Наставникъ 3

Глава 6

22 сентября 1684 года, Ярославль.

Пуля с визгом распорола воздух в рядом с ухом барона. Кольберг дернулся и инстинктивно вжал голову в плечи, съежившись, как сухой сморчок. Я не сводил с него тяжелого, немигающего взгляда, краем глаза фиксируя реакцию его секунданта.

Командир барона стоял с прямой спиной, но его лицо окаменело; я был абсолютно уверен, что сейчас он смотрит на своего подчиненного с глухим раздражением, переходящим в брезгливое пренебрежение. Сыночек всесильной вдовы в критическую секунду повел себя не по-мужски, не выдержал удара, сломался под прицелом. Откровенно ведет себя, как… как разбалованный сыночек сильной женщины.

— Я получил сатисфакцию! — громко, перекрывая звон в собственных ушах, объявил я, поворачиваясь к секундантам.

— Будет ли возражение со стороны вашей, господин барон Кольберг? — деловитым тоном, отрабатывая статус «секунданта», спрашивал Аркадий Игнатьевич.

Кольберг мотал в отрицании головой, что модно счесть, что он не имеет претензий.

— Дуэль закончили? — спросил я.

Голос прозвучал легко, даже равнодушно. Но под сукном сюртука плечо горело так, словно туда плеснули кипятком. Я испытывал чертовски болезненные ощущения, но ни единым мускулом лица, ни единым лишним вздохом не выдал этого. Я обязан был выглядеть монолитом на фоне обмякшего оппонента. Ни у кого на этой поляне не должно было остаться и тени сомнений в том, за кем осталась победа в этой дуэли.

— Не слышу… Я ничего не слышу! — вдруг истерично выкрикнул Кольберг, бросая пистолет в снег.

Он пошатнулся, хватаясь ладонями за голову. Звуковой удар от пули, прошедшей впритирку с барабанной перепонкой, подарил парню легкую контузию. Ничего, скоро очухается.

Развернувшись на каблуках, я медленно, с высоко поднятым подбородком и развернутыми плечами, зашагал к нашей карете. Доктор Берг, который еще пару минут назад откровенно скучал, сидя на поваленном дереве и пряча зевоту в кулак, вдруг резко встрепенулся. Вскочил на ноги. Его цепкий профессиональный взгляд мгновенно просканировал мою фигуру, и лекарь понял, что помощь требуется отнюдь не бледному Кольбергу.

А еще, наверное, если сильно хотелось хоть как-то отработать свой гонорар. Ведь пять рублей за выезд, который традиционно вскладчину оплатили доктора — очень даже деньги, если ничего не делать, а подышать свежим воздухом в лесу и потом еще, если у нас сладится, на халяву выпить и поесть. Не работа — мечта!

— Господин Дьячков, вы ранены, — констатировал господин Очевидность, спешно шаря в своем саквояже.

— Вы поразительно наблюдательны, доктор, — одними губами улыбнулся я.

Хлюпнула вода в луже под тяжелыми сапогами — ко мне уже бежал Аркадий Ловишников. Его лицо побледнело, глаза расширились. Признаться, сквозь пульсирующую боль мне было даже приятно наблюдать его искреннее, не наигранное беспокойство. Надо же, какой эмпат. Так переживать за по сути чужого человека дано не каждому. Видимо, в этом времени я все-таки становлюсь для кого-то — кроме разве что Анастасии Григорьевны — не совсем посторонним.

— Ну что, доктор, давайте шить! — усмехнулся я, стаскивая здоровой рукой сюртук.

Ткань на правом плече намокла, потяжелела и неприятно липла к коже. За показной бравадой я прятал холодную, расчетливую обеспокоенность. Сам факт ранения меня почти не напрягал: канавка в мышце, если ее аккуратно стянуть и забинтовать, заживет.

Страшило другое. Я смотрел на руки доктора и понимал, что у него нет с собой ни перчаток, ни мыла, ни даже банальной водки, чтобы продезинфицировать иглу и промыть рану, в которую пуля наверняка загнала микроскопические ошметки сукна и грязь. Гнойная инфекция в девятнадцатом веке убивала вернее пули.

Я скосил глаза на плечо. Да, борозда получилась глубокой. Горячая, липкая кровь обильно толчками стекала вниз по руке, пропитывая рукав рубахи, и капала с пальцев на снег. Нужна вода. Нужна перекись…

— У вас спирт хоть есть? — жестко спросил я Берга, перехватывая его руку с приготовленным корпием.

Спирта не оказалось. Зато иголка с шелковой ниткой, к моему вящему облегчению, в его наборе присутствовала. Уверенности только доктора не было, что он делает все правильно. Вот это еще, ко всему прочему, напрягало. А так, вроде ничего страшного.

— А хлебное вино есть у кого-нибудь⁈ — рявкнул я, оглядываясь.

Я краем уха слышал, как мой секундант уже возится у кареты, на низком старте готовый откупорить победное шампанское. Но лить игристое вино на открытую рану или грязную тряпку для прочистки пореза — верный путь к гангрене. Наверное, не пробовал. Но вряд ли же алкогольная шипучка дезинфицирует.

— У меня… есть немного шотландского виски, — неловко переминаясь с ноги на ногу, произнес доктор Берг. Вид у него при этом был такой, словно скромная девственница впервые предлагает кавалеру поцелуй. Он достал из внутреннего кармана плоскую фляжку.

— Пойдет! — я вырвал флягу из его пальцев.

Зубами вытащил пробку. Сначала щедро плеснул пахучую, отдающую торфяным дымом жидкость на руки доктору, затем на иглу с нитью а остатки не дрогнув вылил прямо в открытую рану.

Мышцы свело судорогой. Боль резанула так, что перед глазами на секунду потемнело, но я лишь сильнее стиснул зубы, со свистом втягивая холодный воздух сквозь ноздри.

— Сударь, я хотел… — в самый неудобный момент подошел Кольберг.

— Не сей-час! — процедил я сквозь зубы, силясь не заорать.

Мой оппонент понял, что со мной происходит, отошел в сторону.

Как-то мне не особо понравилось отдаваться в руки коновалу. Доктор… нет не тот он человек, чтобы доверять свою жизнь. Ну ладно, не жизнь, но здоровье, точно. Так что от услуг доктора я решительно отказался.

А еще не только потому, что не доверял его рукам — может я и не прав и Берг справился бы не хуже, а швы наложил бы даже ровнее. Но я должен был контролировать процесс сам, чтобы вычистить из раны каждый волосок.

Я взял проспиртованную иглу. Проткнул собственные разошедшиеся края кожи. Ощущение того, как сталь с хрустом прошивает живую плоть, а следом тянется суровая нитка, было омерзительным. Но терпеть можно. На войне я и не такое стерпел.

В прошлой жизни я видел, как в американских боевиках некий буржуазный воин Рэмбо сурово зашивает сам себя, и зрители в кинотеатрах восхищенно ахали, глядя на выдержку ветерана Вьетнама. Мол, вот это мужик!

И почему-то все напрочь забывали, какую адскую, нечеловеческую боль приходилось молча терпеть нашим советским солдатам в годы Великой Отечественной, зашивая себя в окопах без всякой бравады. Вот где был настоящий героизм. А сколько было всего остального? Какой там нахрен Рембо, который одной пулей двадцать шерифов укладывает. Мы Берлин брали!

Я сделал последний узел, затянул его зубами и пальцами, и только тогда позволил доктору наложить тугую повязку. Вот что сам бы не смог сделать, так это.

Все время за моими манипуляциями наблюдали и доктор, но тот спокойно, даже с профессиональным интересом, порой помогая. Но Кольберг… да и Аркадий… Вот их я удивил. Смотрели на меня, как, наверное, американские подростки должны были смотреть на прилетевшего супермена.

Тьфу! И что эти гады в голову лезут?

— Господа! — вдруг раздался звонкий, слегка истеричный голос.

Я поднял голову. Молодой барон Кольберг стоял в нескольких шагах от нас. Его глаза были расширены, в них еще плескался шальной адреналиновый шок от пережитого выстрела и от того первобытного зрелища самозашивания, за которым он только что завороженно наблюдал.

— А не отправиться ли нам в трактир⁈ — весело, с нервным смешком воскликнул барон.

— Отличная мысль, барон! — тут же с энтузиазмом поддержал его Ловишников. Затем он моргнул, словно стряхнув наваждение, и с тревогой посмотрел на мое окровавленное плечо. — Сергей Федорович… а вы в состоянии?

Взгляд офицера лейб-гвардии метнулся к Бергу.

— Если господин Дьячков не будет активно дергать рукой, а вечером я навещу его и сменю повязку, то он вполне может составить господам компанию, — авторитетно заявил доктор, убирая свои нехитрые инструменты.

Я смотрел на Берга и чувствовал глухое разочарование. С каждой минутой мне все меньше хотелось связываться с этим человеком. Я ему рассказываю про гипсовые повязки, всерьез готовлюсь открыть тайны современной полевой хирургии, а он проявляет такую преступную халатность… Ни спирта, ни чистоты. Невнимательный, не готовый к реальной крови лекарь.

— Едем в трактир, — сухо кивнул я, набрасывая сюртук на левое плечо. — Но, господа, вы угощаете, а я…

— А вы споете нам! — подхватил барон. — Если позволит ранение.

Ну право слово, подросток. От моих учеников в своем возрастном развитии отошел недалеко.

— За примирение, господа! — раскатисто, перекрывая трактирный гул, гаркнул майор Гаврилов.

Как старший по возрасту — впрочем, и по чину тоже, — он взял на себя право первого тоста. Каким-то непостижимым, чисто армейским волшебством, пока мы еще только ехали с места дуэли, в этот трактир уже начала стекаться публика. В основном это были гусары, которых Гаврилов, словно заботливая гусыня своих птенцов, безошибочно вывел на водопой. Водопой… как же это понятие подходит к происходящему!

Трактир встретил нас спертым, тяжелым духом: пахло жареным луком, кислым пивом, мокрой шерстью шинелей и дешевым табаком. В очаге трещали поленья, бросая багровые отсветы на закопченный потолок.

Я, конечно, тоже пригубил вина. Но запрокидывать голову и показательно переворачивать кубок не стал. Мне совершенно не требовалось демонстрировать окружающим, какой я лихой молодец и что способен за один присест влить в луженую глотку все четыреста граммов, плескавшиеся в тяжелом стеклянном бокале. Хмель сейчас был моим врагом, а пульсирующее болью правое плечо требовало ясной головы.

— Офицеры-россияне, пусть корона воссияет, за Россию, государя, до конца!.. — грянули над столами нестройные, но мощные мужские голоса.

Второй раз всего пою, а слова, как минимум припев, уже знаю почти все офицеры, которые составляли львиную часть посетителей трактира. В какой-то момент, поддавшись общему милитаризированному настроению, насквозь пропитавшему прокуренный зал, меня слишком настойчиво попросили спеть. И я сдался.

Я пел, а сам чувствовал, как под сукном сюртука неприятно тянет швы. Повязку давно пора было менять. Но доктор Берг, хлещущий наравне с гусарами подогретое вино, был сейчас настолько «не комильфо», что доверить ему свою рану во второй раз я бы не решился ни при каких обстоятельствах.

Хорошо еще, что минут через пятнадцать после нашего приезда я умудрился перехватить на улице юркого, чумазого мальчишку. Всунув в его ледяную ладошку медный пятачок, я дал строгое распоряжение: со всех ног бежать к Анастасии Григорьевне и передать, что со мной все в полном порядке, жив-здоров, пусть ни о чем не переживает.

Так хоть перед своей любимой женщиной долг выполнил. А то было бы не очень правильно, быть тут и пить вино, пока она изводится в незнании, как прошла дуэль.

И вот теперь, после нескольких исполненных с надрывом песен, когда эмоции в зале накалились до предела, я аккуратно протиснулся между сдвинутыми лавками и вышел на крыльцо — глотнуть морозного, обжигающего легкие воздуха избавления от трактирной затхлости.

Дверь за спиной захлопнулась, отрезая гул голосов. Я поднял голову, жадно втягивая носом свежесть, и тут же встретился взглядом со своей любимой.

— Настя? — выдохнул я, не веря собственным глазам.

Да, это была она. Тонкая фигурка, закутанная в платок, пряталась неподалеку, в густой, черной тени соседнего каменного здания. Моя будущая жена шагнула из-за угла. Увидев меня, живого и стоящего на ногах, она жалобно скривила губки, лицо ее исказилось от хлынувших слез. Бедная моя девочка.

Сначала она сделала два робких, неуверенных шага навстречу, словно боясь, а потом сорвалась на бег. Настя врезалась в меня с такой силой и так отчаянно, крепко обхватила руками за шею, что я физически почувствовал, как под моей рубахой лопнул недостаточно крепкий узел. Горячая кровь вперемешку с сукровицей мгновенно просочилась сквозь свежие бинты, обжигая кожу липкой влагой.

Я готов был прямо здесь истечь кровью до последней капли, лишь бы эти будоражащие сознание, искренние объятия не заканчивались никогда. Я стиснул ее в ответ здоровой рукой, зарываясь лицом в пахнущие морозом и чем-то неуловимо цветочным волосы.

— Я так переживала за тебя… Так укоряла себя, что утром отпустила и даже не поняла, куда ты вообще уходишь! — навзрыд, глотая слезы, затараторила Настя мне в грудь.

Я ничего не отвечал. Просто гладил ее по вздрагивающей спине. Есть такие моменты, когда женщине жизненно необходимо просто выговориться, выплакать свой страх, а мужчине нужно лишь крепко ее держать. Слова сейчас имели глубоко второстепенное значение. Любовь доказывается не красивыми речами, а поступками и вот этим безмолвным, надежным теплом.

Мы простояли так в темноте улицы минут пятнадцать. Трактирная дверь то и дело приоткрывалась — некоторые разгоряченные вином гусары выходили на крыльцо покурить и посмотреть, куда это я запропастился. Наверняка хотели затащить меня обратно, чтобы в третий раз спеть чуть поправленную мной песню Олега Газманова «Офицеры».

Да, я чувствовал, что в этом времени эта песня вполне может стать негласным офицерским гимном. А всего-то и нужно было — поменять несколько слов, убрать неуместное упоминание «нервов» в припеве, добавить строчки про императорскую власть и верность короне.

А до этого я успел исполнить песню из фильма «Звезда пленительного счастья» — ту самую, про кавалергардов. Из-за нее некоторые старые служаки, уже изрядно употребившие горячительных напитков, откровенно прослезились и тоже выскакивали на крыльцо проветриться, пряча влажные глаза.

Видимо, им показалось мало эмоционального напряжения сегодняшнего дня, раз застолье застыло на месте с моим уходом. Но нужно отдать гусарам должное: как только бравые усачи видели, что я стою в тени и обнимаю даму, они мгновенно, с тактичностью, которой позавидовали бы дипломаты, ретировались обратно, стараясь не путаться под ногами. Ни одного сального смешка или комментария.

И все же, это общество начинало мне определенно нравиться. Того же майора Гаврилова я видел и раньше, на приеме у генерал-губернатора. Но там, в бальных залах, он крутился ужом и приторно любезничал с вдовой Кольберг, отчего вызвал у меня крайнюю степень брезгливости и отвращения. Теперь же я искренне удивлялся, насколько разительно переменилось мое мнение о нем.

И тут, по прошествии этих пятнадцати минут нашего с Настей тихого единения, тишину ночной улицы разорвал грохот.

Вокруг начало происходить нечто невообразимое для сонного губернского городка. Из-за поворота, высекая копытами искры из мостовой, вылетели сразу три конные брички. Они затормозили так резко, что лошади взвились на дыбы. Из экипажей горохом посыпались городовые — я насчитал аж шесть человек в форменных шинелях, хотя до этого момента был свято уверен, что на весь Ярославль их от силы четверо.

Следом за ними, оступившись на кованой подножке кареты и едва не рухнув в грязь, вылез сам губернский полицмейстер — грузный, грозный. Выглядел, как обычно, благородно и неподкупно. Какой же обманчивый вид имел подполковник!

А еще через секунду из мрака вынырнул гусарский подполковник верхом на взмыленном жеребце. Он прискакал, немного отстав от полиции, и был не один — за его спиной тяжело дышали кони целого десятка вооруженных гусар.

Я инстинктивно задвинул Настю за свою спину, ничего не понимая.

— Где мой сын⁈ — резанул по ушам истошный, надорванный женский крик.

Голос доносился откуда-то сбоку, прямо из-за спин выстроившихся в цепь гусар. Вдова Кольберг.

Тяжелая дверь трактира с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На крыльцо, звеня шпорами, стремительно вынырнул майор Гаврилов. Его рука уже инстинктивно лежала на эфесе сабли. Хмель из него выветрился в одно мгновение, взгляд был холодным и цепким.

— Готов служить, господин подполковник, не признал сразу! — зычно бросил Гаврилов на французском в повисшую тишину. — Но позвольте спросить, господа, что здесь, дьявол побери, происходит⁈

Конный подполковник натянул поводья, заставляя лошадь гарцевать на месте, и поморщился.

— Антон Иванович… — нехотя, как-то до странного жеманно и пряча глаза, ответил гусарский командир Гаврилову. — Я здесь ни при чем. Я лишь выполняю личную просьбу господина губернского полицмейстера.

Для меня в одну секунду все стало кристально ясно. Пазл сошелся. Скорее всего, вся эта конная кавалькада во главе с полицмейстером и гусарским конвоем изначально мчалась за город, в сторону той самой поляны для дуэлей. Их вела обезумевшая от ужаса мать, до смерти боявшаяся потерять своего единственного, непутевого сына — свой последний якорь в этой жизни. Сколько заплатила! Или тут дело не в серебре, а в связях? Все могущество вдова применила, та так разнервничалась, что ударила своими возможностями, словно по воробьям из пушки?

Вероятно мы разминулись. Причем даже не специально. Просто кучер выбрал иную, более удобную дорогу, обойдя лесной массив по широкой дуге и пыльному проселочному тракту, чтобы заехать в Ярославль с той стороны, откуда было ближе к излюбленному гусарами трактиру.

И пока эти блюстители порядка прочесывали пустой лес, натыкаясь лишь на истоптанный снег и стреляные пыжи, а может и найдя следы крови… моей, между прочим… мы уже добрых полтора часа преспокойно пьянствовали, оглушенные собственными песнями и не замечая никакой суеты в городе. Поиск явно затянулся.

Толпа спешившихся городовых расступилась. Обойдя стороной храпящих гусарских коней, не сводя с меня тяжелого, свинцового взгляда, прямо к крыльцу шла… казалось, сама старуха Смерть.

Нет, я ее не испугался. Но вдова Кольберг в этот миг действительно могла бы вселить животный, парализующий страх в любого человека, который повидал в этой жизни чуть меньше моего. В того, кто еще ни разу по-настоящему не умирал, чтобы понять, каково это на самом деле.

— Где мой сын⁈ — как заведенная, мертвым, дребезжащим голосом твердила баронесса.

Она тяжело опиралась на свою массивную, окованную серебром трость, с глухим стуком вбивая ее в мостовую с каждым шагом. Я невольно опустил глаза, ожидая увидеть, как булыжники разлетаются в крошево под ударами этой с виду хрупкой, высохшей женщины. Я был почти уверен, что камни треснут — с такой яростной, нечеловеческой силой она их била, не жалея ни себя, ни дорогу. Удивительно, но брусчатка устояла.

— Мама⁈

Дверь трактира скрипнула. На порог вывалился тот, из-за кого, собственно, и поднялся весь этот грандиозный губернский сыр-бор. Молодой барон Кольберг, раскрасневшийся, слегка пьяный, с растрепанными волосами и расстегнутым воротом рубахи, ошарашенно уставился на мать.

И тут случилось непредвиденное. Увидев своего мальчика живым и невредимым, вдова, до этого момента державшаяся исключительно на стальном стержне материнского отчаяния, внезапно размякла. Словно из нее вынули пружину. Она качнулась и начала оседать прямо на те самые холодные, грязные камни, которые только что яростно пробивала своей тростью.

Все вокруг замерли, словно завороженные ледяным дыханием этой женщины, не в силах пошевелить и пальцем. Я оказался ближе всех. Бросив Настю, я рванулся вперед и успел подхватить падающую баронессу, тяжело перехватывая ее костлявое, невесомое тело на руки.

Резкое движение отдалось в плече ослепительной вспышкой боли.

— Чего стоите, доктор⁈ — рявкнул я в толпу гусар. — Берг, сюда!

Доктор, стоявший на крыльце, лишь глупо заморгал осоловелыми глазами. Он умудрился набраться сильнее всех. И как этот пьяный в стельку эскулап вообще порывался приехать ко мне вечером и менять повязку⁈ В каком состоянии он собирался ковыряться в моей ране?

— Вы же ранены, Дьячков! — вынырнул из оцепенения майор Гаврилов, бросаясь ко мне и решительно перехватывая из моих рук бесчувственную ношу.

И он был чертовски прав. После крепких объятий Насти, а теперь еще и после того, как я резко напряг простреленную мышцу, ловя вдову, я отчетливо почувствовал, как по руке под сюртуком побежала горячая струйка. Повязка промокла насквозь. Надо же было додуматься — потащиться на попойку сразу после того, как свинцовая пуля вырвала из меня клок живой плоти. Старый дурак!

Гаврилов легко занес баронессу в трактир. Половые, быстро оценив ситуацию, в мгновение ока смели с ближайшего дубового стола грязную посуду и раскатали поверх него чистую белоснежную скатерть. Туда старушку и уложили.

Молодой барон тут же рухнул перед столом на колени, схватил бессильно свесившуюся руку матери и принялся что-то бессвязно причитать, размазывая по щекам пьяные слезы.

Следом за ним в зал вломился еще один персонаж. Он бесцеремонно, словно тоже частично лишился рассудка, расталкивал локтями толпящихся и отчаянно ничего не понимающих гусар. Это был тот самый грузный мужик, Афанасий, который еще утром пытался предотвратить нашу дуэль. Доверенное лицо семьи.

Баронесса с хрипом втянула воздух. Приоткрыла один глаз, затем второй. Расфокусированный взгляд заметался по бревенчатому потолку, потом сфокусировался на залитом слезами лице сына. Рядом тяжело дышал Афанасий.

— Афанасий… ты? — безжизненным, шелестящим голосом произнесла вдова. И тут же сжала пальцы на рукаве Кольберга. — Сын мой! Живой…

— Воды! Быстро! — скомандовал я трактирщику, зажимая плечо рукой.

Нет, прямо сейчас передо мной лежала не всесильная интриганка, не опасный враг, которого нужно уничтожить. Это была всего лишь сломленная страхом старая женщина, которая в эту секунду требовала простой человеческой эмпатии и сочувствия.

И, может быть, позже, в холодном рассудке, я и пожалею о своей минутной слабости, но прямо сейчас я искренне ей сопереживал и хотел, чтобы она пришла в себя. Гнать от себя эти нормальные, живые человеческие эмоции я не собирался ни в коем разе. Я не машина для убийства.

— Ты жив… Что… что произошло? — приходя в себя и тяжело опираясь на локти, хрипло спросила Кольберг. Она не сводила лихорадочно блестящих глаз с сына.

Афанасий бережно помог ей сесть, отряхивая с подола ее тяжелого темно-фиолетового бархатного платья мелкие камушки.

И тут вдова посмотрела на меня. Взгляд моментально изменился. Мутная пелена спала, уступив место цепкому, холодному и изучающему прицелу. Она уже все поняла.

— Вы стрелялись? — последовал жесткий, рубленый вопрос. Это спрашивала уже не слабая, упавшая в обморок старушка. Это говорил человек, привыкший получать четкие ответы.

— Да, — спокойно ответил я, выдерживая ее тяжелый взгляд. И, не давая ей опомниться, сразу же добавил: — И я считаю, баронесса, что нам нужно с вами очень серьезно поговорить. Не думаю, что есть хоть малейший смысл продолжать враждовать. Как видите, я сохранил жизнь вашему сыну.

— Я… я тоже не хотел убивать вас, господин Дьячков! — тут же встрял молодой барон, видимо, решив на фоне происходящего похвастаться собственным мнимым благородством.

— Я знаю об этом, господин Кольберг, — я слегка склонил голову, кривя губы в усмешке. — Именно поэтому я и хочу поговорить с вашей матушкой. Нам есть что обсудить. Смею надеяться, баронесса, я могу быть весьма полезным для вашей семьи.

«Как и вы — для меня», — мысленно добавил я, глядя в сузившиеся глаза умной и опасной женщины.

От авторов:

🔥🔥🔥СКИДКИ ДО 50 % Бывалый офицер гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок

Читать здесь: https://author.today/work/393429