Наставникъ 3

Глава 18

1 февраля 1811 года, Петербург.

От напряжения на моем лбу выступила крупная испарина. Стоявшая рядом Анастасия, до этого момента тихо и незаметно присутствовавшая при нашем жестком мужском разговоре, мгновенно это заметила. Она чуть отвернулась, закрывая меня от любопытных глаз порхающих мимо фрейлин, и заботливо промокнула мой лоб своим кружевным платочком, пахнущим лавандой.

— Ты о многом мне не рассказываешь, муж мой, — с легким, едва уловимым упреком шепнула она мне на ухо.

— Берегу твое душевное состояние, душа моя, — так же тихо, почти одними губами, ответил я, нежно коснувшись ее руки.

А сам про себя подумал о том, как же удивительно легко и обыденно Багратион принял мое предположение о неизбежной войне с Наполеоном. Как мне кажется, в высших армейских кругах всё же знают, или, по крайней мере, обоснованно подозревают, куда больше, чем это просачивается в светские салоны.

Впрочем, даже здесь, на приеме, не участвуя в большинстве разговоров, а лишь проходя мимо стаек общающихся сановников и военных, мне стало абсолютно понятно: грядущая война с Бонапартом столь активно обсуждаема, что давно не является какой-либо тайной для столичного бомонда. В отличие от того же сонного Ярославля, где об этом говорили разве что шепотом.

Вот только беда была в другом. Эти разряженные люди с бокалами шампанского почему-то были свято уверены, что война станет лишь легкой, почти увеселительной прогулкой. Дескать, если уж вторгнется этот дерзкий корсиканец в наши священные пределы, то мы же обязательно разгромим его прямо там, в первых же пограничных сражениях, и погоним обратно до самого Парижа! Шапками закидаем! Ну и под покровительством Пресвятой Богородицы — защитницы России.

Что-то мне это до боли напоминало. Что-то очень похожее, катастрофически знакомое было — или еще только должно быть — в далеком будущем. «Малой кровью, на чужой территории»… Опасное, смертельно опасное это дело, когда целая империя фатально недооценивает врага и не готовится к войне настолько интенсивно, методично и серьезно, как это жизненно необходимо делать.

— Господа! — звонкий женский голос, в своей звенящей, почти металлической строгости не терпевший возражений, внезапно прозвучал ровно посередине бального зала роскошного загородного особняка.

В самый центр огромной парадной комнаты, которую с полным правом можно было назвать настоящим бальным залом, величественно вышла хозяйка. Рядом с ней, вытянувшись во фрунт, замер ливрейный лакей, неустанно покачивавший изящным серебряным колокольчиком. Впрочем, этот перезвон был излишним: всеобщее, абсолютное внимание публики было гарантировано уже одним только решительным выходом великой княжны в центр зала.

Сотни голосов, шепотков и смешков тут же разом стихли, словно по взмаху дирижерской палочки. Тишина стала абсолютной, лишь где-то тихонько звякнул хрусталь. Следом за великой княжной вышел и Николай Михайлович Карамзин.

У меня вновь предательски выступила испарина. Я поспешно гнал от себя все крамольные мысли и минутное малодушие, заставляя спину выпрямиться. Я понял: время пришло. Настала пора для того, ради чего, собственно, и затевалась главная — или, по крайней мере, самая важная для меня — часть сегодняшнего вечера.

Взгляд историографа нашел меня в толпе. Брезгливый, бесконечно надменный взгляд. Карамзин поморщился, словно бы он, изысканный интеллектуал, внезапно оказался по колено в грязи на годами не убиравшейся свиноферме.

Для чего великая княжна вывела своего идейного фаворита на всеобщее обозрение? Чтобы он прилюдно размазал меня, выскочку из провинции, в словесной баталии? Чтобы устроить показательную публичную порку? Или у нее был какой-то другой, более изощренный план?

Тяжелые размышления прервал звонкий, требовательный звук.

— Господа! Дамы! Прошу минуточку вашего внимания!

Светские беседы мгновенно смолкли. Шелест вееров прекратился. Сотни глаз устремились на сестру императора.

— Господа, я безмерно рада приветствовать всех вас здесь сегодня, — голос Анны Павловны, усиленный превосходной акустикой зала, звучал кристально чисто и властно. — Но прежде чем мы перейдем к приятным беседам, я хотела бы сказать вот о чем…

Она сделала крошечную паузу и медленно, словно беря на прицел, посмотрела прямо в мою сторону. Толпа между нами инстинктивно подалась назад, образуя живой коридор.

— Дерзость… — великая княжна произнесла это слово с особым вкусом, пробуя его на язык. — Порок ли это, господа? Или же нечто иное, редкое качество, которое должно поощряться в нашем обществе? Как вы считаете: если кто-то открыто бросает кому-то вызов, то он, наверное, должен отвечать за свои слова? Должен делом доказывать, что имеет право так поступать? А если… если подобных веских доказательств не окажется? То разве достоин такой человек вообще быть принятым в приличном обществе?

Все молчали.

— Господин Дьячков, будьте так любезны выйти к нам, — сказала, нет, потребовала Анна Павловна.

Я, уже полностью взявший себя в руки, степенно вышел.

— Господа! — голос Анны Павловны разнесся под сводами, отражаясь от хрустальных люстр. Глаза ее хищно блестели в предвкушении грандиозного скандала. — Я предлагаю примириться! Но, воля ваша, господа, однако же вам нужно наконец-то поговорить открыто. Иначе тот жаркий философский спор, который сложился по лету прошлого года, так и останется неразрешенным, бросая тень на наше благородное общество.

Она сделала приглашающий жест рукой в мою сторону. Сотни глаз мгновенно скрестились на мне.

Возможно, в чем-то она была и права. Но как же мне сейчас не хотелось быть тем самым бойцом на арене, той забавной марионеткой, которую только что дёрнули за ниточки и призвали на потеху пресыщенной публике! Делать то, что, может быть, и нужно было сделать, но что я предпочел бы действовать по собственной воле, в тиши кабинета, а не под прицелом лорнетов.

Твою дивизию…

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, тут же сменившийся горячей волной адреналина. Вот так. Прямо с ходу, при всем цвете петербургского дворянства, эта невероятная женщина приперла меня к стенке и элегантно предложила ответить на философский вопрос, который в этом времени еще даже не был сформулирован. Вопрос, который великий русский писатель Достоевский задаст миру только через полвека.

«Тварь ли я дрожащая или право имею?»

Я чуть вздернул подбородок, глядя прямо в глаза Анны Павловны.

Я право имею! И сегодня, на глазах у всей этой разряженной, надменной своры, мне придется это доказать. Что ж, ваше императорское высочество. Я готов.

Сейчас мы покажем всем этим великосветским товарищам, что такое стары, прожженный партийный работник на идеологическом диспуте.

1 февраля 1811 года, Яровславль.

Зимняя ночь опустилась на Ярославль глухим, непроницаемым пологом. Мороз крепчал с каждым часом, вымораживая влагу из воздуха и заставляя снег под ногами недовольно и громко поскрипывать при каждом неосторожном шаге.

Секач, ставший главарем ударной бандитской группы, кутаясь в поношенный, но все еще добротный медвежий тулуп, еще раз критическим взглядом осмотрел свое воинство, выстроившееся в кривом проулке за купеческими складами.

Да, далеко не все из этих оборванцев, переминающихся с ноги на ногу от холода, могли бы условно называться бойцами. Кто-то был хил, кто-то стар, кто-то откровенно труслив. Но на кучку сопливых недорослей и таких хватит за глаза, чтобы показательно поставить их на место и залить кровью этот внезапный бунт.

— Секач… Я знаю, что Иваны дали добро на такое дело, — хмуро буркнул стоявший рядом Медведь, здоровенный детина с рассеченной губой. — Но не слишком ли мы берем на себя? Чего ж до смерти-то доводить? Мокруху разводить, да еще и всех кончать?

Молодой бандит в очередной раз, упрямо и зло, выразил свой скепсис относительно плана этой карательной операции.

И, конечно же, этому сопляку никак не мог уступить Секач. Старый, матерый волк, который сейчас, по сути, шел ва-банк. Всё или ничего. Либо он сегодня ночью докажет, что молодежь не права, что все эти щенки должны по-прежнему ходить под полным влиянием истинно криминальных элементов, а не искать какой-то мифической «другой жизни» у этого выскочки Дьячкова. Либо… Либо будет полнейший провал, и тогда весь привычный, десятилетиями выстраиваемый воровской мир Ярославля рухнет, как гнилой сарай.

— Что, поджилки трясутся? Страхи обуяли тебя, Медведь? Ишь, расхныкался, как девка барская. Зима еще не кончилась, а ты уже околел от страха, — злобно просипел Секач, надвигая шапку на самые глаза.

Медведь в ответ лишь скрипнул зубами и крепче перехватил тяжелую дубину. Значит, всё-таки уркаган, молодой, но получивший прозвище Медведь за свой великанский рост и силу, поступает правильно. Теперь уже никаких сомнений в этом нет. Нет будущего у такого воровского мира, который действует в открытую и убивает многих.

— Братья мои… — Секач, как истинный полководец перед генеральным сражением, решил еще и речь толкнуть, возвысив свой сиплый голос над завываниями февральской вьюги. — Сперва наглецов накажем. В назидание всем. А после и самого Дьячкова на ножи поднимем, когда этот ферт из столицы вернется! Доколе терпеть то, как с нами обходятся⁈ Самойлов, купчина толстомясая, и тот нынче платить решил в три раза меньше! А больше в карты играть с нашими не хочет, всё промышляет вином хлебным да солодовым по-белому. Так мы скоро всем скопом по миру пойдем, с сумой! Нет, братцы! Порядки на рынке и в торговле наводим мы! Испокон веков так было! А не эти малолетние щенки с заезжими казаками!

Как Секач ни распылялся, выплевывая слова вместе с облачками пара, почти четыре десятка его бойцов как-то не сильно вдохновлялись. Они угрюмо переглядывались. Все прекрасно понимали: да, акция устрашения действительно нужна. Нужно жестоко проучить недорослей, которые еще вчера были полностью в подчинении криминального мира — стояли на стреме, таскали каштаны из огня, щипали карманы в толпе. А теперь, спевшись с казаками и поверив Дьячкову, удумали устраивать патрули на городском рынке!

Как же теперь честному вору брать мзду с торговцев? Особенно с тех пугливых крестьян, которые приезжают на рынок на санях, чтобы продать свои скудные излишки или ремесленные товары: деревянные ложки, глиняные тарелки, домотканое сукно.

Но и это было не самое страшное. Главная беда пришла откуда не ждали: как только криминал стал терять свой безраздельный авторитет и силу на рынке, тут же осмелели и купцы покрупнее. Они внезапно посчитали, что вовсе не обязательно отстегивать свои кровные этим оборванцам с ножами.

Ведь если уж есть казаки да крепкие, обученные молодые ребята Дьячкова, то оплачивать услуги по охране можно в принципе официально этим ребятам! И с чистой совестью — через этот новомодный фонд. С одной стороны, вроде как и государству, державе пользу делаешь. Каждому торговцу торжественно выписывают бумагу, записывают каждый рубль в гроссбух, дескать, пожертвовал на «Вспомоществование армии и флоту». А с другой стороны — надежно обезопасил свой бизнес от любых посягательств.

Воровские, конечно, пробовали биться с казаками и мальцами. Да вот только выходило скверно. Даже бывшие малолетние бродяжки теперь руками и ногами дрыгали так ловко, что то и дело прилетало уркам то в нос, то в ухо, то под дых. И с ножом они теперь работали, собаки, дюже споро. А уж то, что казаки в любой момент могли не раздумывая пульнуть из пистолета прямо в толпу — это серьезно охлаждало пыл даже самых отмороженных бандитов.

К тому же, по-настоящему связываться с казаками никто в здравом уме не хотел. Если с ними что произойдет, если хоть капля казачьей крови прольется на снег — весь город на уши встанет. Военные не спустят. Те же гусары, стоящие в Ярославле, поднимут свой полк по тревоге и до основания вычистят Ярославль от любых криминальных элементов, перевешают всех на фонарях от Гостиного двора до самой Волги.

Секач продолжал распыляться, отчаянно жестикулируя в темноте. Наверное, он действительно мнил себя сейчас новым Александром Македонским или Ганнибалом Баркой, который стоит перед строем и готов в пух и прах разбить римские легионы. Но его уже почти никто не слушал. Люди просто замерзали и хотели поскорее покончить с делом.

— Ладно… пошли, — Секач в какой-то момент всё-таки остановился, сбился с мысли и тяжело махнул рукой в сторону темнеющего вдалеке огромного дома купца Пастухова.

Именно там, в самом доме и в обширных пристройках к нему, теперь и проживали, как в крепости, те бывшие беспризорники. Те, кто ушел из-под воровского крыла. И так уж вышло, что именно эти ребята еще недавно несли важнейшую функцию для местных авторитетов: выполняли массу мелкой, грязной работы — следили, доносили, отвлекали. Работы, которую сейчас и выполнять-то было некому, ибо уважаемым уркаганам это было как бы не по статусу, западло.

Толпа безмолвно двинулась вперед, стараясь держаться в тени заборов. Факелы благоразумно не поджигали. Двое дюжих молодцев, кряхтя и пыхтя, с натугой несли тяжелые бочки со смолой, стараясь сохранять тишину и не звенеть железом.

План был прост и жесток: вот как только дверь пристройки будет надежно подперта снаружи бревном, да смолы с лампадным маслом будет налито вдоволь на стены и крыльцо — вот тогда можно будет и пошуметь. Тогда и поджигать можно. Пусть попляшут в огне, щенки. Правда, смотреть на пожарище придется недолго — всё равно нужно будет сразу же разбегаться по норам, пока не нагрянула полиция.

— А зачем ты на такое, в общем-то, простое дело собрал столько людей? — шепотом, не отставая ни на шаг, продолжал допытываться Медведь. — Тут и пятерых бы хватило, только шум лишний создаем…

Секач в ответ лишь раздраженно отмахнулся рукой в рукавице. Не хотел он объяснять этому тугодуму, что этой массовой, дерзкой и кровавой акцией он желает не просто наказать предателей. Он желает поставить себя одним из Иванов. Стать своего рода теневым хозяином, единственным смотрящим за всем Ярославлем. И для этого ему нужна была кровь, много крови, пролитой на глазах у всей его своры.

Ночной воздух, выстуженный до звенящей хрупкости, внезапно разорвался на куски.

— Бах! Бах! Бах!

Первые выстрелы прозвучали глухо, словно кто-то колотил деревянной колотушкой по пустой бочке. Огненные сполохи на мгновение выхватили из кромешной тьмы перекошенные от ужаса лица бандитов. Свинцовый град ударил из засады, с брустверов заранее вырытых в снегу траншей, буквально сметая передние ряды нападавших.

Толпа дрогнула, завыла, оглашая спящий Ярославль жуткими криками боли. Кто-то закружился на месте, хватаясь за простреленную грудь, кто-то мешком рухнул в сугроб, окрашивая девственно чистый снег черной в свете луны кровью.

В этот самый миг банда Медведя, двигавшаяся в хвосте колонны, слаженно и молча нацепила на левые рукава тулупов заранее приготовленные широкие повязки из белой ткани. Своеобразная, жестокая система распознавания «свой-чужой». Они не стали вступать в бой, а начали стремительно, по-волчьи уходить врассыпную к ближайшим кустам, растворяясь в спасительном мраке подлеска. Медведь уводил своих людей из мясорубки, оставляя старого дурака Секача расплачиваться за свою самоуверенность.

А выстрелы из штуцеров продолжали звучать, мерно и неотвратимо, с убийственной точностью. Ярославский криминал жестко и беспощадно вырезали. Выжигали каленым железом, как гниющую гангрену, не оставляя ни единой червоточины.

— А ну, робяты! С Богом! В штыки! В бой! — рявкнул из-за обледенелых стволов деревьев в лесу, метрах в двухстах от осажденного дома, дядька-наставник Петр. Голос старого казака перекрыл стоны раненых.

Его боевой товарищ Николай с другого фланга также скомандовал своим недорослям и казакам идти на вылазку. Причем в первую линию, в самый ад рукопашной схватки, согласно жесткому плану Дьячкова, предполагалось отправлять именно бывших беспризорников.

Хотя… какие они уже к черту недоросли? Это были молодые, крепкие, откормленные мужчины с холодным блеском в глазах. Многие из них после этой страшной ночи, после этого боевого крещения кровью, вполне могли бы с гордостью называться настоящими казачатами, а то и полноправными казаками — ведь некоторым из них уже перевалило за двадцать лет.

Оба старших казака, урядники, одновременно и тяготившиеся поначалу своим новым, непривычным родом занятий «пестунов», и всей душой полюбившие этих отчаянных сорванцов, остались стоять позади цепи. Они до дрожи в руках желали бы сами отправиться на настоящую войну рубить француза, но принимали всё происходящее здесь, в этой странной ярославской «школе», очень серьезно.

По их твердому, выстраданному в боях убеждению, пока эти недоросли не вкусят настоящей человеческой крови, пока не посмотрят в глаза врагу, идущему на них с ножом — как же они могут тогда быть использованы в настоящем бою? А в том, что Дьячков готовит этих бывших воришек именно к большой, страшной войне, у старых рубак уже не оставалось ни малейшего сомнения. Да они и сами за эти месяцы почерпнули у Сергея Федоровича немало хитростей, а ножичком научились «пластать» так лихо, как суждено владеть далеко не каждому пластуну из кубанских казаков.

Выстрелы стихли, сменившись лязгом стали. Недоросли сперва бесшумными тенями выскользнули из укрытий, а затем с диким, гортанным криком обрушились на опешивших, дезориентированных вспышками бандитов Секача.

В адреналиновом угаре многие мальчишки тут же забыли всю ту сложную науку правильного ножевого боя, которую им терпеливо преподавали долгими месяцами. Они рубили наотмашь, били с оттяжкой, тяжело дыша, не всегда правильно ставя блок, но беря звериным напором.

Бандиты же абсолютно не ожидали такого яростного отпора. Они шли жечь беззащитных щенков, а напоролись на стаю молодых, обученных волков. Сопротивление они еще пытались оказать — в толпе прозвучало несколько беспорядочных пистолетных выстрелов. Судя по вскрикам, кого-то из недорослей всё же зацепило или убило. Но очень скоро всё было кончено. Хрипы затихли. Перед крыльцом купеческого дома, на истоптанном снегу, расплывалась огромная, дымящаяся на морозе лужа крови, в которой вповалку лежали десятки изувеченных тел.

— Убрать этот мусор, — тяжело дыша и вытирая окровавленную шашку о полу тулупа убитого урки, скомандовал Николай, назначенный главным наставником на время отсутствия Дьячкова. — Всех, до единого, скинуть под лед в прорубь на Которосли. Концы в воду. Раненых обиходить. Марфе отдать их на излечение.

Молодых ребят трясло крупной дрожью. Отходняк после первого в жизни смертного боя бил по нервам. Некоторые, побросав ножи в снег, сгибались пополам, с мучительными спазмами извергая из себя остатки скудного ужина. Но старые казаки лишь снисходительно разглаживали свои седые усы и усмехались.

— А помнишь, Петро, своего-то первого турка под Очаковом? — негромко, чтобы разрядить обстановку, пробасил Николай. — Ты ж тогда, сердечный, изрыгал харчи аж на пять шагов вперед себя!

— Брешешь, Коля! Не было такого! — хрипло рассмеялся Петр, поддержав эту мрачную, черную шутку ветеранов. — Пяти шагов никак не было! Я ж тогда аккурат на твои сапоги всё изверг!

Об этой ночной операции им стало известно еще загодя. И не только один умный бандит Медведь, решивший сыграть в свою игру, тайком предупредил казаков о том, что готовится масштабная акция. О том, что Секач собирается подпереть двери и прямо спящими заживо сжечь весь дом вместе с казаками и недорослями, чтобы те больше не путались под ногами на рынке и не мешали «правильным людям» получать свои барыши.

Казаки, конечно, в случае нападения и сами бы справились, порубив поджигателей в капусту. Да только на этот конкретный случай был разработан отдельный, жестокий и циничный план самим Дьячковым еще до его отъезда в Петербург. И вот сейчас этот план блестяще воплотили в жизнь руками самих же мальчишек, повязав их кровью.

— Слушай мою команду, сынки! — Николай повысил голос, сурово оглядывая бледные лица своих подопечных. — Никто. Ничего. Знать. Не должен. Ясно⁈ А то, что здесь ночью выстрелы звучали… так мы, господа хорошие, в ночи внезапную воинскую тренировку учинили! Пальбу холостыми отрабатывали. Уяснили⁈

Да, весьма возможно, что завтра поутру у полиции будут вопросы. Запах пороха так быстро не выветрится, да и кровь на снегу полностью не засыплешь. Да и сами местные околоточные и городовые по уши замазаны со многими из тех урок, кто сейчас стекленеющими глазами смотрит в ночное небо.

Ну, пусть. Пусть в таком случае эти же продажные городовые попробуют объяснить своему начальству, почему это ярославские бандиты настолько обнаглели, что толпой нападают на государевых людей — казаков! А уж с казаками, тем более после такой резни, ни один полицейский чин в здравом уме связываться не рискнет. Себе дороже выйдет.

Увидев масштаб побоища и поняв, чьих рук это дело, околоточные предпочтут пойти по самому безопасному и выгодному для себя пути. Скорее всего, полицейские чины даже припишут себе эту блестящую операцию. Доложат в столицу, что, мол, в результате героической ночной засады они изловили и уничтожили подчистую, без единой потери со своей стороны, весь костяк ярославского криминального мира. И ордена получат, и с казаками связываться не придется. Идеальный исход для всех.

Когда всё было кончено, тяжелые окованные телеги, глухо поскрипывая на морозе, подъехали к заднему двору. Заледеневшие, скрюченные тела бандитов Секача, словно мешки с требухой, одно за другим полетели на доски. Их путь лежал к Волге, где в черной, парившей на морозе проруби эти мертвецы должны были навсегда исчезнуть подо льдом. Концы в воду — в самом прямом смысле.

В этот момент от чернеющей стены сарая отделилась массивная тень. Медведь, один из бывших главарей, вовремя смекнувший, на чьей стороне сила, и надевший со своими людьми белые повязки, вышел из своего укрытия. Он остановился в нескольких шагах от телеги, тяжело сглотнув при виде стеклянного взгляда мертвого Секача, чья голова безвольно свешивалась с борта.

— Слушай сюда, Медведь, — из темноты вынырнул урядник Николай, вытирая руки куском чистой ветоши. Голос казака звучал тихо, но от этого металла в нем было не меньше, чем в клинке шашки. — Как прибудет из Петербурга господин Дьячков, чтоб был у него пред светлые очи, как штык. Условиться нужно будет обо всех делах наших скорбных, да порешить, как дальше городу жить. Понял меня?

Медведь перевел взгляд с казака на тяжело дышащих мальчишек. Бывшие беспризорники, лица которых были перемазаны сажей и чужой кровью, деловито и безмолвно замывали снег и собирали оброненные ножи. Глаза у этих парней были страшные. Недетские. Пустые и холодные, как у матерых убийц.

— Как и условились… Буду, — хрипло ответил Медведь, надвигая шапку.

Он сейчас предельно ясно, всем своим бандитским нутром понимал: если он будет хоть на малую толику менее сговорчивым, этим волчатам не составит никакого труда помножить на ноль и его самого, и все остатки его банды. Вчерашние щенки за одну ночь перегрызли горло матерым волкам ярославского дна. И теперь диктовать условия здесь будут только они.

— Вот и добре. Вот и ладушки, — внезапно сменив гнев на милость, по-домашнему миролюбиво пробасил подошедший Петр.

Дядька-наставник окинул взглядом свое уставшее, перепачканное кровью воинство и вдруг всплеснул руками, словно вспомнив о чем-то чрезвычайно важном:

— А нынче всё, робяты! Спать пора, живо! Умыться снегом — и по койкам! Завтра с утреца подъем, тренировка, а потом учеба!

Сюрреализм происходящего зашкаливал. На фоне телег, груженных десятками трупов, и залитого кровью двора, слова казака звучали дико, но мальчишки тут же вытянулись во фрунт.

— Наставники придут из гимназии! — строго причитал Петр, грозя пальцем в темноту. — Будут строго спрашивать задание ентое… как его… домашнее! По арифметике и словесности! Глядите у меня, паршивцы, в грязь лицом уронить нашу школу нельзя! Наши ученики не хуже барских детей будут! Ясно вам⁈

— Так точно, дядька Петр! — нестройным, но твердым хором ответили ночные убийцы, пряча окровавленные клинки в ножны.

Николай, стоявший рядом, только сурово кивал головой, всем своим видом соглашаясь с товарищем. Кровь кровью, война войной, а чистописание и математику по расписанию господина Дьячкова отменять никто не смел. Будущее России должно было быть безжалостным к врагам.

От авторов:

Я очнулся в захваченном немцами Севастополе. Днём я беспомощный калека, но ночью… Я снова могу сражаться, заключив договор с Тьмой. И я не сдамся, даже если в итоге превращусь в настоящего монстра.

https://author.today/reader/562719/5331233