Наставникъ 3

Эпилог

10 ноября 1816 года, Петербург.

Решение покинуть Ярославль и перебраться в блистательный, но холодный Петербург далось нашему семейству нелегко. Мы искренне прикипели душой к этому городу, обустройство которого отнимало львиную долю времени — как моего, так и Анастасии.

Моя Настя… В этом времени она стала поистине эмансипированной женщиной, умудряясь сочетать несочетаемое: масштабную общественную деятельность и тепло домашнего очага, оставаясь любящей женой и заботливой матерью наших троих детей.

Этот огонь созидания вспыхнул в ней из самой страшной тьмы. Она невероятно тяжело, может и больше моего, пережила потерю нашего первого, самого долгожданного ребенка. Так уж вышло, что в этом веке, где детская смертность была обыденностью, где говорили «Бог дал — Бог взял», нас никто не понял. Никто не мог постичь, почему мы так отчаянно и страшно убивались по ушедшей Катеньке.

Но моя жена переплавила свое горе в спасение других. Настя развернула такую грандиозную деятельность, что теперь в любом крупном селе Ярославской губернии роженицу встречает не деревенская бабка-повитуха с грязными руками и дедовскими заговорами, а выученный, дипломированный специалист. Следом, при моем посильном участии, а также и профессора Мухина, вышли в свет ее научные труды и статьи по педиатрии и воспитанию. В чем я был осведомлен благодаря памяти из будущего, то и отдавал России, вкладывая знания в руки той, кого любил больше жизни.

И вот теперь я стоял на вытяжку в сияющем золотом лепнины зале Зимнего дворца. Во всех чинах и регалиях. На моей груди тяжело поблескивали медали за Отечественную войну Двенадцатого года и за взятие Парижа. Но ни в одной официальной сводке, ни в одном публичном рескрипте, ради сохранения величайшей государственной тайны, не было сказано ни слова о том, за что «на самом деле» я получил свой первый орден и титул барона.

Император Александр I, в свойственной ему манере «лучезарного ангела», предпочел сделать вид, что такое неприглядное, грязное дело, как физическая ликвидация французского узурпатора, не может быть истинной причиной монаршей милости. Слишком уж это коробило его возвышенную, мистическую натуру. Если бы не жесткое заступничество председателя Государственного совета Николая Ивановича Салтыкова — одного из немногих, кто знал всю правду о смерти Бонапарта, — я вполне мог бы оказаться в глубокой опале. Ведь правителям тяжело смотреть в глаза тем, кто сделал за них кровавую работу, спасая их троны.

Но победителей не судят. Особенно тех, кто приносит Империи целые континенты.

— Барон Дьячков. Я вызвал вас на заседание Государственного совета, — голос Императора под сводами зала звучал торжественно и гулко, — дабы высочайше утвердить создание Географического общества Российской Империи с вами во главе его. А также… лично поблагодарить вас за то исключительное радение, с коим вы приняли участие в развитии Русской Америки.

Я учтиво склонил голову, пряча торжествующую улыбку.

Да. Именно так. Всего год назад я неимоверными усилиями, через подставных лиц, используя где-то подкуп, а где-то откровенный шантаж, вложил в руки русского государя ключи от Нового Света. Я плел небылицы, рисовал карты, доказывал до хрипоты. И только теперь, когда с Аляски прибыл первый тяжелый транспорт, а следом потекли ручьи презренного, но такого всемогущего желтого металла, Александр был вынужден признать мою правоту.

Золото. То самое золото, о котором в моем времени снимут сотни фильмов. Только теперь оно принадлежало не Америке, а короне Российской Империи.

А ведь ничего этого не было бы, если бы не тот триумфальный момент, когда русские полки стояли в Париже. Когда Россия, на правах абсолютного гегемона, диктовала свою непререкаемую волю всей Европе. Именно тогда, пользуясь моментом, удалось выкрутить руки слабеющей Испании и заставить их дипломатов уступить часть Калифорнии под «хозяйственные нужды» русских поселенцев.

Я мог только представить, как сейчас в Мадриде, да и в Вашингтоне — хотя Северо-Американские Штаты еще даже не начали свою массовую экспансию на Дикий Запад — кусают локти до крови чиновники и политики. Они отдали земли, спавшие на золотых жилах. Отдали то, что лежало под носом у ленивых испанских грандов.

Слушая бархатный баритон Александра Благословенного, перечисляющего мои новые пожалования, я испытывал не гордыню, а глубокое, спокойное удовлетворение. Я принимал эти награды по праву.

Окидывая мысленным взором пройденный путь, я понимал главное: я сделал для России практически всё, что было в человеческих силах. Ход временной реки непоправимо изменен. Угроза с Запада сломана, границы Империи перешагнули океан, а экономика получила инъекцию колоссального богатства.

Впереди ждала новая эпоха. Век пара, угля и шестеренок.

Теперь мне предстояла последняя, быть может, самая сложная битва. Я должен был убедить этих людей в напудренных париках начать строительство первых стальных магистралей. И пусть моих технических знаний из прошлой жизни не хватит, чтобы самому спроектировать паровоз, но я знал главное — «куда» нужно прокладывать рельсы.

Эту Империю, раскинувшуюся от Варшавы до залива Сан-Франциско, нужно было скрепить железными артериями. И ради этого стоило жить дальше.

— … А что до обеспечения ваших проектов, барон, то казна открыта, — голос Императора вернул меня к реальности. — Насколько же известно, вы и без того человек состоятельный, алюминий умеете создавать. Еще и акции Русской Американской Компании приобрели вовремя.

Государь словно бы меня изобличал во лжи. Но это его манера говорить. С кем выгодно особо, он пушистый, а я для многих выскочка. Да еще и богат, вон, три торгово-военных корабля строятся для моей компании. Это они еще не знают, что я прикупил во Франции два фрегата.

Так что казенных деньгах я нуждался меньше всего. Денег у нас было с избытком. Невероятным, пугающим избытком. Мой верный соратник, богатейший купец Пастухов, сумел совершить экономическое чудо: он монополизировал производство алюминия.

Этого неизвестного миру «серебра из глины», которое сейчас, благодаря нашим тайным технологиям, ценилось выше чистейшего золота. Я едва сдержал усмешку, вспомнив, как на недавнем дипломатическом приеме спесивые английские и французские послы щеголяли мундирами с алюминиевыми пуговицами, наивно полагая, что демонстрируют нам свое баснословное богатство. Они даже не догадывались, что платят за эти пуговицы нашими же пушками и фрегатами.

— И еще одно, — Александр I подался вперед, его взгляд стал по-настоящему теплым… лицемер. — Мы все, и я лично, высоко оценили ваш фундаментальный труд по Древней Руси. Посему Русскому Географическому обществу я дарую беспрецедентное право — законодательную инициативу. Отныне вы уполномочены предоставлять мне напрямую проекты законов по сохранению культурного и исторического достояния Империи. То, чего и хотели…

Хотел… Словно бы только мне это и нужно было. А сколько денег я потратил на то, чтобы в газетах, причем даже и в иностранных, которым в России до сих пор верили чуть больше, чем собственным, обосновать создание Всемирной организации сохранения цивилизаций и культур.

Я склонил голову в знак глубочайшей признательности.

Раскопки последних двух лет перевернули историческую науку. Я знал, «где» копать, знал, «что» скрывает земля Рязани, Гнездово, Новгорода и Киева.

Николай Михайлович Карамзин, великий историограф, не ушел в прошлое, нет. Он по-прежнему работал, но ему хватило мужества признать: старые методы, основанные лишь на летописях, проиграли той системе, которую мы создали в Ярославском лицее. Скрепя сердце, преодолевая ревность старого ученого к выскочке-барону, Карамзин теперь строил свою «Историю государства Российского» на неопровержимых археологических артефактах, соотнося их с литературными источниками. А я щедро, во имя науки, отдавал ему всё, что извлекали из земли мои экспедиции. Пусть пишет. Историю должны писать победители, знающие свои истинные корни.

Тяжелые дубовые двери Государственного совета закрылись за моей спиной.

Я вышел на гранитное крыльцо и вдохнул полным грудью стылый, влажный воздух. Осмотрелся. Передо мной катила свои тяжелые, свинцовые воды Нева. Как же красив этот город… Строгий, холодный, непокоримый Санкт-Петербург.

Я смотрел на темную воду, и внутри сжималась тревожная пружина. Память из будущего неумолимо отсчитывала время. Совсем скоро, не за горами, этот прекрасный город накроет самое страшное, катастрофическое наводнение. То самое, что погубит жизней и которое воспоет Пушкин.

«Ну уж нет!» — жестко подумал я. — «Только не в моей реальности».

Я вложу любые средства, выверну наизнанку все свои алюминиевые и золотые капиталы, но заставлю инженеров спроектировать и возвести защитную дамбу. Стихия не будет хозяйничать в столице.

— Как всё прошло? — этот тихий, родной голос выдернул меня из тяжелых раздумий.

Настя. Моя Анастасия. Она ждала меня на продуваемой ветрами набережной, кутаясь в соболью ротонду. Я шагнул к ней, обхватил за плечи и прижал к себе, чувствуя знакомый запах ее духов и тепло, от которого таяли любые государственные заботы.

— Всё хорошо, родная, — прошептал я в ее волосы. — Всё просто замечательно.

— Сергей Фёдорович! — раздался хрипловатый, уверенный баритон.

К нам по граниту набережной, чеканя шаг, подходил молодой офицер в блестящем мундире. Егорка. Бывший сорванец, ставший серьезным, стальным человеком. На его груди гордо горел орден за битву под Лейпцигом.

Я до сих пор с содроганием и гордостью вспоминал, как этот парень, собрав вокруг себя таких же отчаянных сорвиголов, каким-то немыслимым, дерзким ударом выбил личную охрану маршала Нея и взял «храбрейшего из храбрых» в плен. Этот безумный рейд обрушил антирусский фронт и отменил грядущую мясорубку, спасши десятки тысяч жизней наших солдат.

— Ждал исхода, барон? — я улыбнулся, глядя в суровые глаза своего воспитанника. — Волновался?

— Никак нет, Сергей Фёдорович. Знал, что ваша возьмет, — серьезно ответил Егор, хотя в уголках его глаз плясали радостные искры.

— Тогда слушай приказ, герой, — мой голос зазвучал твердо, по-командирски. — Собирайся-ка ты в дальнюю дорогу. Отправишься на Гавайские острова. Эскадра уже готовится. Что делать там — ты знаешь из моих инструкций. Эту позицию посреди океана мы не должны сдать ни англичанам, ни американцам. Никому. Это наш ключ к Тихому океану. Справишься?

Егор подобрался, вытянулся в струну, и в его взгляде сверкнула холодная, хищная решимость человека, делающего историю.

— Не извольте сомневаться. Не сдадим.

Он откозырял и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь — туда, где на верфях уже смолили днища тяжелых русских транспортников.

Я смотрел ему вслед, пока Настя не коснулась моей щеки холодной ладонью.

— А мы? — тихо спросила она, заглядывая мне в глаза. — Что ты будешь делать дальше, Сережа? Врагов больше нет. Войны окончены. Золото найдено. Что теперь?

Я перевел взгляд с лица любимой женщины на шпиль Петропавловской крепости, пронзающий низкие свинцовые облака. На Неву, закованную в гранит. На бескрайнее небо этой страны, которой я отдал всего себя.

— Теперь, Настенька, пора строить будущее, — я обнял ее крепче. — Пора мастерить стальные паровозы и пускать по рекам пароходы. Нужно опутать Империю оптическим телеграфом в расчетом, что потом он станет электрическим, чтобы Петербург слышал Москву за часы, а потом и за минуты. Нужно строить заводы, школы, больницы… Работы много, родная. Хватит и на наш век, и на век наших детей.

Я улыбнулся, глядя, как пробивается робкий луч солнца сквозь петербургские тучи.

Девятнадцатый век только начинался. И это будет наш век.

КОНЕЦ ЦИКЛА.