затянул: — Я-куб, Я-куб, насыпь круп!

Дядька Антось

Костик проснулся чуть свет: кто-то громко стучал в окно.

— Ну и ломится! — вскочил с постели дядька Антось.— Кого-то, поди, нечистая сила гонит уже с наказом...

Дядька вышел в сени, громыхнул засовом, и спустя ми­нуту в хату ввалился Степан Андроцкий. Лицо и вся его одежда были в крови.

— Ты это где, соседе, так разукрасился?

— Антоська, дороженький, помираю,— заплакал не­трезвый Степан.— Дай, браточка, воды напиться... Во, смот­ри, как рассадил мне голову Рысь... Иду к становому в Свержень...

— Эх ты, человек — на голове шапка! Чего вы там не поделили? На кого же ты пойдешь жаловаться? На родного брата! Тебе будет легче, если он в каталажку сядет? А соли тебе в глаза, головешку в зубы!.. Да вас обоих надо бы разложить да отходить добрым кнутом, чтоб десятому заказали...

Дядька Антось подошел к Андроцкому, схватил его за ворот и повел в угол за печь. Там снял с по́чепки ведро и стал лить воду Степану на голову:

— А ну, нагибай башку... Мойся, мойся! Хорошенько хорошенько три... Ишь, красавец... Хвастает, что ему, дуролому, юшку пустили... Теперь вытирайся. Вот, хоть на чело­века стал похож!

Андроцкий посидел немного в лесничовке, успокоился, выпил полгорлача сыворотки и стал собираться.

— Теперь можешь идти... Куда? Он еще спрашивает! Поворачивай оглобли и прямиком домой, если не хочешь, чтоб над тобою люди смеялись.

Степан молча встал из-за стола и подался к двери.

Антось с хлопцами вышли посмотреть, куда пойдет Андроцкий. Тот постоял немного на кладке и двинул на­прямик в Миколаевщину...

А какое-то время спустя встретил Степан дядьку Анто­ся и долго благодарил:

— Ой, как хорошо, брат, что ты не пустил меня тогда к становому, а то заварилась бы каша. Мы уже с Янкой по­мирились...

Заглядывали миколаевщинские в лесничовку и по дру­гим делам. Едут, скажем, на ярмарку Парфен или Казик Скородьки или еще кто, забегут в хату и просят:

— Антоська, родненький, дороженький, поедем со мною в Мир... Хочу купить коровку. Поможешь выбрать...

— Оно-то и недосуг, да что с тобой поделаешь,— от­вечает Антось.— Едем.

Зимой у дядьки Антося была иная забота.

На криничной речушке, что протекала вблизи лесничовки, мостика не было, и люди переезжали ее вброд. Замерза­ла речушка только от берегов. Даже в самые лютые морозы посередке ее журчала вода. Едет возчик из Столбцов или мужик из Миколаевщины, лошадь подойдет к речушке — и стоп! Тонкий лед проваливается под ногами, и лошадь боится идти дальше. Хозяин пускает в дело кнут, прини­мает в сторону, но нелегко управиться с норовистым жи­вотным...

Тогда дядька Антось выводил из хлева Сивака, подпря­гал его к саням, и лошадь, что недавно робела ступить шаг, смело шла с Сиваком по воде. Иной раз дядьке приходилось запрягать Сивака в свои сани и пускать впереди проезжего, чтобы подать пример какому-нибудь там Буланому или Гнедому...

Однажды ночью дядька услыхал: брешет, прямо захо­дится Такса. Подошел к окну. Через стекло, наполовину замурованное морозом, было видно, что у брода собралось несколько подвод. Дядька обул лапти, накинул на плечи кожух и пошел глянуть, что там стряслось. Надо же выру­чать людей.

— Ну, человече, спасибо тебе,— говорили подводчики, когда Антось помог им переехать на ту сторону.— Вот, получи за хлопоты. Если б не твой конь, нам бы всю ночку тут маяться...

— Нет, братка, ничего я не возьму! Грош цена человеку, который не поможет другому в беде... Езжайте, людцы, с богом!..

***

Привыкли дети к Антосю, а Антось — к детям.

Только один раз им привелось разлучиться...

То ли Михал под горячую руку обидел брата, то ли Ан­тось поддался на уговоры плотогона Петруся, каждую вес­ну приходившего по его душу,— как бы там ни было, но однажды собрал он торбу и пошел с Петрусем в Песочное вязать плоты.

Костик слонялся из угла в угол по двору, сбегал в лес, но нигде не находил себе места.

— Мама, а мама, когда же дядька Антось вернется?

— Не знаю, сынку... Плоты он погнал.

— Так нам без него скучно.

— Что ж я поделаю?

Месяца через два дядька возвратился. По тому, как ра­достно бросился он целовать малышню, как потом принял­ся раздавать подарки, было видно, что он тоже скучал по детям. Каждому насыпал в подол по горсти конфет, Ганне достал из торбы кашемировый платок, а брату — юфтевые сапоги с длинными голенищами.

— Ну, обижайтесь не обижайтесь, а принимайте с по­винной. Плотогона из меня не вышло... Подплываем к Любче, а там уже люди за севалки берутся... И так у меня заще­мило сердце. Все бы кинул-ринул да назад пешедралом, только Петра нельзя было одного бросить. Добрались до этих самых Прусов, и Петро понял, что на следующую ходку придется ему искать другого напарника...

В школу

В Миколаевщине на Столпецкой улице стояла большая присадистая хата из двух половин. Походило это строение на корчму или, точнее сказать, на сарай при корчме. В свое время хата была, видно, крыта гонтом. Потом гонт сгнил, крыша потекла, и одну сторону пришлось перекрыть соло­мой, а вторую — только залатать.

Хотя строение это осунулось и вошло в землю, оно вы­делялось среди деревенских халуп: бросались в глаза боль­шие окна, на улицу выходило крылечко о двух побеленных столбах. Над крылечком — жестяная вывеска: сверху дву­главый орел, под ним ровные рядки букв: «Никольское народное училище».

Когда-то само строение, двор и хлевушок, стоявший поодаль, были обнесены забором. Без досмотра от забора остались только дубовые столбики.

— Видите хату, ну, где три трубы? Это школа... Вон с той стороны наставник живет, а там — классы,— с видом знатока и человека бывалого говорил младшим братьям Владик, когда они шли однажды по Столпецкой улице.

Миновало время, и вот отец как-то приезжает из Миколаевщины и — хлопцам:

— Учили вас Фурсевич, Яська Базылёв, да им с вами, шельмами, трудно было сладить... Теперь пускай малость помуштрует Корзун. Вот уж попляшете... Договорился я, что все втроем пойдете в школу...

— И я? — насупился Владик.

— А что ты, такая уж важная цаца или, наоборот, тугой такой до учения? На всех, браток, мест не хватит, чтоб лес­никами служить. Глядишь, еще и батьку вашего выгонят... Надо, чтоб грамоту знали, спину она не оттянет. Тогда в город или на железную дорогу можно будет податься...

Воскресным днем Антось привез хлопцев с их манат­ками к дядьке Евхиму, и вот сегодня, в понедельник, они первый раз шли в школу. Вернее, первый раз только Алесь с Костиком: Владик, ползимы отучившийся в деревне, знал здесь все ходы и выходы.

Костик был слегка взволнован. Его давно уже влекла школа, но кое-чем и пугала. За короткий свой век он привык к тишине и малолюдью, а тут, в Миколаевщине, гомон, крик, толчея. Никакого тебе простора, лес далеко. С первого дня Костик затосковал: «Как там дядька Антось? Что он сейчас делает? Отец, поди, уже пришел из обхода. А мама, видно, сестричек кормит...» Не хватало ему лесного гула и крика скворцов, что стайками носились над полем. А ночью сни­лась мать, дядька Антось звал по грибы...

— Смотрите, Николай Феофилович пошел,— перебил мысли Костика Владик.

— А кто это? Наставник? — в один голос спросили братья.

— Ага, учитель. В школе его только так и надо звать: Николай Феофилович,— поучал Владик.

Когда хлопцы вошли в ворота, школа уже гудела, как потревоженный пчелиный улей. Несколько мальчишек в полотняных рубашках и холщовых штанах робко стояли с торбочками через плечо у крыльца с двумя побеленными столбами.

— Пошли! — храбро толкнул Владик дверь в класс.

Первое, что бросилось Костику в глаза,— это длинные парты, стоявшие в два ряда. Между партами носились ученики, бросались шапками. У классной доски задиристы­ми петухами наскакивали один на другого, готовые сце­питься, два парня постарше остальных.

— Куча-мала, на подмогу звала! — едва переступив порог, выкрикнул Владик и тут же подмял под себя двоих новичков.

Со многими здесь он был знаком раньше, его тоже знали.

— Эгей, Струк! Стручок! — устремились на его клич какие-то мальчишки.

Рослый и сильный Владик свалил в кучу-малу еще трех учеников, оседлал их, свистнул в три пальца. Из сеней подоспели другие ребята, стащили Владика на пол, пово­локли в кучку робеющих новичков. Свалка, крики. Под шумок кто-то огрел Костика по голове торбочкой с книгами.

— Учитель! Учитель! — послышались голоса.

***

Костик постепенно привыкал к школе и к жизни в де­ревне. Читал он бегло, писал и решал задачки тоже непло­хо, и учитель посадил его во второй класс, вместе со стар­шими братьями.

Владику было стыдно сидеть а одном классе с малышней, да и наука не очень-то его занимала, и недели через сбежал домой в Альбуть. Там отец задал ему порку и сказал:

— Не хочешь, бездельник, учиться — сиди дома! Будешь свиней пасти...

Костик с Алесем остались вдвоем.

Учился Костик хорошо: тихо сидел на уроках, внимательно слушал учителя. Корзун даже раз-другой похвалил его.

Однажды учитель вызвал к доске Петруся Демешку и обращаясь к классу, сказал:

— Вы, дети, пока не записывайте. А ты, Петрусь, слу­шай и пиши.

Петрусь написал то, что услышал: «В деревне волки церковь съели».

Костик уже знал, что учитель любит задавать заковыристые вопросы.

— Кто исправит две ошибки? — обвел класс взглядом учитель.

Костик подошел к доске:

— Слово «волки» нужно писать с большой буквы и вместо «съели» — «из ели». Тут говорится про елку.

— Молодчина, Мицкевич! — одобрительно улыбнулся Корзун.

Однако учитель не только хвалил Костика. Однажды ои заставил его краснеть перед всем классом. Писали раасказ по рисунку. А рисунок был такой: измученные, оборванные мужики волоком тащат баржу. Костик косил глазом на рисунок и старательно писал. Николай Феофилович ходил по классу и следил за тем, чтобы ученики не списывали друг у друга.

— Что это за слово? — сердито ткнул он пальцем Костику в тетрадь.

— Волэ...

— И что ж это, пане мой, такое? — прямо затрясся oт негодования учитель.— С чем это «волэ» едят?

Корзун был сыном шляхтича-арендатора из-под Копыля. Родители его с горем пополам говорили по-польски и всячески унижали мужиков и мужичью мову. Домашняя закваска выстоялась в стенах Несвижской семинарии, где преподаватель русской словесности на каждом шагу сдирал местную шелуху, как он говорил, с речи будущих учителей. Приехал Корзун в Миколаевщину убежденным противни­ком белорусской «мовы», особенно резал его слух здешний говор:

— Что это за волэ, снопэ, панэ? Разве нельзя научиться говорить по-человечески — волы, снопы, паны? Эх, темнота!

Кто виноват?

Над уроками Алесь сидел мало: только повернется в хате и скорей на улицу. Костик еще читает учебник или решает задачи, а брат уже стучит в окно:

— Выходи скорей!

На этот раз Алесь вбежал в хату и еще с порога крикнул:

— Костэн, пошли! Возле Мовши Карусь Дивах лежит.

Хлопцы побежали к Неману, где у дороги в Свержень стояла корчма Мовши. Там уже собиралась толпа, вились дети, без которых не обходится ни одно происшествие. Карусь лежал навзничь посреди улицы и что-то мычал себе под нос.

— Давай, Карусь, громче, а то не слышно твоей песни,— выкрикнул кто-то из толпы.

Пьяный зашевелился, попытался встать, но ноги не слу­шались его, голова тянула вниз, и он снова упал на песок. Потом сел, осоловело осмотрел людей и сипло затянул:

Ой па рэ-э-чцы па бы-ы-стра-ай

Станавы-ы ехаў пры-ы-стаў...

Умолк, перевел дух и продолжал:

А за ім пісьмавадзіцель —

Страшэнны грабіцель...

И вдруг запел на другой лад:

Ішоў Тодар з Тадораю,

Знайшлі лапаць з абораю.

Ой ты — Тодар, я — Тадора,

Табе — лапаць, мне — абора.

Карусь пел и в такт песне двигал ногою.

Кто знает, сколько длилось бы это представление, да тут пришла тетка Магда — жена Каруся.

— Ах ты, обормотище, будь ты неладен! — схватила она мужа за шкирку и поставила на ноги.— Лодырь ты несчастный... Чурбан ты окаянный!.. Уже с ума спятил, от дома отбился! И когда только успел нализаться?

Толпа хохотала, потешалась над Карусем и теткой Магдой.

Было в деревне еще одно место, где тоже на потеху собирались люди и где уже несколько раз побывали Костик с Алесем: на Свиной улице возле хаты, в которой жили братья Степан и Янка Андроцкие. Оба небольшого роста, оба злые и драчливые, как петухи. Одно, что их разнило: Степан был глуховат, а Янка подслеповат. Степан имел кличку Шолом, а Янка — Рысь.

«Ростом не вышли, а злости полные кости»,— говорили о них соседи.

Андроцкие часто смешили своих односельчан: жены их в ссоре — Степан с Янкой сцепятся, дети не поладят — опять драка. И смех и грех было видеть, как братья ни за что ни про что катались по земле, пускали друг дружке кровь, а то и норовили схватиться за колья.

Костик приходил домой, ложился спать и долго думал: «Отчего так напивается Карусь? Да и один ли Карусь. Чего дерутся Янка со Степаном? Кто в этом виноват?»

Иной раз Костик с Алесем в воскресенье или в праздник шли на вечеринку. Правда, в хату, где пиликала скрипка и бухал бубен, их не пускали. Они, как и другие мальчишки, отирались на дворе, под окнами.

Костик, бывало, заглядывал через окно в хату, где танцевали хлопцы и девчата. Его интересовали музыканты. Высокий и тощий дядька в жилетке, с лысой головой и седы­ми короткими усами стоял у печи. Костик не спускал с него глаз, следил за каждым движением: в руках у лысого была скрипка, голос которой рождал в сердце то искристую радость и задор, то грусть и беспокойство... Слушая скрип­ку, Костик вспоминал Альбуть, песни жаворонков, шум леса, журчание речушки, шмелиный звон...

В один из таких походов кто-то предложил:

— Айда, хлопцы, посмотрим, что Баландиха делает.

Задами направились туда, где в темноте цветился волчьим глазом огонек. По дороге угодили в сухой репейник, перелезая через чей-то забор, поломали жердку.

— Тихо вы, черти! — шепнул Петрусь Демешка.— Кто-то идет...

Впереди виднелись два силуэта, слышны были тихие женские голоса. Женщины свернули на тропку к хате старой Баландихи. Хлопцы, затаясь, посидели на меже, а когда в сенях изнутри звякнула щеколда, пробрались к окну.

На припечке горел осмол, бабка Баландиха мешала лож­кой в чугунке и шамкала беззубым ртом. Дверь из хаты в сени была не закрыта, и хлопцы услыхали ее голос:

— А не он ли это, чтоб его так да этак, говорил, буд­то я ведьма?

У порога стояли две молодицы: одна в полушубке, вторая в длинной, должно быть, мужниной суконной свитке.

— Что вы, тетка! — оправдывалась та, что в полушуб­ке.— Мой же Порфиль такой тямтя-лямтя. Он ни в жисть так не скажет про вас... Может, это другой какой-нибудь Порфиль говорил...

А еще немного погодя хлопцы услыхали:

— Послюни палец, обведи вокруг больного места и го­вори: «Добрый день тебе, лишай, иди свиньям помешай!» Спать будешь ложиться — делай то же самое, но говори иначе: «Доброй ночи, лишай, иди свиньям помешай!»... А ты чья же будешь, моя голубка? Что у тебя болит?

— Душа болит,— ответила вторая молодица и за­плакала.

— Это дочь дядьки Мартина,— принялась объяснять молодица в полушубке.— Так вот у нее, у Натальи, в один год два сынка померли... Ей бы легче было, если б она по­голосила или хотя бы всплакнула потихоньку, а то душою только изнывает...

— На все божья воля,— утешала бабка.— Хватит тебе, голубка, изводиться... Еще неведомо, какая доля их ждала бы на этом свете. Может, они счастливее нас, грешных...

— Знаю, тетка, что против божьей воли не пойдешь, но почему он так несправедлив? Неуж я больше других нагре­шила, что он меня так жестоко карает? Чем я его прогне­вала? Чем?

...Поздно вечером возвратился Костик домой. В хате у Евхима сидели Петрусь Грихинин и Базыль Мицкевич — отец «дарэктора» Яськи.

— Что уж тут за жизнь может быть у нашего брата-мужика? — говорил Базыль.— Сколько той земли у нас у каждого? Узенькая полоска, только борону протянуть... А что за земля? Один песок... Плоты погонишь — тоже не разбогатеешь, только намаешься. Куда ни кинь, всё клин!

Слушал Костик разговоры мужчин, а в ушах у него зву­чали слова пережившей в один год два несчастья матери: «Душа болит...»

«Почему? Кто виноват в этом? Кто?»

«Аист» или «бусел»?

Костику и Алесю посчастливилось. Только взошли они на Среднюю гору, глядь — их нагоняет подвода. Далеко еще, правда, только показалась из деревни.

— Обождем. Попросимся подъехать,— повеселел Алесь.

От Миколаевщины до Альбути добрый кусок пути — верст пять. А тут еще все утро мело, идти по снежной целине трудно.

Хлопцы остановились. В заснеженной ложбине изгибалась и пряталась за деревьями деревенская улица, Маленькие хатки с подслеповатыми оконцами и соломенными крышами выглядели, присыпанные снегом, еще более жалкими и убогими. Поодаль от улицы, вразброс, как грибы, стояли покосившиеся гумна. Кое-где чернели вербы и кле­ны. На пригорке, в центре деревни, возвышалась церковь, а над нею — башня звонницы под зеленой жестью. Немного в стороне темнела покрытая льдом река. Местами Неман был заметен снегом, и русло там угадывалось только по ло­зовым кустам, росшим вдоль берегов. Буланая лошаденка резво трусила по дороге. Вот сани миновали Теребежи — небольшой пригорок с накренивши­мися деревянными крестами.

— Да это же дядька Карусь! — радостно воскликнул Алесь.— Мы с ним подъедем до самой хаты.

Буланый, отфыркиваясь, остановился. Первое, что бро­силось в глаза хлопцам, был сизый нос дядьки Каруся. Они без приглашения устроились на соломе, и Карусь тронул коня.

— Ну, Алесь, «гостинчика» в лапу тебе Корзун не дает? — спрашивал дядька Карусь.— А ты, Костик, как учишься? Видать, хорошо?

— Его учитель хвалит,— ответил за Костика Алесь, невольно пряча руки: ему таки частенько доставалось линейкой по ладоням.

— Ну и молодцы,— сказал дядька.— Надо учиться. Трудно неученому: все наши беды от темноты. Вам легче будет жить на свете. Может, кто-то из вас когда-нибудь напишет, как мы, бедолаги, жили тут...

Костик смотрел на дядькину спину, на его ветхий, латаный-перелатаный тулупчик, и ему хотелось спросить, почему дядька так бедно одет. Да что ж спрашивать — он сам уже и ответил...

Въехали в лес. По обе стороны дороги стояли деревья в зимнем убранстве. Еловые лапы причудливо гнулись под грузом снега. Даже осины и березы выглядели необычайно красиво: словно чья-то старательная рука щедро укрыла каждую веточку белым пухом. Время от времени с ветки срывался комок снега и рассыпался в воздухе искристыми блестками.

В лесу было безветренно. Примораживало, и хлопцы тесно жались к дядькиной спине.

Вдруг из кустов можжевельника выбежала лиса. Повела острой мордочкой и, вильнув хвостом, скрылась между молодых елочек.

— Смотрите, смотрите, хлопцы! Ли-са, ли-са! — ожи­вился дядька Карусь.

Сани легко покатились с пригорка, и Костик еще раз увидел лису, когда она пересекала полянку...

— Что-то рано вы сегодня пришли,— встретил племян­ников дядька Антось.

Он шел с гумна и нес резвины соломы пополам с сеном.

— Дядька, а мы лису видели,— похвастался Алесь.— Бежала с Раймусовой горки на Бервенец. Только виль-виль перед нами хвостом... Эх, было бы ружье!..

Назавтра, в воскресенье, когда все, позавтракав, разо­шлись по делам и только мать укачивала маленького Юзика, Костик присел к столу. Сидел долго, что-то писал, зачерки­вал, снова писал и лишь перед самым обедом выбежал по­играть на речку.

Между тем пришли домой дядька Антось с Владиком. Они ходили на Неман проверять верши и принесли не­сколько окуньков.

Потоптавшись у порога, дядька подошел к полке. Там лежали книги и сбоку на гвоздике висели сумки обоих учеников.

— Ну, Владик, давай-ка глянем, как Кастусь и Алесь учатся.

Дядька любил заглянуть в сумки племянников. Взял одну тетрадь, потом другую. Из одной тетрадки выпал ка­кой-то листок.

Владик поднял его и протянул дядьке.

— Да это, похоже, стихи.— Антось подошел ближе к окну и стал читать.— Про лису с пушистым хвостом. Ну-ка, ну-ка, почитаем...

И тут вошел Костик. Услыхав, что дядька читает его стихотворение, он так и затрясся от возмущения, подбежал, выхватил листок у Антося из рук и выскочил из хаты.

— Ого, какой ты колючий, хлопче! Что тот Рысь, Янка Андроцкий! — разгладил ус дядька.— А чего тут стеснять­ся? Ну, хотели почитать, что ты написал...

***

Кастусь читал много. Перечитал все книги, что нашлись у знакомых учеников. Выпросил у дядьки Базыля два Яськиных учебника без начала и без конца. Самого «дарэктора» не было дома: он учился в Несвижской семинарии. Побывал Кастусь даже в хате у Алеси Лёсик — рослой красивой девочки, тоже учившейся в школе, и принес книгу «Бова-королевич».

В одном из Яськиных учебников Кастусь наткнулся на отрывок из повести Гоголя «Тарас Бульба». Очень взвол­новало его место, где описывалась смерть Остапа. Когда читал Остаповы слова: «Батько! Где ты? Ты слышишь?» — у него мурашки бегали по спине.

Как давних и близких знакомых повстречал он в Яськиной книге басни Крылова. И уж так пришлось ему по душе пушкинское стихотворение про зиму:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна,

На печальные поляны

Свет печальный льет она.

Прочтет эти строчки — и как-то грустно станет на сердце, охота домой: перед глазами встает лесничовка, за­метенная снегом, слышится материн голос, ее песня:

Ой, гаю мой, гаю,

Гаю зеляненькі!

Чаму ў цябе, гаю,

Лісцікі драбненькі?

Костик сам пробовал писать стихи про Альбуть, но по­лучалось у него, сам чувствовал, неинтересно. А вот басни, казалось ему, выходили лучше. Написал по-русски басню «Ворона и лисица». Не только название — герои тоже были крыловские, но действие развертывалось по-другому. Про­читал брату.

— Ты что-то напутал. Разве у Крылова так? — выта­ращился на него Алесь.— Разве лисица может быть доб­ренькой? Не зря говорят: лисица-хитрица... И слова местные есть! Мало тобой Корзун смеялся!..

— Ну и что, если есть белорусские слова? Вон у Гоголя казаки по-украински говорят...

— Что ты с Гоголем равняешься?

«Почему же украинское слово можно вставить, а бело­русское — нет? — подумал Костик.— Семинаристы говори­ли, что Тарас Шевченко писал украинские стихи.

Приходил Костик в школу и слышал, как Корзун кричал, поправляя кого-нибудь из учеников:

— Когда ты научишься говорить по-человечески? Не «птушка», а «птица», «аист», а не «бусел». Когда только я выбью из вас мужицкий дух?

Слушал Костик учителя и снова задумывался: «А может и правда наша мова самая худшая на свете? Все ж таки Корзун — ученый человек, семинарию окончил».

Он вспоминал сказки дядьки Антося и плотника Нико­дима. Нет, не так уж и плоха наша мова! Сказки интерес­ные, простые, а сколько в них мудрости! А чем плохи песни? Как мать запоет — слушал бы и слушал...

Костик много размышлял обо всем этом, даже хотел поговорить с учителем, но побоялся: опять подымет на смех. На пасху приедут домой семинаристы. Интересно у них спросить...

Ответ вскорости пришел сам собою.

Однажды ученик Сымон Самохвал принес в школу журнал «Природа и люди». На переменке Костик взял у Сымона журнал и стал рассматривать картинки. Один рисунок привлек его внимание. Перекресток дорог. Под высокой березой покосившийся крест, вдали — стена леса. На перед­нем плане стоит у двери корчмы толстый корчмарь в ермол­ке и смотрит на селянина, что-то отплясывающего на доро­ге. Только пыль из-под лаптей. Пониже рисунка стихотвор­ная подпись. Да какая! По-белорусски:

Без музы́кі, без дуды

Ходзяць ногі не туды.

Костик читал и не верил своим глазам. Простенькие и не раз слышанные строки звучали со страниц журнала кажется, как-то по-иному — более смело и красиво. Он всматривался в рисунок и находил в нем что-то очень знакомое и близкое. Здесь же была помещена и небольшая статья про Беларусь. Значит, о «тутэйшых», как они сами говорят, людях знают и в России, о них пишут в русском журнале, пишут на их родной мове!

От радостного волнения Костик не заметил, как в класс вошел учитель.

А через несколько дней он держал в руках листок со стихотворением «Стары ляснік». Кто его автор — было неизвестно, да, признаться, Костика это мало интересовало. Ну что бы ему сказало имя — Янка Лучина? Главное, что стихотворение было написано по-белорусски! А героем его был — подумать только! — лесник.

Переписал Костик стихотворение в свою тетрадку, а в субботу, придя домой, прочел отцу и дядьке Антосю:

Паночку, даражэнькі, дай пораху крышку,

Калі маеш увагу на старога Грышку!..

От ліха наляцела! Прыйшло на астатак:

Найлепшае заўчора з нашых жарабятак

Мядзведзь — падла... дый каб жа ваўкі яго з'елі!

Задушыўшы ў лесе, кінуў каля елі...

— Смотри ты, и про нашего брата, лесника, кто-то сочинил! — был поражен Михал.