Наставникъ 3

Глава 11

17–20 сентября 1810 года

— Небось, поел опять у своих купцов? — с легким, наигранным укором спросила Настя, когда под вечер я наконец-то вернулся домой.

Оставалось только виновато улыбнуться и согласиться. Моя молодая жена изо всех сил старалась быть «правильной» супругой, которая должна встречать уставшего мужа горячим борщом и пирогами. Конечно, сама она у печи уже не стояла и ничего не готовила (как это в свое время делала ее мать). Дела пошли в гору, и для кухонных нужд мы наняли стряпуху. Но вот незадача: так уж выходило, что я либо плотно обедал в столовой гимназии, обсуждая дела с коллегами, либо вел переговоры в трактирах или богатых домах, где любая деловая встреча редко… да никогда она не обходилась без того, чтобы гостя не накормили до отвала расстегаями, икрой и поросятами!

Я подошел к жене и обнял ее за талию, притягивая к себе.

— Я, может, по еде и не голодный, — шепнул я ей на ухо, вдыхая аромат ее волос, — но вот по тебе, душа моя, изголодался страшно.

Настя фыркнула, слегка отстраняясь, но в глазах ее прыгали веселые искорки.

— Похабные стишки у тебя получаются, господин Наставник! — с притворной строгостью сказала она. — Но, чего греха таить, они мне нравятся.

Она осторожно заглянула в приоткрытую дверь соседней комнаты. Там, на пушистом ковре, увлеченно играл с расписными матрешками наш маленький Андрюша. Настя сама себе удовлетворенно кивнула, убедившись, что ребенок при деле и ничего не натворит в ближайшие полчаса. Затем она деловито взяла меня за руку и настойчиво потянула к лестнице, ведущей наверх, в нашу спальню.

Глядя на ее разрумянившееся лицо и чувствуя тепло ее руки, я счастливо улыбнулся.

Нет, определенно, я люблю эту жизнь. И этот девятнадцатый век мне нравится все больше и больше.

— Я хочу от тебя ребенка, — требовательно заявила Настя.

Она подошла к кровати, опустилась на четвереньки и с грацией молодой, рассерженной кошки поползла ко мне, лежащему на спине и бессмысленно пялящемуся в побеленный потолок.

Я точно получил бы сейчас звонкую пощечину (правда, сразу после нее последовал бы горячий поцелуй в то место, куда прилетело), если бы Настя только знала, о чем именно я сейчас думаю, пока моя прекрасная нимфа подбирается ко мне.

А думал я, как ни комично это звучит в такой момент, о матрешках. Да, и о так называемой игрушке «Ванька-встанька», он же неваляшка.

А ведь это тоже потенциально отличный бизнес! Вот, к примеру, гимназический надзиратель, Кузьмич, по моим примерным чертежам и лекалам выточил на токарном станке набор разъемных деревянных кукол. Наш учитель рисования их пестро разрисовал (хотя там и немудрено было: румяные щеки да сарафаны в цветочек).

И теперь Андрюша, имея в своем распоряжении огромного ассортимента иных, куда более дорогих и заграничных игрушек, с наибольшим восторгом играет именно с этими расписными бабами-матрешками, вкладывая одну в другую. А потом часами пытается уложить спать пузатого «Ваньку-встаньку», который со звоном упорно возвращается в вертикальное положение, чем несказанно веселит моего сына.

Так что я всерьез размышлял о том, что ребята в моей будущей «школе для трудных подростков» — или, вернее сказать, в детском доме по типу кадетского корпуса или суворовского училища, который я собирался организовать в той самой казарме Пастухова — могут не просто проедать мои деньги. Они вполне способны окупать свое проживание, ну или хотя бы зарабатывать себе на дополнительное, улучшенное питание, хорошую одежду и все те мелочи, которые обязательно потребуются растущим парням.

Я как историк прекрасно знал забавный факт: матрешки, считающиеся во всем мире исконно русской игрушкой, символом России, на самом деле в 1810 году здесь совершенно не известны! И вообще, идея разъемной куклы — это изобретение японцев (точнее, фигурка мудреца Фукурумы), которую завезут в Россию только в самом конце девятнадцатого века. Но кто сказал, что мое присутствие в этом времени не может повлиять на то, чтобы матрешки стали национальным брендом на восемьдесят лет раньше?

Тем более, что особого труда их изготовить не составляет. Уж с чем-с чем, а с деревом русские люди испокон веков умели обращаться виртуозно. Поставить парочку простейших токарных станков с ножным приводом, закупить липовые чурбаки — и дело пойдет! Это для массовости производства. А так, штучно, можно и без станков.

А еще на днях к нашей растущей коммуне беспризорников прибились две девчонки-подростка. Симпатичные, но уже хлебнувшие столько лиха из-за своей привлекательности на ярославском дне, что готовы были взяться за самую черную работу, лишь бы только вырваться из той непролазной грязи, куда их упорно впихивал криминальный мир. Девочки были сестрами, отца и матери не помнили, и защиты им ждать было абсолютно не от кого.

Так вот, одна из них, четырнадцатилетняя Дуняша, как выяснилось, обладала если и не гениальным талантом, то весьма недурными способностями к живописи. Она сходу срисовала угольком кота так, что тот казался живым. Вот она-то и могла бы возглавить «художественный цех»: разукрашивать матрешки, Ваньку-встаньку или раскрасить другие деревянные игрушки, которые точили бы наши мальчишки. Почти взрослые люди, которые еще вчера промышляли на рынке срезанием кошельков да мелким воровством, теперь получат ремесло.

Я даю им шанс. И на ярославском дне уже все знают, что прийти к нам в команду, на бесплатные харчи и теплую койку, становится все сложнее. Я действительно начал жесткий отбор и отсев ребят, которые, узнав о такой, казалось бы, «халяве», начали прибывать даже из соседних уездов и сел.

Из тех, кто останется, я сформирую крепкую, сплоченную организацию парней от шестнадцати до двадцати лет. В хорошем смысле — банду. Которая в скором будущем, получив образование, дисциплину и преданность мне, будет способна решать многие, очень многие задачи. И нет, задачи эти будут носить отнюдь не криминальный характер. Скорее, наоборот — это будет моя личная гвардия, служба безопасности и преданные управляющие для будущих проектов…

— Опять ты думаешь о чем угодно, только не обо мне! — с ноткой искренней обиды сказала Настя.

Мои мысли резко вернулись в реальность. Жена уже нависала надо мной, упираясь руками в грудь, и смотрела прямо мне в глаза, гневно надув губки.

Я не стал ничего отвечать, оправдываться или рассказывать про токарные станки. Вместо этого я просто обхватил ее, легко подмял под себя и занялся самым что ни на есть богоугодным делом.

Хочет ребенка? Так в этом наши желания абсолютно совпадают! Значит, самое время отложить мысли о матрешках и алюминии и хорошенько потрудиться над тем, чтобы желания поскорее воплотились в жизнь.

Ярославль

17 декабря 1810 года

Воздух был морозным, звенящим, обжигающим легкие при каждом неглубоком вдохе.

Впереди, метрах в тридцати от заветной цели, разворачивалось поистине театральное действо. Главная отвлекающая сила — Марфа, старшая сестра нашей местной художницы. Восемнадцатилетняя красавица, несмотря на кусачий ярославский морозец, стояла с непокрытой головой. Рыжие волосы водопадом рассыпались по плечам. Она так искусно стреляла глазками, так звонко и заливисто смеялась, что матерые лейб-казаки из оцепления окончательно потеряли голову. Они то и дело оглаживали свои густые бороды, приосанивались, скалили зубы в улыбках и полностью, до упоительной беспечности, сконцентрировали всё свое внимание на девичьей фигурке.

Рядом со мной, вжимаясь в стылую кирпичную кладку, тяжело дышали Демьян и Потап. Два самых дюжих, самых смышленых парня из моей личной «Республики Шкид» — ватаги беспризорников, из которых я шаг за шагом ковал настоящих людей. И, как показывала практика, неплохих диверсантов.

Я поднял руку, приказывая замереть. Прислушался к хрусту снега, осторожно выглянул из-за угла приземистого здания, оценивая расстановку сил. Трое у главных ворот, двое по флангам. Идеально.

Я повернулся к своим воспитанникам и скупыми, отработанными жестами раздал цели. Молодые, но уже опаленные жесткой наукой бойцы лишь коротко кивнули. В их глазах не было страха — только азарт хищников. Задача предельно ясна.

Я шагнул из укрытия первым.

Бесшумно, скользя по натоптанному снегу, словно тень, я начал стремительно сокращать дистанцию до часового у дверей склада.

Глазастая Марфа, умница девочка, краем глаза заметила наше движение. Чтобы окончательно приковать к себе взгляды охраны, она звонко ахнула и картинно распахнула свой куцый полушубок. Под ним оказался сарафан, сидевший настолько строго по талии, что точеная девичья фигура предстала перед изголодавшимися по женскому вниманию служаками во всем своем великолепии.

Куда уж там было смотреть по сторонам! Какая охрана периметра?

Оставалось два резких, пружинистых шага.

Казак, стоявший у тяжелой дубовой двери, что-то почувствовал. Инстинкт заставил его начать поворачивать голову, рука дернулась к перевязи, но было поздно. Я рванулся вперед, и мой клинок с коротким, глухим стуком вонзился ему прямо в грудь.

Деревянный…

Конечно же, деревянный. Ибо всё происходящее — лишь кульминация масштабных учений, которые мы затеяли еще неделю назад. А сами учения — результат спора и недоверия к моим начинаниям со стороны того, чья поддержка жизненно необходима. Полковник Ловишников в своей манере правдоруба выступал главным критиком всего «рукомашества недорослей».

Между тем, казак, получив весьма чувствительный, хоть и абсолютно не смертельный тычок в ребра, охнул, вытаращил глаза и уже набрал в грудь воздуха, чтобы поднять тревогу. Но моя ладонь жестко захлопнула его рот.

— Не можно. Условия учений, братец. Ты убит, — жарко прошептал я прямо в ухо поверженному часовому.

Я убрал руку. В глазах здоровенного детины плескалась такая жгучая, невыносимая тоска, что мне на миг показалось: он предпочел бы получить настоящий удар сталью, чем сносить этот позор. Ведь он только что подвел весь свой полк. Подвел подполковника Козлевича, который оказался в Ярославле проездом, и полковника Ловишникова, по чьей слезной просьбе я вообще ввязался в эту игру.

А игра стоила свеч. На кон была поставлена моя репутация и пятьсот полновесных рублей — огромные деньги. Я поспорил с господами офицерами, что смогу взять охраняемый стратегический объект, даже если казаки будут заранее знать о готовящейся атаке.

Секрет крылся в психологии. Я выждал ровно три дня. Трое суток охрана не смыкала глаз, ждала нападения из каждой тени. А потом адреналин пошел на спад, пришла усталость. Тем более, что то там ветка сломается, казаки дернутся, а все спокойно. То крик какой… И так все им надоело. А тут еще и девица. Ну знамо же дело, что везде, ну кроме как в станицах казачьих, бабы доступны. И вот эта шибко приглядная девица крутится.

Время шло стало казаться, что противник струсил. Бдительность притупилась.

Справа и слева раздалась возня. Демьян и Потап сработали как часы: скрутили своих «клиентов» споро, жестко и не проронив ни единого лишнего звука.

Путь свободен. Мы скользнули внутрь склада.

Всё. Цель достигнута. В реальных боевых условиях прямо сейчас в темные углы полетел бы горящий трут, щедро политый маслом, и неприятель навсегда лишился бы запасов пороха и провианта, а стратегический склад взлетел бы на воздух.

— Всё! Учения окончены! — зычно выкрикнул я, распахивая двери и выходя наружу.

В руке я держал факел. Правда, незажженный — от греха подальше. Случись конфуз, полыхнет так, что до конца жизни не расплачусь с казной. Склад-то действительный. Полк гусарский переводят в Ярославль, это тот, где служит барон Кольберг. Удивительно, что полк еще не в полном составе, а на складе уже есть чем поживиться.

Казаки из оцепления, включая тех, что всё еще пускали слюни на Марфу, разом обернулись. Осознание катастрофы отразилось на их обветренных лицах. Кто-то в сердцах сочно, многоэтажно выругался, срывая с головы папаху и швыряя ее в снег.

Я же, небрежно поигрывая деревянным ножом, с видом абсолютного победителя направился к штабной избе. Там господа казачьи командиры прямо сейчас должны были мучительно переходить из стадии «вчера было хорошо» в стадию «надо бы опохмелиться».

Ловишников-младший, Аркадий Игнатьевич, вышел на крыльцо в накинутой на плечи шинели. Он щурился от яркого зимнего солнца и смотрел на меня с полнейшим, искренним недоумением.

— Позвольте… Ты же должен быть сейчас на уроках со своими оболтусами! Я это точно узнавал, у меня верные люди! — выпалил он, и в его тоне скользнули оправдательные нотки. — Потому и не бдительны казаки-то.

Я остановился у крыльца, смахнул снежинку с рукава и усмехнулся:

— А я ввел вас в заблуждение, Аркадий Игнатьевич. Военная хитрость. Урок в моей школе действительно идет прямо сейчас. Строго по расписанию. Вот только меня там нет.

— Как это? — опешил Ловишников.

— У нас сегодня, знаешь ли, День самоуправления, — я с удовольствием наблюдал за тем, как вытягивается его лицо. — Лучшие ученики несколько недель тайно готовили интересные уроки. Я у них принимал эти уроки, поправлял, помогал. И теперь они, под бдительным присмотром надзирателей, учат других. А я тем временем пришел за своим выигрышем.

Я улыбнулся и все же похвалил Аркадия. Ведь, действительно же проявил смекалку и должное рвение. Узнал мое расписание. Значит кого-то попросил об этом. Уж точно Егорка, или кто иной из моих любимчиков в гимназии, сдали бы любого чужого, кто расписанием будет интересоваться. Такой уговор с ребятами, которые с превеликим удовольствием играют в шпионов. Но мало ли… сегодня игры, завтра дипломатическая работа и тоже игры, но ценою в безопасность страны.

Аркадий Игнатьевич пожевал губами, посмотрел на понуривших головы часовых, на незажженный факел в моей руке и вдруг как-то по-мальчишески, криво улыбнулся.

— А ведь мы думали, ты ночью пойдешь… Всю ночь глаз не смыкали, патрули удвоили, — он покачал головой. И в его голосе, сквозь досаду проигравшего, явственно прозвучало искреннее восхищение.

Хотя, признаться честно, куда бы он теперь делся? Пари есть пари, господа офицеры.

А ведь на кону стояло именно это. Пятьсот рублей были лишь звонкой наживкой, блесной, на которую я ловко поймал казачье самолюбие. Когда мы прошли в жарко натопленную избу, где уже витали густые ароматы щей, печеного мяса и сивухи, я на глазах у изумленного Ловишникова решительно отодвинул от себя тугой кожаный кошель с выигранными ассигнациями.

Денег от него я никаких не потребовал. Вместо этого я выставил свой, заранее заготовленный ультиматум: в качестве платы за проигрыш полк выделяет мне толкового, не закостенелого умом есаула, да хоть бы и урядника и пару десятков казаков. Тех, кто помоложе да покрепче. Из тех, конечно, кого из полка на ротацию на Дон посылали.

И может не случилось такого, но казачьи песни… еще и взятый мной, так сказать «на реализацию» алкоголь. Все это растопило сердца казаков. И подполковник пошел на должностной подлог.

И вот эту горячую степную казачью кровь я с превеликим удовольствием собирался учить. Учить безжалостно, по лекалам будущего, ломая старые привычки и выковывая новые рефлексы. Причем тренировать их я планировал бок о бок с нашими недорослями из «Республики Шкид». Сплав казачьей лихости, их врожденного умения держаться в седле, с волчьей, уличной хитростью моих беспризорников должен был дать поистине взрывоопасный результат.

Дело явно спорилось. Если этот эксперимент удастся закрепить, то судя по всему, к началу надвигающейся Великой войны, а я точно знал, что она неминуема, у нас появится совершенно уникальный, невиданный для этого времени инструмент.

Настоящий отряд диверсантов глубокого залегания. Призраки леса, белорусские партизаны, которые будут действовать не в лобовых сшибках, а на коммуникациях. Без снабжения непобедимая армия корсиканца просто сожрет сама себя среди русских снегов. А уж то, что случаи каниба… Да лучше об этом даже не думать. Лучше пулю в лоб врагу, чем даже последнего подонка доводить до бесчеловечного состояния.

Естественно, казаки тотчас же попытались обмыть «мировую» и удачное завершение учений. На стол со стуком ставились пузатые штофы. Но пить я отказался наотрез. Командир, который пьет вместе с будущими подчиненными, теряет дистанцию, а значит — и власть.

Чтобы от меня отстали и не сочли заносчивым гордецом, я попросил гитару. Сел на лавку у печи и по их настойчивому заказу исполнил несколько песен.

Голос у меня был с хрипотцой, брал я глубоко, пел не местные романсы, а то, что рвало им душу — ритмичное, жесткое, о воинской доле, о степи и смерти. Они слушали, замерев, забыв про стынущую водку, а когда я отложил инструмент, в избе стояла звенящая тишина. Воспользовавшись моментом, я коротко попрощался и вышел на морозную улицу.

Я направился домой, чеканя шаг по скрипучему ярославскому снегу.

Режим дня нужно было соблюдать неукоснительно. Это стало моей новой религией. Я только-только начал по-настоящему чувствовать, как этот организм, это тело приходит в идеальную, звенящую форму. Мышцы налились тугой силой, дыхалка работала как кузнечные меха, ни разу не сбившись во время сегодняшней вылазки.

Это осознание собственного физического совершенства наделяло меня какой-то первобытной, пьянящей эйфорией. Я шел, вдыхая ледяной воздух полной грудью, и мне хотелось быть еще лучше, еще быстрее, еще сильнее и здоровее. Ведь чтобы вести за собой отчаянных рубак и дерзких мальчишек в самое пекло грядущей войны, я должен был стать для них не просто командиром. Я должен был стать для них непререкаемым идеалом. Механизмом, не знающим сбоев. И я им стану.