Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века

Обзор историографии

События в Великом княжестве Литовском 30-х годов XV в. изучались историками нескольких стран — России, Польши, Литвы, Украины, Белоруссии и Германии. Однако национальная традиция их изучения сложилась не во всех из них. В периоды повышенного интереса к данной теме (конец XIX — первая половина XX в., конец XX — начало XXI в.) национальные исторические школы тесно взаимодействовали между собой. Творчество некоторых ученых сложно «классифицировать» «по национальному признаку»: скажем, дореволюционные работы М. В. Довнар-Запольского вполне выдержаны в духе тогдашней российской историографии, а после революции 1917 г. он стал основоположником белорусской исторической науки[14].

Первая работа, посвященная событиям 1430-х годов в Великом княжестве Литовском, появилась в начале XIX в. Это была биография князя Свидригайла Ольгердовича, принадлежащая перу немецкого драматурга, историка-аматора, долгое время служившего в России, Августа Фридриха Фердинанда фон Коцебу (1761–1819). Коцебу одним из первых получил доступ к материалам архива великих магистров Тевтонского ордена, хранившегося в Кенигсберге. На их основе он написал четырехтомную «Старинную историю Пруссии», а затем приступил к работе над биографией Свидригайла, оконченной к 1817 г.[15]

Собственно научное значение его книги состоит как раз в том, что он попытался ввести в оборот новые источники о деятельности этого князя[16]. Коцебу явно идеализирует героя своей книги, превозносит его достоинства, что казалось наивным уже современникам (в частности, H. М. Карамзину[17]), как и общий вывод: если бы Свидригайло не был свергнут с престола ВКЛ в 1432 г., Польша уже в первой половине XV в. могла бы стать «литовско-русской провинцией»[18]. Несмотря на значение книги для тогдашней науки, политическую «благонадежность» и ходатайство графа Н. П. Румянцева, ее русский перевод был издан лишь в 1835 г.[19] Камнем преткновения послужили буллы папы Евгения IV об унии православной и католической церквей, адресованные Свидригайлу и митрополиту Герасиму. Поначалу цензура сочла, что эти источники не могут быть напечатаны «при частной истории князя Свидригайлы», а должны появиться в труде по истории русской церкви[20].

Образованная общественность встретила книгу Коцебу довольно сдержанно[21]. На тот момент отсутствовали издания источников, необходимые для изучения данной темы, не говоря уже о принципах их критики. Но главное состоит в том, что история Великого княжества Литовского еще не стала предметом специального внимания исследователей. Когда же в 30–60-е годы XIX в. такое внимание стало проявляться, историки не сразу перешли к изучению политической истории XV в. Так, в российской науке на первых порах господствовал интерес к социально-экономической истории ВКЛ и к политической истории этого государства до унии с Польшей, т. е. времени, которое тогда считалось его «золотым веком». Пальма первенства в изучении социально-политической истории ВКЛ 30-х годов XV в. принадлежала польским исследователям. В это время в Польше (особенно в ее австрийской части) интенсивно развивалось национальное движение. Общественные деятели задумывались, каким быть возрожденному Польскому государству и быть ли ему вообще (иногда они указывали на выгоды пребывания польских земель в составе империи Габсбургов[22]). Поэтому следовало осмыслить исторический опыт Польского государства, понять причины его ухода с исторической сцены в конце XVIII в., выяснить, насколько глубокими были исторические корни произошедшего. При этом Польша мыслилась не как национальное государство, а как Речь Посполитая, «Польша Ягеллонов», и вставал более общий вопрос о формах сосуществования поляков с другими народами. Положительный опыт можно было почерпнуть в истории Польши конца XIV — первой половины XV в., эпохи унии с Литвой, побед над Тевтонским орденом и успехов восточной политики. Этим не в последнюю очередь объясняется интерес тогдашних польских археографов к источникам, освещающим данный период: во второй половине XIX в. вышли научные издания труда Яна Длугоша и других историографических произведений, увидели свет многочисленные документы и письма XV в. Это готовило базу, необходимую для научной разработки истории ВКЛ эпохи «ягеллонской унии».

Об определенном интересе как ученой общественности, так и более широких образованных кругов к событиям 30-х годов XV в. в Великом княжестве Литовском свидетельствует популярная статья Львовского историка Антония Прохаски (1852–1930), посвященная князю Свидригайлу[23]. К моменту ее выхода Прохаска уже прославился как издатель документов эпохи великого князя Витовта[24] и монографии о последних годах его правления, ознаменовавшихся конфликтом с Польшей[25]. Большая часть статьи (почти две трети), посвященная перипетиям судьбы Свидригайла до 1430 г., написана со знанием дела, с использованием источников, извлеченных А. Прохаской из Кенигсбергского архива. Но то, что выглядело достоинством в первой части работы, оборачивается недостатком во второй: речь идет главным образом об отношениях с Орденом и Польшей, причем практически не освещен период 1436–1452 гг. В общей оценке князя историк последовал за «отцом польской истории» Яном Длугошем: постоянно подчеркиваются такие черты его характера, как жажда власти, гордыня, вероломство и легкомысленность, а переворот 1432 г. объясняется тем, что Свидригайло «протежировал русинов». Вместе с тем А. Прохаска верно подметил отсутствие у Свидригайла особых талантов, что облегчало задачу его противников.

Первопроходцем в изучении событий 30-х годов XV в. стал, однако, не А. Прохаска, а его старший соотечественник — профессор краковского Ягеллонского университета Анатоль Левицкий (1841–1899). В 1892 г. появилась его фундаментальная монография под названием «Восстание Свидригайла»[26]. По сей день она остается классической работой для всех тех, кто обращается к истории ВКЛ конца XIV — первой половины XV в. Широким историческим фоном служит внутри- и внешнеполитическое положение ВКЛ от заключения унии с Польшей (1385) до смерти Свидригайла (1452).

Политическую историю ВКЛ Левицкий рассматривал через призму межконфессиональных взаимоотношений. Будучи сыном униатского священника, он не скрывал своих симпатий к католицизму[27]. Заключение унии ВКЛ с Польшей в 1385 г. ученый считал переломным моментом в его истории. По его мнению, с этого времени ВКЛ утратило государственность, стало одной из провинций Польши: Витовт был лишь «наместником», «старостой» польского короля на землях ВКЛ. Взамен общество этих земель получило католическую религию, а с ней неслыханные для тогдашней Европы права и привилегии: благодаря влиянию унии «общественный элемент» стал участвовать в политической жизни ВКЛ. В первой трети XV в. этими правами и привилегиями было наделено не всё общество, а лишь католическая его часть: она находилась под покровительством государственной власти, тогда как православие было на положении терпимой религии, а «схизматики» не пользовались всей полнотой прав католиков (хотя, подчеркивал историк, не было притеснения руси как народности). Левицкий оправдывал это тем, что подобные порядки существовали по всей Европе. По его мнению, все преграды на пути уравнения в правах русинов и литовцев устранила бы церковная уния, к заключению которой Витовт и Ягайло прилагали большие усилия. В целом польско-литовскую унию ученый понимал как начало польской «цивилизационной работы» среди населения ВКЛ, которая в перспективе вела к его уравнению с поляками в общественном и конфессиональном плане. Полякам, таким образом, отводилась роль культуртрегеров в Восточной Европе перед лицом воинствующего германизма в лице Тевтонского ордена и короля Сигизмунда Люксембургского. «Схизматиков» же историк считал основной силой внутри ВКЛ, которая находилась в оппозиции по отношению к Польше и унии с ней.

Согласно схеме Левицкого, после смерти Витовта интересы русинов и литовцев на некоторое время сошлись: литовцы стремились к воссозданию собственной государственности, а русь была недовольна своим неравноправным положением. При поддержке обеих групп к власти в ВКЛ пришел Свидригайло. Став великим князем, он окружил себя русинами, с которыми его связывали многие годы политической деятельности в русских землях ВКЛ, и поднял «восстание», направленное против унии с Польшей (это подчеркнуто в названии труда). Чтобы успешно противостоять Польше, Свидригайло создал вокруг ВКЛ целую антипольскую коалицию с участием Ордена, Сигизмунда Люксембургского, Молдавии, русских земель, т. е. всех тех, кто, по мнению Левицкого, был заинтересован в разрыве польско-литовской унии. Союз Свидригайла со «схизматиками» внутри ВКЛ и вне его пределов историк считал явлениями одного порядка. Литовцы очень скоро поняли, насколько их интересы расходятся с интересами русинов, и в 1432 г. возвели на великокняжеский престол Сигизмунда Кейстутовича. Однако русские земли ВКЛ поддержали Свидригайла, и это положило начало династической войне. Из-за нее правящим кругам Польши пришлось пойти на серьезные («революционные») уступки как литовцам, так и русинам: по акту унии 1432 г. была признана государственность ВКЛ под сюзеренитетом польского короля, а выданные одновременно привилеи для русского населения ВКЛ в целом и Луцкой земли в частности уравняли в правах православных и католиков. Таким образом, династическая война стала тем катализатором, который заставил поляков ускорить «цивилизационную работу», тем более что вскоре добавился и еще один необходимый элемент — Флорентийская уния православной и католической церквей 1439 г.

Несомненная заслуга Левицкого состоит в том, что он собрал почти все опубликованные на тот момент источники и сам пополнил их число новыми томами «Кодекса писем XV века»[28]. Однако к новым свидетельствам он отнесся с излишним доверием, не проанализировал и не сопоставил их как следует[29]: описательная составляющая (пересказ источников, обширные цитаты из них) в его работе преобладает над аналитической. Свой взгляд на характер «восстания» Левицкий аргументировал лишь самыми общими соображениями, которые выглядят неубедительно и наивно[30]. Его интересовал не расклад сил внутри ВКЛ, а отношения этого государства с Польшей и другими соседями[31]. История Литвы для него словно начинается от унии с Польшей. Действующие лица этой истории — правители (Ягайло, Витовт, Свидригайло, Сигизмунд Кейстутович). Местного общества мы на ее страницах не увидим, хотя Левицкий и подчеркивал, что в начале XV в. оно начинает участвовать в политической жизни страны. Никаких конкретных доказательств недовольства русского населения ВКЛ своим положением Левицкий не приводит, а лишь следует историографической традиции, которая не была основана на специальных исследованиях, но под сомнение не ставилась[32]. Если это положение было ликвидировано привилеями 1432 г., то непонятно, почему династическая война в ВКЛ продлилась еще шесть лет и зачем понадобилось выдавать акт аналогичной направленности в 1434-м. Очень характерно растерянное заявление в конце работы: «внутренняя жизнь на литовской Руси известна нам очень мало»[33]. Но и о литовской знати историк писал словно поневоле, допуская при этом многочисленные ошибки[34]. Таким образом, хотя работа Анатоля Левицкого и была весомым вкладом в изучение династической войны в ВКЛ, это был лишь первый шаг в данном направлении. Острые и во многом верные замечания В. М. Коцовского, который в своей рецензии предвосхитил жаркие споры ученых первой половины XX в. о литовско-русских князьях и конца XX — начала XXI в. о группировках польской знати и справедливо упрекнул автора в тенденциозности[35], в конце XIX в. остались почти незамеченными. В целом монография была воспринята положительно[36] и долгое время считалась образцовой, поэтому историки шли именно тем путем, который наметил Левицкий. Некоторые его выводы были достаточно быстро уточнены: так, Виктор Чермак убедительно показал, что привилей для ВКЛ от имени польского короля Владислава Ягайла 1432 г., вопреки мысли Левицкого, никогда не был утвержден, а окончательное уравнение в правах руси с литовцами произошло лишь в 1563 г.[37]

Результатом дальнейших исследований А. Левицкого стала статья, посвященная эпизоду последних лет правления великого князя Сигизмунда Кейстутовича — его антипольскому союзу с римским королем Альбрехтом II и Тевтонским орденом[38]. Историк справедливо связал его с нежеланием поляков передать Луцкую землю Сигизмунуду, но не заметил, что до заключения союза дело не дошло. В планах нового «восстания» против Польши Левицкий видел причину разногласий великого князя литовского с его окружением, которые привели к его убийству в 1440 г. В приложении к статье краковский ученый опубликовал ранее неизвестные источники, проливающие свет на планы Сигизмунда.

Интерес русских ученых к истории Великого княжества Литовского оживился после восстания на землях бывшей Речи Посполитой в 1863–1864 гг.: с этого времени усилия историков были направлены на то, чтобы показать значение «русского начала» в «Северо-Западном крае», т. е. на землях бывшего Великого княжества Литовского. В русской историографии русскому населению ВКЛ отводилась та же культуртрегерская роль, что и в польской — полякам. При всей политической ангажированности такого подхода у него была и положительная черта: к концу XIX в. определенные позиции завоевало понимание ВКЛ как «Литовско-Русского государства», история которого — часть истории Руси-России (хотя это представление разделяли далеко не все историки). Это способствовало более научному изучению его истории, отходу от упрощенных схем.

Важнейшей вехой в истории русской литуанистики стали работы профессора Московского университета М. К. Любавского (1860–1936), в которых была создана целостная картина развития ВКЛ вплоть до Люблинской унии 1569 г. Вопросы о причинах и ходе династической войны в ВКЛ нашли отражение как в больших трудах Любавского[39], так и в работах по частным вопросам[40]. Истоки конфликта Любавский видел в том порядке, который утвердился в ВКЛ в конце XIV — начале XV в. Пока ближайшими «сотрудниками» великого князя литовского были удельные князья, тесно связанные со своими уделами и их знатью, эта знать опосредованно (через этих самых князей) влияла на решение государственных вопросов. При Витовте удельных князей сменили литовские бояре, «права и вольности» которых (в том числе исключительное участие в управлении государством) были закреплены и расширены Городельским привилеем 1413 г. Они участвовали в литовских «сеймах», начало истории которых Любавский относил к 1401 г. (подтверждение в модифицированном виде польско-литовской унии). Русская знать ВКЛ была недовольна «устранением… от высших государственных должностей и от участия в разрешении общегосударственных вопросов»[41]. Особое недовольство должны были испытывать князья, оттесненные от власти и даже не упомянутые как социальная группа в привилеях 1387 и 1413 гг. Но поделать против этого порядка знать русских земель ничего не могла, потому что Витовт опирался на Польшу. Когда же ВКЛ начинало стремиться к самостоятельности, неизбежно вставал вопрос о внутренней консолидации государства, т. е. об отмене указанных ограничений. Так произошло в 1429–1430 гг., когда Витовт начал подготовку к коронации, вызвавшую резкое недовольство поляков. После смерти Витовта великокняжеский престол занял Свидригайло, выдвинутый русской знатью, среди которой он «приобрел множество приятелей и друзей» за свою долгую политическую карьеру. Став великим князем, Свидригайло разорвал унию с Польшей, к тому же окружил себя русинами: они «позаняли передние ряды, наполнили великокняжескую раду, получили все важнейшие замки и уряды». Напуганные перспективой утраты нераздельного господства, литовцы примирились с поляками, которых эта ситуация тоже не устраивала, свергли Свидригайла и возвели на престол Сигизмунда Кейстутовича. Вероисповедные мотивы были лишь «благовидным предлогом», который заговорщики использовали для оправдания своих действий. По Любавскому, переворот был «не чем иным, как проявлением литовской национально-политической реакции против политического возвышения Руси»[42]. Чтобы укрепить свое положение в Литве, на первых порах очень непрочное, и снискать расположение русской знати ВКЛ, Ягайло и Сигизмунд выдали привилеи 1432 и 1434 гг., которые уравнивали в правах литовскую и русскую знать, владевшую имениями на территории «великого княжества Литовского в тесном смысле» (так Любавский именовал этническую Литву и наиболее тесно связанные с ней русские земли, которые современники и исследователи называли по-разному — Литовской землей, Lithuania propria или просто Литвой), а также осуществляли частные земельные пожалования. В результате права литовских бояр-католиков получили и православные русины, причем не только бояре, но и князья, коих было много среди сторонников Свидригайла. Это было первой победой русинов над социально-политической системой раннего этапа польско-литовской унии.

Бурные события в ВКЛ на этом не закончились. Победив Свидригайла, Сигизмунд Кейстутович стал тяготиться уступками Польше, ценой которых была одержана эта победа. В 1440 г. он был убит вельможами, недовольными его тираническим правлением, что ускорило разрыв с Польшей. Малолетнего Казимира Ягеллона (сына Ягайла), присланного из Польши в качестве наместника, литовцы самовольно, — не посоветовавшись ни с поляками, ни с регионами собственного государства, — провозгласили великим князем. Земли-«аннексы» ВКЛ вновь проявили недовольство, и Казимиру пришлось консолидировать государство не только при помощи вооруженной силы, но и путем уступок, зафиксированных как в новых привилеях — «общеземском» (1447 г.) и для отдельных земель, — так и в общественно-политической практике. Именно к эпохе правления Казимира (1440–1492), по мнению Любавского, относится формирование прототипа «великого вального сойма», в котором наряду с литовцами участвовали и представители русских земель ВКЛ.

Как видим, Любавский во многом модифицировал схему Левицкого, сделав акцент на «национально-политическом» моменте и выделив социальный (положение князей). Его заслугой было рассмотрение событий 1430-х годов в их связи не только с предшествующим, но и с последующим периодом. В результате получилась схема, которая выглядела логичной и надолго утвердилась в историографии: отстранение русских (православных) бояр и князей от власти — консолидация элит ВКЛ в последние годы правления Витовта — возвышение русской знати при Свидригайле — его свержение литовцами — уступки русинам в привилеях 1432 и 1434 гг. — поражение Свидригайла — тираническое правление Сигизмунда и его убийство — возведение на престол Казимира литовскими панами — новые вспышки недовольства в русских землях — их допуск к участию в решении общегосударственных вопросов. При оценке этой схемы следует учитывать исходный пункт рассуждений Любавского: исследование по истории «литовско-русского сейма», т. е. центрального органа власти, вместе с тем включавшего представителей местного общества, было продолжением исследования об «областном делении и местном управлении» ВКЛ[43]. В нем ученый пришел к выводу о федеративном характере государства.

Федерализм же подразумевает определенную степень участия регионов в управлении государством. Основным источником для Любавского были документы конца XV и первой половины XVI в., сохранившиеся в Литовской метрике. Они действительно рисуют картину широкой самостоятельности земель ВКЛ и заметную роль в решении общегосударственных вопросов, но насколько эта картина соответствует положению первой половины XV в.?[44] Источники свидетельствуют, что местная знать «земель-аннексов» участвовала в общелитовских сеймах при Казимире, но на вопросе о том, какие именно проблемы с ней обсуждались, историк не останавливается. Следует отметить и попытку Любавского изучить персональный состав правящей элиты ВКЛ, хотя эта линия и не была доведена до конца[45].

Одновременно с Любавским к тем же событиям обратился другой российский историк, работавший с 1901 г. в Киеве, в будущем один из основоположников белорусской национальной историографии, М. В. Довнар-Запольский (1867–1934). В рецензии на «Литовско-русский сейм», касаясь вопроса о привилеях 1432 и 1434 гг., он совершенно справедливо уловил слабое место концепции Любавского: «надо еще доказать, что общегосударственные тенденции тогда уже возобладали над местными и представители русских областей действительно стремились проложить себе дорогу к участию в управлении всем государством»[46]. Одновременно во вступительной части своей магистерской диссертации «Государственное хозяйство Великого княжества Литовского при Ягеллонах» (т. 1 вышел в 1901 г.; т. 2 не был написан) Довнар-Запольский обратил внимание на некоторые факты, которые не укладывались в концепцию Любавского, — наличие у Свидригайла сторонников среди знатных литовских бояр и его отношение к религиозным вопросам[47]. Там же Довнар-Запольский сформулировал собственные альтернативные соображения о событиях 30–40-х годов XV в. По его мнению, «восстание» Свидригайла носило «национальный характер» лишь «с внешней стороны», поскольку этого князя поддерживало русское боярство «не как известная национальность, но как класс населения». Оно стремилось сохранить «влиятельное положение в стране», которое пошатнулось при Витовте: тот поддерживал «низшие элементы общества», раздавая крестьянам земли на условии военной службы. Теми же соображениями, по Довнар-Запольскому, руководствовались и князья — сторонники Свидригайла. Сигизмунд же опирался на «людей незнатного происхождения»: его убийцы — представители аристократии. Стабилизацией внутриполитического положения в начале правления Казимира ВКЛ было опять-таки обязано «аристократии», боярству, тогда как восстания в части регионов (Смоленск, Подляшье) были делом «черни».

Если критика в адрес Любавского и некоторые другие замечания Довнар-Запольского были совершенно справедливы, то его «социальная» концепция конфликтов 30–40-х годов выглядит натянутой, искусственной. Она не объясняет, почему в 1432 г. произошел территориальный раскол государства на «Литву» и «Русь»[48], а в начале 40-х годов «Литве» противостоит уже не вся литовская Русь, а отдельные земли-«аннексы», в том числе Жомойть. Думается, это упущение связано с тем, что ученый, во-первых, не дал подробного разбора своих источников, во-вторых, не применил в полной мере дифференцированного подхода (в социальном и территориальном плане) к объекту исследования. И то и другое потребовало бы специальных изысканий. Тем не менее «социальная» концепция событий нашла отклик в трудах современников Довнар-Запольского, особенно в формирующейся тогда украинской национальной историографии. Одним из первых к истории ВКЛ XV в. обратился основоположник этой историографии М. С. Грушевский (1866–1934), профессор Львовского университета и председатель Научного общества им. Шевченко. В основе концепции его многотомной «Истории Украины-Руси» лежала мысль о существовании украинцев как отдельного народа еще со времен раннего Средневековья. Они, по Грушевскому, составляли ядро населения Киевской Руси. Наследником ее государственности историк считал Галицко-Волынскую Русь, а затем — ВКЛ[49]. Поэтому период польского и литовского господства на землях будущей Украины был им тщательно исследован.

Переломным моментом в истории общества ВКЛ украинский историк, как и его предшественники, считал привилеи 1387 и 1413 гг.: они вбили клин между литовцами и русинами, создав их неравноправие, хотя изначально их интересы совпадали (стремление сохранить независимость и территориальную целостность ВКЛ в условиях унии с Польшей). Свидригайло, придя к власти, попытался устранить это неравноправие. Как и ранее, он, по Грушевскому, «опирається на українських і білоруських силах». Однако историк прекрасно знал источники и, по-видимому, чувствовал, что они не дают возможности прямолинейно говорить о резком возвышении русской знати после прихода Свидригайла к власти. Поэтому Грушевский прибег к достаточно умозрительному аргументу о том, что «литовським панам, призвичаєним за Витовта до виключного розпоряджування вищими становищами и справами держави, уже саме трактование Русинів на рівні з ними могло показати ся кривдою, виломом в їх стані володіння»[50]. Историк, вероятно, понимал, что надежды и подозрения, к тому же никак не отразившиеся в источниках, не могли быть причиной многолетней упорной вооруженной борьбы. Поэтому он обратился к мысли о социальных противоречиях между сторонниками Свидригайла и Сигизмунда Кейстутовича. По его мнению, Свидригайло был выразителем интересов «не так руського народа як руської аристократії, князів і можних панів», а Сигизмунд искал расположения мелкой шляхты (или даже более низких социальных слоев). Этим, по Грушевскому, объясняется «анемичный» характер борьбы между Свидригайлом и Сигизмундом Кейстутовичем, которая не затронула «широких кругів українських та білоруських, не кажучи вже за народні маси»[51]. После окончания войны, убийства Сигизмунда и прихода к власти Казимира правившие от его имени литовские паны удовлетворили интересы «русской аристократии» ВКЛ путем создания удельных княжеств на Волыни и Киевщине[52]. В целом вывод справедливый, хотя сложно оценивать водворившихся там князей, особенно литовца-католика Свидригайла, как «репрезентантів руського елемента» (такая оценка выглядит и чересчур прямолинейно). К сожалению, здесь Грушевский пишет лишь об украинских землях, но не останавливается на восстаниях в Жомойти и на Смоленщине, которые позволили бы лучше понять положение в ВКЛ в начале 40-х годов. В этом проявился недостаток, присущий национальным историографиям ВКЛ вплоть до наших дней: исключительное внимание к «своему» региону (в данном случае — Украине), в тени которого остаются другие. Ценность труду Грушевского придают подробные источниковедческие и историографические «экскурсы» по ряду спорных проблем (переход Ф. Несвицкого на сторону Польши, подчинение украинских земель Сигизмунду Кейстутовичу и др.). Знакомство с трудом польского историка Виктора Чермака[53] позволило Грушевскому более трезво оценить привилеи 1432–1434 гг., занимавшие ключевое место в рассуждениях историков: он справедливо отметил, что привилей Ягайла для Луцкой земли 1432 г. отражал не совместную политику Польши и ВКЛ, а заинтересованность Польши в присоединении этой территории[54].

Помимо фундаментального труда Грушевского, в котором династическая война в ВКЛ оставалась одним из многих эпизодов, в украинской науке начала XX в. появилась специальная работа об этом периоде. Это биография великого князя Сигизмунда Кейстутовича, написанная Богданом Барвинским (1880–1958)[55]. Большая часть этой книги посвящена политической истории 1432–1440 гг. (до 1430 г. Сигизмунд оставался в тени своего брата Витовта, что отметил еще «отец польской истории» Ян Длугош во второй половине XV в.). Несомненной заслугой Барвинского была попытка отойти от стереотипов, бытовавших в тогдашней историографии (например, образа Сигизмунда как «ворога Русинів і православя»[56]). Это вело к идеализации Сигизмунда Кейстутовича: историк неоднократно подчеркивает, что во многих действиях этого князя (например, попытке заключить союз с Тевтонским орденом) видно влияние политической школы Витовта, но не объясняет, почему тогда политика Сигизмунда потерпела поражение; с другой стороны, автор признает, что Сигизмунд был всем обязан полякам, а без них проиграл бы Свидригайлу[57]. Многие важные эпизоды династической войны, такие как судьба Волыни и Подолья или первый поход Свидригайла на Литву в конце 1432 г., по сути, остались за рамками книги, другие же затрагивались лишь вскользь, мимоходом (например, расстановка сил в ВКЛ после переворота[58]). В целом для книги Барвинского характерна та же «социальная» концепция, которую представлял и Грушевский: Свидригайло покровительствовал аристократии, Сигизмунд искал опоры «в середній верстві шляхотскій, а навіть і в нешляхотскій» и жестоко расправлялся с князьями и знатными боярами, за что и поплатился жизнью[59]. Вообще, согласно оценке другого украинского историка Богдана Бучинского (1883–1907), во многих вопросах Барвинский повторил, подтвердил или развил выводы А. Левицкого, А. Прохаски и M. С. Грушевского, сам же добавил к ним лишь несколько частных наблюдений, так что в результате образ Сигизмунда и его эпохи, вышедший из-под его пера, оказался довольно бледным[60]. Вместе с тем нельзя не отметить, что Барвинский снабдил свою книгу итинерарием и списком сторонников Сигизмунда Кейстутовича, которые служат хорошим подспорьем для дальнейших исследований[61], опубликовал акты польско-литовской унии 30-х годов XV в.[62] и некоторые другие документы[63].

Накануне Первой мировой войны к истории Великого княжества Литовского 30-х гг. XV в. обратился польский историк Юзеф Пузына (1878–1949), защитивший диссерацию о Свидригайле во Фрайбургском университете в 1914 г.[64] В ней он попытался оспорить оценку характера конфликта, данную А. Левицким. Однако сделано это было с опорой на материалы самого Левицкого, без специальных изысканий. Из-за этого, да еще с учетом небольшого тиража и трудностей общения историков в годы начавшейся Первой мировой войны, диссертация Пузыны осталась почти незамеченной в историографии, а известность ему принесли работы по генеалогии князей ВКЛ. В 1911 г. он выступил со статьей, в которой пытался доказать, что поздняя генеалогическая традиция справедливо выводит Свидригайлова сподвижника князь Федька Несвицкого от Дмитрия-Корибута[65]. В исторической периодике разгорелась оживленная полемика, отзвуки которой слышны в историографии до сих пор[66]53. Сам Пузына на протяжении нескольких десятилетий отстаивал свою правоту и смог убедить в ней таких ученых, как Антоний Прохаска и Оскар Халецкий. Имеются сторонники его теории и в настоящее время, хотя большинство ученых признает, что Федор Несвицкий и Федор Корибутович были разными лицами. В дальнейшем Ю. Пузына посвятил несколько статей другим княжеским родам (Наримонтовичам, Острожским и др.). В них, как и в первых его работах, рациональные выводы переплетаются с некорректными отождествлениями[67].

Новый всплеск интереса к событиям 30-х годов XV в. пришелся на годы Первой мировой войны и межвоенное двадцатилетие. Это было время возрождения Польского государства, которое мыслилось как продолжение «Польши Ягеллонов», включая обширные территории, некогда входившие в состав ВКЛ (Виленский край, Западная Белоруссия, отчасти Западная Украина). Примечательно, что многие польские историки, занимавшиеся в это время историей ВКЛ, активно проводили в жизнь восточноевропейскую политику Польши. Интерес к истории ВКЛ был силен и в Вильно — крупном центре научной жизни.

Первым, кто в этот период обратился к изучению династической войны в ВКЛ и последующих событий, стал Оскар Халецкий (1891–1973). Для него это была в определенной степени часть истории его семьи: его далекий предок получил от Свидригайла имение Хальче в Гомельском повете ВКЛ, от которого произошло родовое прозвание. Для сына австро-венгерского генерала польского происхождения (по-польски, впрочем, уже не говорившего) и дочери хорватского чиновника[68] учеба в Ягеллонском университете была возвращением к корням.

Одной из первых крупных работ Халецкого стала монография по истории Волыни в XV в.[69] Основное внимание автор уделяет периоду 1440–1454 гг., но делает обширные экскурсы в более раннюю и более позднюю эпоху. Благодаря умелому использованию широчайшего круга источников — в первую очередь современной тем событиям дипломатической переписки из Кенигсбергского архива и актов земельных пожалований, сохранившихся нередко во фрагментарном виде, — Халецкому удалось реконструировать политическую историю этого региона в ее социальном, культурном и международном контексте. Историк дополнил книгу каталогом актов Свидригайла 1433–1452 гг., его итинерарием начиная с 1440 г. и списком членов его «рады». Несмотря на то что некоторые выводы Халецкого (о датировке «волынского» соглашения Свидригайла с Казимиром Ягеллоном 1445-м годом и характере их взаимоотношений, о происхождении князей Несвицких, Вишневецких и Збаражских от Дмитрия-Корибута Ольгердовича) были в дальнейшем опровергнуты, данная монография по сей день может служить образцом изучения региональной социально-политической истории ВКЛ. Иное дело, что редкая часть этого государства могла бы похвастаться таким же репрезентативным и всесторонним набором источников.

После углубленного исследования истории Волыни в XV в. Халецкий обратился к более общим вопросам — устройству ВКЛ в тот период и его взаимоотношениям с Польшей. Здесь он шел тем же путем, что и Любавский: в 1915 г. Халецкий представил научной общественности результаты изучения раннего этапа «литовского парламентаризма»[70], а год спустя опубликовал статью о территориальном устройстве ВКЛ в XIII–XVI вв.[71] Общую картину истории ВКЛ и его взаимоотношений с Польшей он создал на страницах своей «Истории Ягеллонской унии», в которой XV веку посвящен первый том[72]. В итоге схема, предложенная Халецким, во многом близка к схеме Любавского. Ключевое отличие состоит в том, что в конфликте 30-х годов XV в. он видел не конфессиональную или этническую, а территориальную основу — борьбу неполноправной «Руси» за привилегии «Литвы». Здесь сказалась исследовательская перспектива историка, сужавшая его горизонт (понимание истории ВКЛ через призму его территориального деления). В XV в. действительно существовало представление о Литве и Руси как частях ВКЛ, но не это имело ключевое значение в привилеях 1387 и 1413 гг. Халецкий не учел того, что границы этих частей ВКЛ не были раз и навсегда закреплены, скажем, законодательными актами, а складывались в сознании современников под влиянием таких факторов, как административная принадлежность, ход и результаты колонизации, которые со временем менялись и заставляли по-новому очерчивать эти границы. Ученый в целом верно выделил характерные черты литовского «парламентаризма» XV в.: неформальный характер великокняжеского совета, его постепенную институционализацию в правление Казимира, развитие института сейма на базе этой «рады», его состав (участие земель-«аннексов») и компетенцию. Однако собранные им данные об участии знати русских земель в работе общелитовских сеймов не могут служить основанием для вывода о давнем стремлении этой знати участвовать в управлении государством «вообще». Ведь на этих сеймах обсуждалось будущее тех самых земель, представители которых туда приглашались (наиболее яркие примеры — Волынь и Жомойть). Понятно, что их обществу эти вопросы и были интересны в первую очередь. Неясными остаются и принципы «репрезентации» местного общества на сеймах ВКЛ: первая известная попытка сформулировать их относится лишь к 1492 г. Еще один момент, который заставляет осторожно относиться к выводам Халецкого, это идеализация польских общественных порядков: по его мнению, они должны были обладать чрезвычайной привлекательностью для общества русских земель ВКЛ. Этот вывод можно признать справедливым разве что для польско-литовского пограничья (Волынь, Подляшье), да и то лишь отчасти: как показывают попытки включения Волыни в состав Польши, многое зависело и от политической тактики.

Несмотря на спорность некоторых вопросов, работы Халецкого стали важным этапом в изучении истории ВКЛ вообще и событий после смерти Витовта в частности. Многие идеи, высказанные им, впоследствии подтвердились в специальных исследованиях. Вклад Халецкого в разработку темы состоит и в том, что он существенно расширил круг источников — за счет как находки новых[73], так и использования уже известных свидетельств (актов, фиксирующих оборот собственности), методику работы с которыми он предложил[74].

По мере изучения источников в ряде случаев становилось ясно, что они не подтверждают общей схемы событий 30–40-х годов, восходящей к трудам А. Левицкого и М. К. Любавского. Но ничего нового взамен не предлагалось. Это хорошо видно на примере соответствующих разделов в труде Людвика Колянковского (1882–1956) «История Великого княжества Литовского при Ягеллонах»[75]. Историк справедливо отметил тенденциозность «отца польской истории» Яна Длугоша и краковского епископа Збигнева Олесницкого, высказывания которых легли в основу интерпретации конфликта 1430-х годов. Он также привлек ряд новых источников из архива великого магистра (в первую очередь это касается периода с конца 30-х до 60-х годов XV в.). Несмотря на некоторые справедливые частные наблюдения, концепция событий 1430-х гг. осталась у Колянковского противоречивой. В одном случае он пишет, что Свидригайла неверно называть сторонником уравнения в правах русинов и литовцев[76], в другом — приводит примеры «протежирования» русинов[77], которые на поверку оказываются неубедительными или ошибочными. В итоге и вопрос о том, почему ВКЛ в 1432 г. раскололось на Литву и Русь, остается без ответа.

В межвоенный период определенный интерес к событиям 30-х годов XV в. стал проявляться не только в польской, но и в литовской историографии. После обретения Литвой независимости в 1918 г. национальная историческая наука в подлинном смысле этого слова переживала период становления. Сильное влияние на этот процесс оказывала тогдашняя политическая обстановка. В это время у Литвы были очень напряженные отношения с Польшей, захватившей Виленский край, поэтому литовские историки охотно обращались ко временам «языческой Литвы» до заключения унии с Польшей, а также эпохе Витовта, который провозглашался «творцом могущества Литвы», борцом за единство и независимость государства и противником Польши. Сложившийся тогда национальный культ Витовта Великого использовался официальной пропагандой как историческая параллель диктатуре Антанаса Сметоны[78]. В этой обстановке понятны призывы «найти литовцев в истории Литвы» и «писать историю Литвы объективно, но по-литовски»[79]. Последнее высказывание принадлежит о. Йонасу Матусасу (1899–1962), автору книги «Свидригайло, великий князь литовский», изданной в Каунасе в 1938 г.[80] Ее первоначальная версия была защищена в каунасском Университете Витовта Великого в качестве хабилитационной работы в конце 1936 г.

Очевидные достоинства этой работы в том, что ее автор прекрасно ориентируется в источниках и историографии вопроса[81]. Опираясь на тот же круг источников, что и А. Левицкий, Й. Матусас, хотя и не был профессиональным историком, сумел критически взглянуть на его выводы и сделать ряд ценных наблюдений и остроумных замечаний. По его словам, симпатии Свидригайла к русинам и православным — «это взгляд поляков, широко распространенный в Европе польской королевской канцелярией, особенно Збигневом Олесницким и его секретарем Длугошем», которые жили «под звездой унии» и стремились таким образом очернить литовского князя в глазах католической Европы. При этом Матусас, увлекаясь полемикой с Левицким, в некоторых случаях явно идеализирует положение русских земель в составе ВКЛ (например, пишет о том, что «уже в 1392 г. Луцк получил такие же права, как Львов», хотя в действительности дело обстояло несколько сложнее). Он проводит мысль о единстве общества ВКЛ, видит в нем вслед за Халецким только территориальный антагонизм, но отвергает этническую, религиозную и социальную подоплеку конфликта Свидригайла с Сигизмундом Кейстутовичем[82]. Действия Свидригайла он рассматривает как продолжение политики Витовта: «Самостоятельность Литовского государства и неделимость его земель — это основные стремления этого великого князя», — писал Матусас. Поэтому неудивительно, что он не заострил внимания на противоречиях внутри правящих кругов ВКЛ, которые привели к перевороту 1432 г. Ответственность за это событие Матусас целиком и полностью возлагает на поляков, а глава о нем называется «Переворот Зарембы» — по имени польского посла, который, по словам Длугоша, с санкции короля подговорил литовскую знать свергнуть Свидригайла с престола[83]. Свою книгу (раздел, посвященный общей оценке Свидригайла) историк завершает словами о том, что этот князь боролся «лишь за самостоятельность Литвы и ее честь»[84]. Однако остается непонятным, как серадзскому каштеляну Лаврентию Зарембе, дважды побывавшему в Литве в 1432 г., удалось уговорить часть тамошней знати свергнуть собственного великого князя, которого она только что горячо поддерживала. Матусас справедливо замечает, что переворот совершила узкая группа лиц, а большая часть литовской знати просто была поставлена перед свершившимся фактом[85], но дальнейшие объяснения неубедительны. Как справедливо было отмечено в отзыве на хабилитационную работу, который подписан И. Йонинасом и преподававшим в Каунасе Л. П. Карсавиным (составлен, вероятно, И. Йонинасом), автор поставил перед собой цель «отреагировать на политические тенденции польских историков в оценке личности князь Свидригайла, посмотреть на этого князя и его деятельность глазами литовца или, еще точнее говоря, реабилитировать его». От этого сильно пострадала характеристика его противника Сигизмунда, «который автору кажется лишь инструментом польской политики, тогда как он также был противником Польши, только попавшим в очень трагическую ситуацию, из которой часто безнадежно стремился выйти (beviltiškai siekė išeiti)». В отзыве было отмечено и то, что о. Й. Матусас избегал широких характеристик внутреннего и внешнего положения Литвы в рассматриваемую эпоху[86]. Положительные качества Свидригайла и его популярность, на которых акцентирует внимание литовский историк, не объясняют, почему он потерпел поражение в борьбе с Сигизмундом Кейстутовичем, почему был менее удачливым, чем его предшественник Витовт. Вероятно, по этой причине книга Матусаса осталась единственным трудом о Свидригайле в тогдашней литовской историографии.

После труда Матусаса в изучении событий 30–40-х годов XV в., активно обсуждавшихся ранее, во всех странах наступил долгий перерыв. Интерес к этой теме удовлетворялся изданием старых работ[87] и попытками концептуально переосмыслить ее в духе советской историографии[88]. В какой-то степени интерес к данной теме пытались реализовать ученые старого поколения: в 40-е годы традиционные представления о ней обобщил польский историк Хенрик Ловмяньский (1898–1984) в курсе лекций по истории ВКЛ[89], спустя примерно десять лет к ней пожелал обратиться литовский ученый Константинас Яблонские (1892–1960)[90], но это желание ничем не увенчалось из-за его смерти. Более успешной была попытка обращения к проблемам династической войны XV в., предпринятая литовским историком Бронюсом Дундулисом (1909–2000). Хотя изучение политической истории ВКЛ в советской Литве не приветствовалось, в 1968 г. он опубликовал докторскую диссертацию «Борьба Литвы за государственную самостоятельность в XV веке»[91], что стало большим событием для литовской исторической науки[92]. Эта работа основана на глубоком самостоятельном изучении опубликованных источников и историографии. Для авторского подхода характерно объединение традиций межвоенной историографии (это сказалось в выборе темы, посвященной конфронтации ВКЛ с Польшей) и марксистской риторики. Это не единственное противоречие: с одной стороны, Дундулис писал о реорганизации государства Свидригайлом (уравнение в правах русинов и литовцев) и ее противниках — «литовских феодалах, руководствующихся своекорыстными классовыми интересами», с другой — отвергал традиционную интерпретацию источников, в которых видели свидетельство этой реорганизации[93]. Поражение Свидригайла Дундулис в духе марксизма объяснял тем, что тот не стремился привлечь на свою сторону «народные массы»; русскую знать он оттолкнул от себя идеей церковной унии, а литовцев — сотрудничеством с Орденом[94]. Сигизмунд Кейстутович, хотя и подтверждал несколько раз унию с Польшей на невыгодных для ВКЛ условиях, делал это в тактических целях: он боролся за «самостоятельность» Литвы точно так же, как Витовт, и более осторожно, чем Свидригайло. Причина его убийства — опасения части литовской знати за свое положение и в какой-то степени антипольская политика (этот сюжет остается в тени другой темы — его несостоявшегося союза с Тевтонским орденом)[95]. Как видим, кругозор литовского историка сильно ограничивала его исследовательская парадигма — поиски «борьбы за государственную самостоятельность Литвы» (скорее, в действительности, имел место поиск оптимального modus vivendi c Польшей, о чем говорит ход «коронационной бури» 1429–1430 гг., переворот 1432 г. и ситуация после убийства Сигизмунда в 1440-м) и интерес исключительно к истории Литвы в границах Литовской ССР, ее знати и регионов (Жомойть). С другой стороны, Дундулис честно признает: «Как русское общество того времени было настроено и каковы были его политические устремления, в том числе стремление освободиться от иноземной власти, отделиться от Литвы и Польши — это вопрос, который нужно специально исследовать и который должен был бы охватывать более широкий период»[96].

В конце 80-х — начале 90-х годов интерес к социально-капиталистической истории ВКЛ возродился в российской исторической науке. Ученые, с одной стороны, попытались освободиться от диктата обязательных схем, с другой — это желание побуждало их вернуться к опыту дореволюционной историографии, в которой история ВКЛ занимала важное место. Это хорошо заметно в работах А. Ю. Дворниченко, который коснулся событий 1430-х гг. в двух статьях[97] и монографии[98]. Он ставит перед собой задачу проверить «тезис о сугубо аристократическом характере движения Свидригайло», точнее, как отмечено в монографии, о том, что движение народных масс, недовольных растущей эксплуатацией и политикой литовских феодалов, возглавляли удельные князья ВКЛ и другие феодалы русских земель государства[99]. Исследовательская стратегия Дворниченко продиктована принадлежностью к школе И. Я. Фроянова: в жизни русских земель ВКЛ он стремится найти «древнерусские демократические начала». По Дворниченко, на них указывает участие в конфликте «лучан», «киян» и т. д., в которых он видит «представителей городских общин» (хотя это еще следовало бы доказать). Если к этим сомнительным исходным положениям добавить слабое владение источниками, отсутствие их специального анализа, то становится ясно, что предположения петербургского автора, какими бы интересными они ни были, повисают в воздухе.

В середине 1990-х годов темы династической войны в ВКЛ коснулся Д. М. Володихин в книге «Борьба за Полоцк между Литвой и Русью в XII–XVI веках», написанной им в соавторстве с Д. Н. Александровым[100]. Для начала Володихин пытается ответить на «вопрос о том, между кем и кем и по каким причинам шла династическая война в Великом княжестве». В итоге своих рассуждений он выделяет два фактора — внешнеполитический (вмешательство соседей во внутренние дела ВКЛ) и «фактор конфессионального раздора, в значительной степени подкрепленного условиями Городельской унии 1413 г.», т. е. остается на уровне своих предшественников XIX в. Если добавить сюда невнимание к источниковедческой стороне вопроса, неубедительными оказывается и все последующие рассуждения московского историка, посвященные причинам поддержки Свидригайла отдельными слоями населения Полоцкой земли (к которой местами присоединяется и Витебская) в годы династической войны. Духовенству якобы импонировала «проправославная политика» Свидригайла, князья и бояре поддерживали его, «во-первых, с точки зрения защиты православного дела, а во-вторых, добиваясь отмены невыгодных для них условий Городельской унии», мещан он привлек к себе, расширив их права[101]. Внимания здесь заслуживает попытка рассмотреть общество Полоцкой земли дифференцированно[102]. Тезисы Д. М. Володихина были встречены заслуженной критикой со стороны Г. Н. Сагановича, а впоследствии В. Василенко[103], которые отметили неубедительность попытки реанимировать идеи дореволюционной историографии, а также слабое знакомство с другими традициями (в частности, трудами О. Халецкого) и источниками. Тем не менее мысли Д. М. Володихина о событиях 30-х годов XV в. в ВКЛ тиражируюся в его же научно-популярной книге по сей день[104].

В конце XX — начале XXI в. интерес к истории ВКЛ усилился и в науке других стран Восточной Европы — Польши, Литвы, Украины, Белоруссии, для которых это в той или иной степени часть их национальной истории. Тема конфликтов 30–40-х годов XV в. возникает не только в рамках традиционной «событийной» истории, но в связи с историей структур общества и государства. Так, Ян Тенговский посвятил несколько работ генеалогии и биографии князей ВКЛ, что позволило расширить и уточнить данные о династических связях Сигизмунда Кейстутовича[105], а также отвергнуть идею польского историка первой половины XX в. Юзефа Пузыны, будто князь Федько Несвицкий (подольский староста в 30-е годы XV в., один из сподвижников Свидригайла) и князь Федор Корибутович — это одно и то же лицо[106]. Лидия Корчак проследила процесс институционализации великокняжеского совета и рады ВКЛ в XV в.[107] Впоследствии она посвятила специальную монографию взаимоотношениям великого князя и его подданных[108], в которой отметила неизменность состава правящей элиты ВКЛ в 1430–1432 гг., что заставляет усомниться в традиционном взгляде на политику Свидригайла в этот период и причины его свержения с престола.

В 2003 г. вышла монография Римвидаса Петраускаса «Литовская знать в конце XIV–XV в.: состав — структура — власть»[109], которую дополнил ряд его статей[110]. Объект исследования сам автор определяет как «социальный слой, сосредоточивший в своих руках основные функции управления»: в просопографическую часть работы включены биограммы ближайших советников великого князя, которые были свидетелями его документов и участвовали в посольствах, а также лиц, занимавших важнейшие должности в центральном и местном управлении, и их родственников[111]. При этом имманентным признаком знати для автора является происхождение: ср. русское слово благородный, семантически близкое литовскому kilmingasis — дословно «знатный» (термин латинского происхождения «нобиль», который иногда используется за неимением соответствующего русского существительного, на мой взгляд, чреват ошибочным представлением о социальной действительности ВКЛ конца XIV–XV вв.). Тем более что возвышение «новых людей» и их родов, как показал тот же автор, нехарактерно для ВКЛ в рассматриваемый период (в отличие от соседних стран, например Польши). Фактически главное место здесь принадлежит верхушке боярства «Литовской земли», которая составляла основную часть правящей элиты ВКЛ в XV в. (князей автор сознательно не рассматривает в силу их специфического статуса)[112]. Но рассмотрены и данные о немногочисленных русских боярах, которые соответствуют перечисленным критериям (для 30-х годов XV в. автор относит к ним Юршу, Григория Протасьева и Рагозу)[113]. Используя широкий круг источников, Петраускас изучил состав боярской части правящей элиты ВКЛ, личные связи ее представителей (просопографические данные собраны в приложении к книге). Привлекая сравнительные данные по другим регионам Европы, исследователь показал ключевую роль верхушки литовского боярства в управлении государством, проиллюстрировал ее примерами участия в политической жизни конца XIV–XV в. (в том числе интересующего нас периода), отметил значение личных связей как принципа формирования политических группировок. Он убедительно доказал родовую организацию литовского боярства, показал, что род был ключевым понятием и в структуре боярского землевладения. В свете этих исследований становится ясно, что литовское боярство было субъектом политической жизни, а не только ее объектом, что заставляет по-новому взглянуть на ряд сюжетов, среди которых — и роль русской знати ВКЛ. Наконец, вильнюсский исследователь продемонстрировал процесс формирования институтов власти в стране (двор великого князя, его совет и сейм ВКЛ, система местных должностей)[114], более реалистично взглянул на взаимоотношения ВКЛ с Тевтонским орденом и Польшей[115]. Всё это заставляет отойти от прямолинейных социологических и геополитических схем при рассмотрении конфликтов 30–40-х годов XV в. и подойти к ним более дифференцированно.

В современной науке интересующий нас период изучается достаточно активно. В этой связи следует сказать прежде всего о работах познанского историка Ярослава Никодема. Он посвятил специальные статьи таким вопросам, как избрание Свидригайла на великокняжеский престол в 1430 г., его взаимоотношения с Тевтонским орденом в 1430–1432 гг., несостоявшийся союз Сигизмунда Кейстутовича с Альбрехтом II и убийство Сигизмунда[116]. Смежные сюжеты Никодем затрагивает в монографии о чешской политике Ягайла и Витовта в 1420–1433 гг. и в работе о несостоявшейся коронации Витовта[117]. Важное достоинство работ Я. Никодема — особое внимание к династическому аспекту политики Ягайла и Витовта, который недооценивался историками ХІХ–ХХ вв.; с другой стороне, при этом Я. Никодем иногда недооценивает роль подданных Гедиминовичей в их государствах. Так, по данной причине взгляды этого историка на политическую жизнь Польского королевства в конце XIV–XV в. были восприняты в историографии весьма сдержанно[118]. Хотя Я. Никодем прекрасно знает источники и литературу предмета, его выводы зачастую выглядят весьма умозрительно: например, инициатора создания антипольской коалиции конца 1430-х годов он видит в неизвестном по имени краковском канонике, который упоминается в единственном источнике, а причину убийства Сигизмунда Кейстутовича — в его попытке обеспечить престол своему сыну Михаилу В целом работы Я. Никодема не только расширяют наши знания о ВКЛ, но и показывают, насколько скупы прямые данные источников и как много приходится «достраивать» историку на тех или иных внеисточниковых основаниях.

Если же говорить об изучении событий 30-х и начала 40-х годов XV в. в их целостности, то современные историки зачастую, даже претендуя на оригинальность, воспроизводят противоречивые концепции своих предшественников. Скажем, познаньский историк Гжегож Блащик в объемном труде по истории польско-литовских отношений[119] представляет конфликт Свидригайла и Сигизмунда Кейстутовича как борьбу русинов, которым Свидригайло якобы покровительствовал, за уравнение в правах с литовцами. Немногочисленные доказательства, приводимые Блащиком, неубедительны (иногда даже ошибочны), но в основном его мнение опирается на выводы ученых конца XIX — первой половины XX в.

Белорусский историк А. В. Любый, посвятивший династической войне в ВКЛ кандидатскую диссертацию[120], делает выбор в пользу другой схемы — «социальной». По его словам, в рассматриваемый период на повестке дня стоял вопрос об урегулировании прав собственности феодалов на землю. Если Рюриковичи владели своими землями на вотчинном праве, то Гедиминовичи в этом смысле полностью зависели от великого князя, а для литовского боярства «толькі служба сюзерэну забяспечвала кар’єру, уплывала на маёмасны і сацыяльны стан»[121]. Таким образом, автор не принимает во внимание хорошо обоснованных выводов Р. Петраускаса о знатном происхождении верхушки литовского боярства. Схематично выглядит и объяснение состава «партий» социальным происхождением или имущественным положением их членов. Наконец, нельзя признать удачной и предложенную им терминологическую новацию — обозначение событий 30-х годов XV в. как «борьбы» вместо войны. Как выясняется при ближайшем рассмотрении, она безосновательна[122], к тому же лишь отдаляет от понимания этих событий: всякая война — борьба, но не всякая борьба — война.

Весьма плодотворно в последние десятилетия изучаются контакты Свидригайла с папством и Базельским собором, попытки этого князя добиться заключения унии православной и католической церквей. Ученым удалось выделить этапы этих контактов и определить позиции и цели Свидригайла и его сторонников[123]. Опубликованные же недавно специальные статьи Томаша Столярчика[124] и Эвелины Лилии Поляньской[125], посвященные политической и военной истории ВКЛ в 30-е годы XV в. (в частности, Луцкой войне), представляют собой пересказ общеизвестных источников и, хотя и содержат верные утверждения[126], по сути, не добавляют ничего нового к пониманию событий, связанных с именем Свидригайла.

Из приведенного обзора историографии можно сделать несколько выводов. Изучение периода 30-х годов XV в. на всех этапах сопровождалось введением в научный оборот новых источников, разработкой частных источниковедческих вопросов. Эта работа продолжается и в наши дни, тем более что любой новый источник, даже более точный список, чтение, более адекватный перевод (интерпретация) уже известного способен поколебать концепцию, сложившуюся в трудах предшественников.

Что касается основных концепций рассматриваемых событий, то они сформировались еще в конце XIX — начале XX в., и историки обычно лишь присоединялись к одной из них, время от времени внося определенные модификации. Попутно делались частные наблюдения над источниками и историческим контекстом, иногда ученые даже отмечали противоречия между полученными выводами и общей картиной, но дальше этого дело не шло. Поэтому специальное углубленное исследование династической войны в ВКЛ (с особым вниманием к позиции общества русских земель) остается насущной задачей. В последние двадцать лет усилился исследовательский интерес к истории ВКЛ, и ученые разных стран пересмотрели многие традиционные положения, бытовавшие в историографии со времен классических трудов конца XIX — начала XX в. Ясно, что в свете этих достижений события в ВКЛ после смерти Витовта нуждаются в новом детальном исследовании.