Наставникъ 3

Глава 13

Тверь

30 декабря 1810 года.

На противоположном краю огромного, залитого светом сотен свечей бальной залы продолжала кричать женщина. Она не звала на помощь, а скорее захлебывалась короткими, истеричными междометиями. Музыка еще играла, но туда, ломая чинный порядок танца, уже повалил народ, снедаемый жгучим любопытством к чужой беде.

Сперва хотел проигнорировать суету. Не настолько уж я любопытен, чтобы лезть в эпицентр каждого светского скандала. Но, поразмыслив секунду, понял: останься я стоять в стороне с бокалом в руке, местное общество сочтет меня человеком черствым и не способным к элементарному состраданию.

— Ну пошли же смотреть, что случилось! — Настя нетерпеливо потянула меня за рукав еще до того, как я окончательно принял решение сдвинуться с места.

— Графиня Салтыкова упала замертво, — услужливо, с придыханием шепнул мне кто-то в спину, опережая мои вопросы.

Да уж. Люди этого времени, пожалуй, были еще более падки на зрелища, чем в оставленном мною будущем. Из-за нехватки настоящих событий местная аристократия готова была сломать глаза, лишь бы увидеть нечто эдакое, что потом можно будет неделями сладострастно обсасывать на светских раутах.

Не знаю, что именно заставило меня ринуться вперед, расталкивая плечами плотную стену зевак, словно ледокол, ломающий весенний лед. Да нет, лукавлю, прекрасно знаю. Обыкновенная человечность. Я просто физически не мог пройти мимо ситуации, где моих знаний могло хватить для помощи. Особенно теперь, когда вопрос стоял о чьей-то жизни и смерти. Будь на полу мой личный враг, я бы еще дважды подумал, прежде чем рвать на груди рубаху.

Но Салтыкова была милой старушкой. Она даже как-то приветливо поздоровалась со мной на днях, хотя мы и не были официально представлены. При ее колоссальном статусе главы великого рода она вполне могла бы позволить себе лишь надменно взирать на суетящихся вокруг нее провинциальных дворянчиков, заглядывающих ей в рот, но она оставалась живым и приятным человеком.

— Расступитесь! — рявкнул я, отодвигая с дороги какого-то растерянного корнета.

Неохотно, шелестя шелками и недовольно перешептываясь, толпа все же уступила мне место в первом ряду этого импровизированного зрительного зала.

Вот и она. Графиня Салтыкова. Если смотреть на нее моими глазами — глазами человека из будущего, занявшего чужое тело в начале девятнадцатого века, — выглядела она для своих лет весьма неплохо. Никакой старческой одутловатости, никаких тяжелых мешков под глазами. Лицо моложавое, породистое, ухоженное. Сейчас бледновата. Ну так… скорее всего ведь покойница.

Прямо над ней, прямо на паркете, стоял на коленях мужчина лет сорока. По его уверенным, скупым движениям я сразу признал медика. Он вполне профессионально поднес два пальца к сонной артерии женщины, выждал секунду и с явным сожалением отрицательно покачал головой. Затем полез во внутренний карман сюртука за небольшим зеркальцем, чтобы поднести его к губам графини.

В этот момент мозг словно отключился, уступив место вбитым на подкорку рефлексам.

Я рванул вперед, упал рядом и с силой ударил кулаком в нижнюю треть грудины Салтыковой. Прекардиальный удар. Зал дружно ахнул. Не дав никому опомниться, я бесцеремонно оседлал бедра лежащей графини, накрыл ладонью ладонь и начал жесткий непрямой массаж сердца.

— Что стоишь⁈ — рявкнул я на опешившего доктора, который, выронив зеркальце, смотрел на меня совершенно круглыми глазами. — Вдыхай ей воздух, когда я скажу!

Толпа вокруг взорвалась возмущенным гулом. Если бы шок длился чуть дольше, уверен, меня бы уже били. В глазах высшего света Петербурга я прямо сейчас совершал немыслимое: публично, с применением силы надругался над телом скончавшейся графини. Сквозь кольцо зевак ко мне уже решительно пробивались несколько офицеров, чьи лица не сулили ничего, кроме скорой и жестокой расправы.

— Я этими нажатиями гоню ей кровь! Шансов мало, но есть надежда, что она выживет! — крикнул я офицерам, не прекращая методично вдавливать грудную клетку. Хруст шелка под моими руками казался оглушительным.

— Вы… вы уверены в том, что делаете, сударь? — скороговоркой спросил доктор. Надо отдать ему должное: он быстро справился с шоком, подался вперед и всем своим видом продемонстрировал готовность действовать.

— Вы же сами видите, что она мертва! Но не совсем. Мозг еще некоторое время живет. Если запустить кровь, то может еще ожить. Если я сейчас остановлюсь, она такой и останется. Потом всё объясню! — Я дышал тяжело, сбиваясь. — По моей команде зажимаете графине нос пальцами и вдыхаете ей в рот воздух… Сейчас!

Удивительно, но доктор мгновенно подобрался и сделал в точности то, о чем я просил. По его лицу было видно, как сильно он сомневается, как ломает сейчас вбитые в него медицинские догмы. Глядя на него, я готов был поклясться, что этот лекарь втайне не раз размышлял о том, что Воскрешение возможно. Но для этого нужна не столько божественная воля, сколько человеческие руки, грубая механика и правильные реанимационные действия.

— Один… два… три… — громко считал я в такт нажатиям. — Доктор, сейчас!

Господи, как бы мне сейчас помог обычный нож! Разрезать бы этот жесткий корсет, распороть слои ткани, стягивающие грудь, чтобы дать организму — если он все-таки выкарабкается из небытия — возможность сделать первый, полноценный вдох. Но я понимал: если я сейчас потянусь за лезвием и начну рвать на графине платье, офицеры меня просто застрелят на месте. Нет, не за сам факт того, что одежду разрезаю. Явно же поборники нравственности и морали найдутся.

Прогнать бы их всех, да не в моей власти.

А пока спасало лишь то, что взгляды людей переключились с моего «безумия» на действия их собственного, признанного светом эскулапа. Они ждали от него реакции. И то, что уважаемый врач послушно участвует в этом диком, похожем на шаманизм действе, давало мне бесценные секунды для спасения жизни.

Медик, ставший в эти минуты моим ассистентом поневоле, осторожно приложил два пальца к сонной артерии графини. Секунду он вслушивался в тишину собственного осязания, а затем, находясь в полушоковом состоянии и словно боясь собственных слов, тихо выдохнул:

— Сердце бьется. Это… чудо… нет, это научный прорыв!

Я тут же склонился ниже, бесцеремонно прислонившись ухом прямо к измятому шелку на груди женщины. Да. Глухой, неровный, но отчетливый стук. Я его запустил.

И тут Салтыкова слабо застонала и приоткрыла глаза.

— Ах!.. — единым, многоголосым эхом пронеслось по огромному залу. Десятки вееров разом замерли в воздухе.

Я был выжат как лимон. Тяжелый, липкий пот в натопленном сотнями свечей, жаркими печами, в душном помещении ручьем скатывался по моему лицу, щипал глаза. Дорогая ткань сорочки намертво прилипла к взмокшей спине. Тяжело дыша, я отстранился от спасенной и обессиленно сел прямо на натертый воском бальный паркет, вытянув гудящие ноги.

— Теперь, доктор, больная ваша. Лечите ей сердце. По всей видимости, случился инфаркт миокарда, — хрипло произнес я, даже не задумываясь о том, что этот медицинский термин здесь пока никому не известен.

— Господа! Чудо, господа! — не обращая внимания на мои странные слова, выкрикнул доктор, пребывая в совершенно исключительном, немыслимом для его профессии эмоциональном порыве.

— Скатерть снимите со стола, — скомандовал я усталым, севшим голосом, глядя на суетящуюся толпу. — Положите туда графиню и аккуратно, за углы, отнесите в покои на кровать. Дайте ей что-нибудь сердечное и неусыпно следите.

Сил вставать не было. Я так и продолжал сидеть на паркете, наблюдая, как выведенные из оцепенения люди в дорогих фраках и мундирах вдруг суетливо бросились исполнять приказ. Скатерть действительно сорвали, смахнув на пол хрусталь. Графиню переложили на плотный штоф удивительно бережно, словно священную, хрупкую реликвию, готовую рассыпаться в прах от одного неловкого движения.

Пока ее поднимали, старушка, придя в сознание, начала что-то невнятно лепетать. Я напрягся, вглядываясь в ее лицо: не инсульт ли? Но нет, характерных признаков искажения мимики, асимметрии губ или век мною обнаружено не было. Значит, точно инфаркт. Проводив взглядом процессию, уносящую Салтыкову сквозь расступившуюся толпу, я, наконец, тяжело оперся руками о пол и поднялся на ноги.

И только теперь, оказавшись в полный рост перед высшим светом, я физически ощутил то колоссальное, почти пугающее внимание, которым был награжден. На меня смотрели все, кто остался в зале. Музыка давно смолкла.

Я ни о чем не просил, но двое ливрейных слуг уже подскочили ко мне и какими-то специальными щеточками принялись проворно счищать пыль с моих коленей и рукавов. Они чистили дорогой костюм, пошитый аж за сорок рублей, хотя, по правде сказать, я не так уж сильно его и запачкал. Но это чрезмерное, раболепное внимание слуг лишь подчеркивало абсурдность ситуации.

— Что это было, сударь⁈ — раздался над ухом властный баритон. Генерал-губернатор, красный от волнения и возмущения, требовал немедленных объяснений.

Но его начальственный, громовой тон не нашел никакого отклика у собравшихся. Абсолютное большинство дворян смотрело на меня, расхристанного, потного человека с закатанными рукавами, словно на сошедшего с небес небожителя. Да, на дворе стоял просвещенный век, и религиозность общества уже была поставлена под серьезный вопрос модными сочинениями Вольтера и Дидро, но в душе эти люди всё еще оставались глубоко воцерковленными, суеверными христианами. И то, что они сейчас видели, в их картине мира граничило с библейским чудом.

Толпа дрогнула, расступаясь, и ко мне прорвалась Настя. Встав рядом, жена крепко, до побеления костяшек, сжала мое запястье. Я не знал точно, что это было: жест ли искреннего восхищения, или попытка поддержать, чтобы я не стушевался под этим давящим всеобщим вниманием. Признаться, я и сам несколько растерялся.

Что теперь говорить? Как с точки зрения их науки объяснять прекардиальный удар и непрямой массаж сердца? Но, с другой стороны, это куда меньшее зло, чем если бы я струсил и позволил этой женщине умереть на моих глазах. В этой моей новой жизни на моей совести уже были человеческие смерти — пускай то и были отъявленные негодяи, пускай это была самооборона. Так что только что, на этом блестящем паркете, я сделал важный шаг, чтобы хоть немного сбалансировать личный счет загубленных и спасенных душ.

Мимо проходил лакей с подносом. Я не церемонясь сгреб бокал, и, прекрасно понимая, что в этот момент за мной неотрывно следят десятки пар глаз, выпил его залпом. Кислый, обжигающий холод шампанского прокатился по пересохшему горлу. Тут же, словно по волшебству, кто-то из стоявших рядом именитых мужчин услужливо подал мне второй бокал.

По залу, наконец, пополз шепоток, быстро перерастающий в гул. Люди, оправившись от шока, стали расходиться по разным углам необъятного бального зала, сбиваясь в стайки, чтобы там, в красках и мельчайших подробностях, обсудить увиденное. Но многие то и дело бросали нервные взгляды не на меня, а на те высокие двустворчатые двери, куда унесли графиню. Все ждали вестей.

И они не заставили себя долго ждать.

Двери распахнулись. В зал скорым шагом вышел давешний медик.

— Графиня пришла в себя! Изволит гневаться на испорченное платье! — громко, с нескрываемым облегчением сообщил он великосветскому обществу. По залу прокатился выдох облегчения.

А я и улыбнулся. Гневаться графиня изволит… Сильная, видать женщина.

Затем врач развернулся, целенаправленно подошел ко мне и, неожиданно для всех присутствующих, низко поклонился. В пояс. До самой земли. Так, как кланяется бесправный крестьянин боярскому сыну, а не уважаемый в свете врач — молодому дворянину. Я был удивлен.

Эта искренняя, лишенная всякого светского политеса признательность больно кольнула меня где-то под ребрами. К горлу подступил ком, а на глаза едва не навернулись слезы. Доктор был настолько небезразличен к своей профессии, настолько честен в своем поклоне перед чужим умением, что я невольно проникся к нему глубочайшим уважением.

— Вы, верно, хотите со мной о чем-то поговорить, господин медик? — тихо, чтобы не слышали любопытные уши, спросил я его.

Мужчина выпрямился, с достоинством расправил плечи и посмотрел мне прямо в глаза:

— Позвольте представиться. Ефрем Осипович Мухин. Заведую кафедрой медицины и хирургии в Московском университете.

Я тоже назвал свое имя, хотя, судя по его внимательному взгляду, Ефрем Осипович уже успел расспросить слуг и прекрасно знал, с кем имеет дело.

— И да, вы правы, сударь, — голос профессора дрогнул от сдерживаемого профессионального азарта. — Я чрезвычайно хотел бы с вами поговорить. Ее сиятельство нынче слаба, но, насколько я могу судить, состояние ее стабильно. Ей нужен лишь покой и укрепляющие микстуры. А вот то, что сделали вы… Я обязан узнать, как вы вернули ее с той стороны.

Настя мягко отпустила мое запястье, бросив на меня долгий, многозначительный взгляд.

— Позвольте, сударь, я смогу развлечь… простите, но…

— Ваше Императорское высочество, позвольте представиться и представить мою супругу, — спохватился я.

Екатерина Павловна. Милая женщина. Она быда невысокая, хрупкая, симпатичная — да что там скромничать, настоящая красавица. И это даже учитывая то, что она совсем недавно перенесла тяжелые роды. На ее бледном лице, пусть и искусно припудренном и замазанном дорогим кремом, все еще угадывались тонкие сеточки лопнувших от напряжения капилляров. Видимо, появление ребенка на свет далось ей ох как нелегко.

— Можете поговорить. Я развлеку Анастасию Григорьевну, — сказала жена генерал-губернатор, но главнее, что сестра императора. — Наталья Владимировна, графиня Салтыкова, мне словно тетка. Потому она тут, приехала поздравить с рождением нашего сына. И вы спасли ее… Обращайтесь, господин Дьячков, если нужда будет.

И тут же Екатерина Павловна взяла под руку Настю и женщины оставили нашу компанию. Проводив жену взглядом, я повернулся к ожидавшему меня профессору.

Наш обстоятельный и долгий разговор с доктором Мухиным состоялся в пустующей малой гостиной, вдали от бальной суеты и любопытных ушей. Опустившись в глубокие кожаные кресла, мы оказались отделены от высшего света лишь тяжелыми дубовыми дверями.

— Ефрем Осипович, давайте сразу расставим точки над «i», — начал я, глядя прямо в умные, цепкие глаза собеседника. — Если вы хотите, чтобы я выложил вам многое из медицины — из того, что еще никем не открыто, и о чем пока не можете знать ни вы, ни любой другой медик на Земле, — то у меня есть одно непреложное условие. Вы не будете спрашивать, откуда я всё это знаю. Я говорю — вы слушаете. А примете ли вы мои слова на веру, решите ли проверить их на практике — дело сугубо ваше. Но я абсолютно уверен: о некоторых вещах, которые я сегодня назову. А вы, как блестящий практик, либо уже смутно догадываетесь сами, либо неизбежно придете к таким выводам в самое ближайшее время.

Конечно, перед разговором в моей голове проносились мысли выдумать какую-нибудь правдоподобную легенду, почему это я знаю то, чего никто более знать не может. Прикрыться ли мифическими китайскими трактатами, случайно найденными индийскими научными трудами, списать всё на божественное провидение или озарение. Но для человека науки всё это выглядело бы как дешевая сказка, которая мигом сделала бы из меня в его глазах шарлатана и пустозвона. Понятно же, что о многом из того, что я собирался сказать, никакие древние китайцы знать физически не могли. А вывалить на этого человека я хотел если не всё, то очень многое.

Прогрессорство в области медицины — это, на мой взгляд, одна из первейших и важнейших моих миссий в этом времени. Жизнь хрупка. И я хотел оградить себя и своих близких от глупых смертей из-за банального заражения крови или неправильно сросшейся кости. Ибо я ни разу не дипломированный доктор. Да, какие-то базовые принципы — как спасти утопающего, как сделать непрямой массаж сердца, как наложить жгут, плюс кое-что из современной военно-полевой медицины — были мне доступны и крепко сидели в памяти.

Но ведь эти знания нужно внедрять в массы. Нужно изучать их с научной точки зрения, ставить опыты, подбирать дозировки, искать пациентов, готовых эти новшества на себе испробовать.

И для этой роли Мухин подходил идеально. Он показался мне фигурой куда более масштабной и надежной, чем тот же доктор Берг из Ярославля. Тот, провинциальный эскулап, до сих пор не удосужился написать даже пару строчек про то, как использовать гипс при переломах.

То ли у него времени не хватало, то ли академических знаний, то ли просто писательского таланта. Подлечив господина Соца, Берг, кажется, почти и думать забыл про это революционное новшество. Впрочем, его можно понять: уездная практика — это в основном простуды, чахотка, лихорадки да кишечные инфекции. А со всяческими переломами на селе традиционно разбираются коновалы, которые вправляют кости и людям, и лошадям с одинаковой грубостью. В городах для этого имеются свои костоправы. К дорогому образованному доктору с банальным переломом ноги мужик не пойдет.

Но Мухин — дело иное.

— Ви-та-ми-ны… — Ефрем Осипович медленно, по слогам произнес новое слово, словно пробуя его на вкус. Он подался вперед, опершись локтями о колени.

Я уже понял, что передо мной сидит не просто врач-ремесленник, а настоящий универсал с невероятно гибким умом. Он схватывал суть так быстро, что я не мог нарадоваться, и принялся выкладывать ему почти всё, что помнил. Именно «почти» — некоторые вещи вроде антибиотиков и сложной хирургии стоило пока придержать, ибо без современной аппаратуры и химического синтеза они звучали бы как чистая фантастика.

— Да, именно так. Витамины, — кивнул я. — Невидимые глазу элементы жизни. Я могу назвать вам ряд обычных продуктов, в которых в избытке находятся те или иные витамины, объяснить, в чем конкретно они помогают при лечении и как предупреждают развитие цинги, рахита или слепоты.

Мы говорили о травматологии. Об инфекционных болезнях и путях их передачи. О правилах первичной обработки ран и антисептиках — по крайней мере, о тех простейших обеззараживающих составах, которые можно было изготовить или найти в этом мире без сложного промышленного синтеза.

Особо я остановился на гигиене. Когда я объяснил принцип передачи заразы через грязные руки хирурга и некипяченые инструменты, Мухин буквально побледнел. Он настолько акцентировал внимание именно на этом вопросе, осознав, сколько жизней можно спасти одним лишь мытьем рук перед операцией, а не после нее, что мы тут же договорились в самое ближайшее время встретиться еще раз. И потом еще раз. И обязательно взять с собой надежного человека, который беспрекословно записывал бы все мои тезисы на бумагу.

И только где-то в середине нашего долгого разговора, глядя на его горящие фанатичным огнем глаза, я к своему стыду наконец вспомнил, кто конкретно сидит передо мной.

Господи, это же Мухин! Титан, подлинное светило русской медицины! В эту эпоху он значил для науки столько же, сколько будет значить великий профессор Пирогов к середине нынешнего столетия. Анатомия, физиология, санитария, гигиена, новаторская травматология — этот человек на заре девятнадцатого века пытался охватить всё.

Но, судя по всему, он либо слишком распылял свои силы, пытаясь успеть везде, либо административная работа уже начала засасывать его в свою безжалостную трясину, где заниматься чистой практической медициной становится физически невозможно.

Позже он станет невольным инструментом в жестких руках попечителя Павла Голенищева-Кутузова, который своим тяжелым чиновничьим сапогом резко — и далеко не в лучшую сторону — реформирует Московский университет, задушив многие свободы. Блестящий врач превратится в администратора, а администратор из гения часто выходит никудышный. Такие люди, как Мухин, должны днями и ночами стоять у операционного стола и писать научные труды, основываясь на живой практике, а не перебирать казенные бумаги.

Оставалось лишь надеяться, что те знания из будущего, которые я только что вывалил на него в этой полутемной гостиной, натолкнут этого выдающегося человека на принципиально новые мысли. Что благодаря мне он сделает тот самый рывок в русской медицине на десятилетия раньше срока.

Я замолчал, давая профессору время переварить услышанное. Мухин сидел неподвижно, глядя в пустоту невидящим взглядом — в его голове сейчас рушились старые догмы и строились новые медицинские теории.

Я чуть откинулся в кресле, скрестил пальцы на животе и, намеренно понизив голос, произнес:

— Однако, Ефрем Осипович, при всем моем безмерном уважении к науке… Вы ведь понимаете, что я рассказываю вам всё это далеко не бесплатно?

Профессор нахмурился. Восторженный, почти фанатичный блеск в его глазах на мгновение потух, сменившись настороженностью и легким разочарованием. Он чуть отодвинулся в кресле, словно между нами внезапно легла невидимая преграда, и сухо, с явной горечью в голосе, произнес:

— Сколько денег вы хотите за эти сведения? Только учтите, сударь, что я отнюдь не столь располагаю свободными средствами, чтобы скупать тайны. Жалованье профессора…

— Не смейте оскорблять меня презренным металлом! — решительно и грозно зарычал я, резко подавшись вперед так, что скрипнула кожа кресла.

Мне действительно стало до глубины души обидно. Услышать такое в ответ на попытку изменить ход истории и спасти тысячи жизней! Хотя, если рассуждать здраво и смотреть на ситуацию с поверхности, мои слова именно так и нужно было расценить. Фраза «не бесплатно» в этом обществе всегда измерялась исключительно в ассигнациях, империалах или крепостных душах. Мало ли какие грандиозные прогрессорские планы я выстраивал там у себя в голове — Мухин-то мысли читать не умел.

Однако профессор оказался человеком не робкого десятка. Не стушевавшись под моим внезапным рычанием и даже не дрогнув лицом, он лишь слегка прищурился. Медик, привыкший к истерикам пациентов и виду крови, спокойно выдержал мой тяжелый, давящий взгляд.

— Тогда чего же вы от меня требуете? — ровным, сугубо деловым тоном спросил Мухин, скрестив руки на груди. — В чем ваша цена, если не в деньгах?

Я сделал короткий вдох, понимая, что сейчас произнесу слова, которые должны перевернуть его понимание военной медицины.

— Санитарно-медицинская военно-полевая служба, — твердо, чеканя каждый слог, выпалил я. — Вот моя цена, Ефрем Осипович. И мы создадим ее вместе.

Доктор подался вперед, уже даже не делая вид, а будучи поистине, до крайности заинтересованным. Еще бы. Та страсть к науке, которую он проявлял прямо сейчас, и те передовые знания, что я перед ним выкладывал, вели к одному: именно военно-полевая медицина могла и должна была прославить этого человека. С таким подходом он всяко будет впереди планеты всей, опередив свое время на десятилетия.

— Итак, Ефрем Осипович, первое, — продолжил я жестким, конструктивным тоном. — Нужно создать совершенно новую службу. Службу, в которой будут состоять санитары. Крепкие, сильные мужчины, которые будут поверхностно, но твердо знать азы медицины, чтобы прямо на поле боя оказать первую помощь. Поймите, большинство солдат умирают от ранений только лишь потому, что им вовремя не оказывается помощь. Пока их, простреленных и изрубленных, довозят на телегах до лазарета, крови вытекает столько, что спасти человека уже физически невозможно…

— Слыхал я, как у французов маркитанты справляются. Они прямо с поля боя вытягивают раненых, так что те выживают, — сказал Мухин, демонстрируя явную заинтересованность в вопросе.

— Так и есть… Но я предлагаю куда как больше. Иначе и вовсе позор на русскую медицину, коли не сладить похожее, — сказал я.

Мухин медленно, тяжело кивнул головой, мрачно соглашаясь с этой страшной правдой.

— Второе. Необходимо повсеместно использовать гипс для фиксации переломов и эфир для наркоза. Для чего, пока не началась большая война, нужно в скором порядке, не жалея сил, проводить множество экспериментов на животных и вычислять точные, безопасные дозы. Для вас ведь не открою тайну, что немало солдат умирает прямо на операционном столе банально от болевого шока? Под правильной дозой эфира этого шока просто не будет, человек ничего не почувствует, — говорил я, чеканя каждое слово.

Лицо профессора пошло красными пятнами. Он не выдержал.

— Да черт возьми, кто же вы такой⁈ Где вы изучали медицину⁈ — выкрикнул не в силах сдержать накопившиеся эмоции Мухин, подавшись ко мне так резко, что едва не опрокинул столик.

Я холодно, с легким укором посмотрел на него.

— Прошу простить, профессор, но вы с ходу не соблюдаете первое правило начала нашего разговора. Посему я пропущу ваши вопросы и сразу перейду к третьему пункту. А потом к четвертому и пятому. Слушайте внимательно: если вы прибудете в Ярославль следом за мной, то я обязательно найду время, чтобы мы с вами сели и подробнейшим образом составили четкие правила поведения лекарей при различных болезнях, переломах и всем прочем. Своеобразные медицинские уставы. Если эти правила будут неукоснительно соблюдаться, и будет создана озвученная мной санитарная служба, то безвозвратные потери русской армии в любой грядущей войне сократятся более чем вдвое. Это я вам гарантирую.

Наш увлеченный, невероятно плотный разговор длился уже часа два. Мы оба прекрасно понимали, что пора заканчивать: нужно было идти к людям, возвращаться в бальную залу. К тому же у меня там оставалась супруга, которая, пусть и была на попечении знакомых, но все же находилась в этом светском змеином гнезде без моей прямой защиты и поддержки.

— И последнее на сегодня, ибо я не могу на столь долгое время оставлять супругу без собственного общества, — произнес я, поднимаясь с кресла. — Ефрем Осипович, в природе есть такой специфический грибок. Пенициллин. Вернее будет знать, что это плесень. Из тех, что на ржаном хлебе будет. Так вот, я предлагаю вам попробовать его изучить: хорошо ли заживляет и убирает ли всякую гнилостную заразу из ран этот самый грибок. По моей информации — должен. Но, не будучи химиком, я не могу утверждать наверняка. Его полноценный синтез и химическое промышленное производство как готового лекарства на основе пенициллина в нынешних условиях я считаю пока невозможным.

Я замолчал, глядя на задумавшегося врача. А ведь это была подлинная панацея. Пенициллин — та самая зеленая плесень, которая в моем будущем спасла не один миллион человек. И она была отчаянно нужна России именно сейчас. Если даже мы сохраним здесь, в этом времени, при помощи не столько одного пенициллина, сколько комплексно развитой медицины сто или двести тысяч жизней, то по законам демографии к концу столетия мы получим прирост населения в Российской империи как бы не на несколько лишних миллионов. А дополнительные миллионы здоровых людей — это уже куда как другие, колоссальные возможности и для обороны государства, и для экономики, и для всего прочего.

— Ну а что касается самого применения, — добавил я вслух, возвращаясь к практике, — то для начала попробуйте хотя бы на черством хлебе собирать эту самую зеленую плесень. Может быть, пробовать растворять ее в воде или делать вытяжку, а потом накладывать на одинаковые с виду, гноящиеся раны. И просто смотреть, где заживление идет лучше и быстрее.

Я сделал паузу, решив сразу снять возможные этические вопросы.

А использовать для этих опытов можно приговоренных смертников, откровенных убийц и насильников. Я в этом плане не страдаю совершенно никакими моральными терзаниями. Если эти негодяи загубили чью-то невинную жизнь, то пускай теперь подвергаются некоторой опасности, чтобы в итоге спасти другие, достойные жизни. Да и, откровенно говоря, не думаю я, что простой раствор с хлебной зеленой плесенью будет сколь-либо убийственным для какой-либо раны. Хуже им точно не станет.

Вскоре мы с Мухиным закончили нашу историческую беседу и всё-таки вышли к людям. Бальная зала встретила нас привычным шумом, духотой и светом сотен свечей. Снова играла веселая, беззаботная музыка. Светскому обществу уже стало доподлинно известно, что с графиней Салтыковой всё вполне себе нормально. Более того, кто-то из остряков уже успел пустить шутку, будто почтенная старушка чувствует себя настолько бодро, что едва ли не рвется танцевать мазурку.

За то время, пока я читал лекцию профессору, люди успели со всех сторон обсосать главные подробности произошедшего. И наверняка прямо сейчас, сбившись в стайки, ломали головы над тем, как бы поизящнее приукрасить слухи, чтобы превратить этот инцидент в абсолютную сказку. Ведь в этом террариуме каждый жаждал казаться интересным рассказчиком, смакуя чужие тайны.

Отыскав взглядом свою жену, я подошел к ней, осторожно взял под руку и, склонившись, негромко шепнул на ушко:

— Поехали в Гостиный двор. Я чертовски устал.

Я уже было решительно собрался уходить. К счастью, на столь многолюдных балах лично прощаться с каждым не было строгим правилом — можно было отбыть по-английски, не привлекая лишнего внимания. Единственное, что предписывал этикет перед уходом — это засвидетельствовать свое почтение и высказать восхищение вечером непосредственным организаторам мероприятия. Но… я был абсолютно уверен, что моя умница Настя уже успела подойти к великой княжне и от нашего общего имени высказала все положенные комплименты. Она умела вести светские беседы, тонко чувствуя грань, и всегда находила нужные, изящные слова.

А вот сам я с местным генерал-губернатором не особо горел желанием встречаться. Напротив, глаза б мои его не видели! Послал, понимаешь ли, по мою душу какого-то ревизора. А ведь я прекрасно помнил из своей прошлой жизни — да и общался в свое время с людьми, которые профессионально занимались подобными проверками, с теми же ушлыми сотрудниками ОБХСС. И главный лейтмотив всех их застольных откровений сводился к старому как мир правилу: кто ищет, тот всегда найдет. А если реальных грехов за человеком не водится, то в бумагах всегда найдут, к чему придраться, виртуозно раздув из мухи слона. Было бы только желание свалить выскочку да негласная отмашка сверху на подобную травлю. Вот именно этого, предвзятого и заказного суда я сейчас и боялся больше всего, а вовсе не того, что какие-то мои финансовые махинации внезапно будут изобличены властями.

Мы с Настей наконец покинули душные залы и вышли в прохладный вестибюль. Когда мы уже подходили к массивным дверям парадного крыльца, я принялся крутить головой, выискивая взглядом кого-нибудь из дворовых, чтобы те поскорее подогнали наш экипаж.

В этот самый момент ко мне неслышно, но с большим достоинством приблизился человек.

— Господин Дьячков? — негромко, но властно окликнул он меня.

По его богатой ливрее с золотым шитьем, уверенной осанке и цепкому взгляду я сразу понял, что передо мной не просто лакей-подавальщик, а кто-то из старших доверенных слуг. Мажордом или управляющий, имеющий вес и полномочия куда большие, чем обычная прислуга.

— Слушаю вас, — спокойно ответил я, поворачиваясь к нему.

— Госпожа графиня, придя в себя и узнав имя своего спасителя, нижайше просит вас… Нет, ее сиятельство решительно настаивает на том, чтобы вы всенепременно посетили ее поместье, — с глубоким, почтительным поклоном произнес посланник Салтыковой. — Одно из ее имений. Оно находится совсем недалеко от Твери, как раз по направлению к Москве. И там, сударь, вы с супругой сможете расположиться надолго и со всеми мыслимыми удобствами, каких только пожелаете. Госпожа сочтет за величайшую честь принять вас.

Откровенно говоря, ехать куда-то в гости к чужим людям я совершенно не хотел. Хотелось добраться до собственной постели и рухнуть спать. Но мозг быстро просчитал последствия. В данном случае, если в лоб отказаться от столь щедрого и, по сути, обязывающего предложения, я нанесу графине смертельное оскорбление. В глазах не только спасенной старушки, но и всего этого ядовитого великосветского общества я моментально превращусь в неотесанного сноба, гордеца, не умеющего ни отдавать дань уважения, ни принимать искреннюю благодарность. В этой ситуации меня не понял бы абсолютно никто, и, думаю, даже стоящая рядом жена сочла бы такой отказ вопиющей глупостью. Отношения с могущественным родом Салтыковых — это колоссальный ресурс, разбрасываться которым просто преступно.

Да и в принципе… а почему бы, собственно, и нет? Нам всё равно по пути.

Выдержав небольшую паузу ровно столько, сколько требовали светские приличия, я снисходительно кивнул:

— Ну, коли так… Передайте ее сиятельству мою глубочайшую признательность. И сделайте милость, пошлите кого-нибудь из верховых в имение вперед нас. Прикажите с дороги истопить баньку да пожарче. Нам с женой в последнее время крайне недостает хорошей, жаркой бани, — с легкой, почти хулиганской усмешкой сказал я и, повернув голову, выразительно подмигнул Насте.

Она, конечно, моментально зарделась. На фоне чопорных бальных бесед мои слова про совместную баню, да еще и в присутствии чужого слуги, звучали на грани фола, если не сказать откровенно похабно. Но, несмотря на густой румянец, вспыхнувший на ее бледных щеках, было отлично видно, как дрогнули уголки губ моей женщины. Она смущенно опустила длинные ресницы и едва заметно, но совершенно искренне улыбнулась, чуть крепче сжав мой локоть.