Наставникъ 3

Глава 8

30 сентября 1810 года, Ярославль.

В первой своей жизни я был твердо уверен, что всё наше бытие — это вообще не про счастье. Это про долг, про суровый выбор, про вечное преодоление препятствий на жизненном пути. Про любовь к близким и Родине, да, но без всяких розовых иллюзий: ведь и близкие нередко бьют в спину, и отечество далеко не всегда бывает к тебе справедливо.

Жизнь казалась мне полосой препятствий с редкими, короткими привалами радости. Эти моменты лишь слегка подкрашивали тусклые будни, не меняя общей картины. Но они же и наполняли надеждой. Всегда ждешь мимолетных моментов радости, они проходят, снова ждешь.

Но сейчас, глядя на это идеальное Божье создание, мирно спящее рядом, я понимал: моя железобетонная философия дала огромную трещину. Правильно говорят — век живи, век учись. Исходя из своей ситуации, я бы добавил: можно прожить и два века, но так до конца и не понять самых главных законов природы.

Теперь нет мимолетных моментов, один, сплошной пожар, который горит во меня. Это счастье. Оно со мной, несмотря на то, что много проблем вокруг, дел, которые требуют решения.

То, что со мной происходило сейчас, я не мог объяснить рационально. По всей видимости, я впервые по-настоящему любил. И как бы мой циничный разум человека, изрядно повидавшего жизнь, ни пытался всё это препарировать, как бы ни списывал эмоции на банальный всплеск гормонов — всё было тщетно. Человеческое сознание бессильно перед этим чувством. Никакими гормонами такую бурю не объяснишь.

Настя приоткрыла один глаз, следом второй. Прищурилась от пробивающегося сквозь шторы света и грациозно, по-кошачьи потянулась в кровати. Одеяло скользнуло вниз, мгновенно снося остатки моего хваленого самоконтроля и вновь будоража мужское естество.

— Обними меня, — сонно и хрипловато попросила жена, протягивая руки.

Уговаривать меня сделать то, к чему я и так стремился всем сердцем, не пришлось. Я наклонился, уперся рукой в мягкий матрас, чтобы всем весом не придавить лучшую женщину на этой грешной земле, и жадно поцеловал ее.

Она закрыла глаза и улыбнулась. Не широко, а как-то удивительно открыто и искренне, одними уголками губ. Но счастливее этой улыбки было просто не сыскать.

— Я люблю тебя, Сережа, — прошептала Настя, приподнимаясь навстречу и отвечая на поцелуй.

Вчера мы целый день не вылезали из постели. Поднимались лишь за тем, чтобы жадно напиться воды и наскоро перекусить тем, что нашли на кухне. Всё остальное время мы говорили. Перебивая друг друга, захлебываясь словами, рассказывали какие-то небылицы, забавные и нелепые истории из прошлого.

— А дальше что? — то и дело спрашивала она, широко распахнув глаза. — Тебе пора писать истории.

— Так уже… — усмехался я, продолжая рассказывать.

Мне в этом плане было адски тяжело. Что я мог ей рассказать без купюр? Приходилось на ходу адаптировать истории из будущего под реалии девятнадцатого века, где-то откровенно сочинять, сглаживать углы. Я из кожи вон лез, чтобы быть для нее интересным — человеком, который дышит полной грудью.

Кстати, о груди… Настя прижалась ко мне своим горячим телом. Ее дыхание стало сбиваться, становясь всё более тяжелым.

В голове мелькнула здравая мысль: у меня впереди серьезная встреча с Голенищевым-Кутузовым, нужно вставать, приводить мысли в порядок, готовиться. Но оставить без внимания такую красотку, льнущую ко мне, было бы чистым преступлением.

И я пошел на это «преступление». Мы вновь любили друг друга, словно соревнуясь, кто доставит другому больше удовольствия. И совершенно не сдерживались. Не будь мы совершенно одни в этом выделенном нам малом доме, соседи уже давно бы выломали дверь, решив, что здесь кого-то режут на куски. Наш дом был сегодня только нашим.

Эта вседозволенность, эта дикая свобода не сдерживать себя ни в криках, ни в резких движениях, ни в страсти — делала наш кокон, в котором спрятались два человека, еще более прочным.

Позже я лежал на спине, глядя в потолок, а Настя водила пальцем по моей груди.

— Который час? — тихо спросила я.

— Понятия не имею, — честно ответил она.

У нас не было часов. И сколько сейчас времени, я не знал даже приблизительно. Вроде бы еще далеко до полдня, когда у меня встреча. Мне в самом срочном порядке нужно купить карманный хронометр. Иначе что я за делец, который ориентируется по солнцу? Как я буду контролировать уроки и встречи? Раньше в пансионе и гимназии моими будильниками были надзиратели, а теперь я сам по себе.

Да, часы продавали и здесь, в Ярославле. Но иметь хороший брегет в это время — это как в покинутом мной девяносто четвёртом году иметь персональный компьютер на базе супермощного «Пентиума». Стоил он примерно как добротная московская квартира.

— Придется покупать, — вслух подытожил я, откидывая одеяло и рывком поднимаясь с кровати. — Встаем, любимая. Пора завоевывать этот мир.

— Ты к Голенищеву-Кутузову? — спросила Настя. Она присела у небольшого комода, выставила перед собой настольное зеркальце и принялась расчесывать спутанные темные локоны. — Сложный и грубый он человек.

— Да, вынужден с ним еще раз пообщаться, — я не стал скрывать, что предстоящая беседа не сулит мне никакой радости.

Общаться с человеком, который мнит себя пупом земли и ведет себя так, как не позволил бы себе даже нынешний русский царь, было тяжело физически. Если разобраться по букве закона, этот столичный инспектор вообще не имел права снимать кого-либо с должности.

По крайней мере, без прямого согласования с генерал-губернатором! Ведь принц Георг Ольденбургский, согласно «Учреждению для управления губерниями», имел статус государева наместника. А значит, все кадровые вопросы чиновников Ярославской, Тверской и Нижегородской губерний — это его прямая прерогатива и обязанность.

Но тем не менее… Никто в Ярославле даже не пискнул и не попытался опротестовать решение зарвавшегося проверяющего, когда тот одним махом отстранил двух братьев Покровских от руководства учебными заведениями. Все проглотили.

Я застегнул сюртук и подошел к жене, положив руки ей на плечи.

— А ты когда собираешься за нашими отправиться? Думаю, не стоит злоупотреблять неожиданным порывом любезности со стороны баронессы Кольберг. Надо сегодня же забирать и Андрюшу, и Алешку, и маму, — сказал я.

— Пару часов посплю еще в тишине, — Настя счастливо вздохнула и откинула голову назад, прижимаясь затылком к моей груди. — А то ты меня так измотал… Я даже не думала, что такое вообще возможно.

Она отвесила мне комплимент, от которого расцвел бы абсолютно любой мужчина. Ну и как тут не радоваться жизни? Как не любить эту женщину, которая — уверен, даже сама того до конца не осознавая — делает всё, чтобы рядом с ней я чувствовал себя полноценным, сильным мужчиной, готовым свернуть горы? Не помню точно, кто это сказал, но смысл фразы врезался в память: за каждым по-настоящему успешным мужчиной обязательно стоит сильная женщина. Нашел ли я такую? Определенно, да.

Я быстро умылся ледяной водой из кувшина, спустился на первый этаж и прихватил с блюда несколько вчерашних пирожков, которые нам вместе с прочей снедью любезно прислал хозяин трактира «У заставы». Жевать пришлось на ходу.

День обещал быть настолько сумасшедшим и насыщенным, как и многие последующие, что я всерьез задумался: была бы финансовая возможность, обязательно нанял бы себе толкового секретаря. Держать в голове все эти бесконечные встречи, интриги и сделки становилось всё тяжелее.

А сделок много, встречи расписаны на каждый день на неделю вперед. Как все в голове держать? Блокнота тоже нет. Да и неудобно писать перьями. Вот… нужно будет заказать у какого ювелира шариковую ручку. Гениальное же изобретение! Почему бы не сделать. Сложно, наверное, но скрупулёзный ювелир должен справиться.

А еще дело Фонда сдвинулось с мертвой точки. Завтра купец Пастухов клялся привезти шесть новеньких штуцеров. Ума не приложу, как этот скупщик зерна и мяса, владевший в Ярославле небольшой ремонтной мастерской и некоторой недвижимостью, умудрился так быстро выйти на тульские оружейные заводы и приобрести — в качестве широкого свадебного жеста! — эти самые винтовки.

Хотя, кого я обманываю? Я никогда не питал иллюзий насчет того, что в России можно достать всё что угодно, если у тебя есть нужные связи, густо смазанные деньгами. В нашем благословенном отечестве рука всегда моет руку. Если ты стал хоть сколько-нибудь значимой фигурой, то через два-три рукопожатия обязательно выйдешь на нужных людей. Даже если эти люди в глаза не видели документов на те самые шесть штуцеров.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что это грозное оружие, скорее всего, собрано из неучтенных деталей сверх казенного плана или попросту украдено со складов. И сам факт, что в империи можно так легко купить дефицитные нарезные стволы, не делал чести государственной системе. Но, с другой стороны, мне-то что до их системы? Если передо мной закрыты парадные ворота и калитка, я сделаю подкоп или выломаю прутья в заборе, но проберусь внутрь.

Так что теперь задача усложнялась: помимо инспекторов и баронесс, и разбирательств в ними, мне нужно было срочно найти, кроме имеющихся и тех, кто ходит на утренние тренировки, еще хотя бы троих надежных, крепких парней. Тех, с кем можно будет начать осваивать это оружие и натаскивать их по той системе военной подготовки, которую я знал не понаслышке. Я очень надеялся, что мои знания из будущего на голову превосходят здешние линейные тактики.

Впрочем, в чем-то я безнадежно отставал. Например, как красиво маршировать в полный рост под барабанный бой, выставив грудь под пули — это вызывало у меня лишь глухое отторжение. А вот как исподтишка, из густых кустов или из-за поваленного дерева, снять из снайперки очередного врага, как когда-то гада-фашиста, — вот это я умел делать ювелирно.

Зачем мне всё это здесь, в девятнадцатом веке? Наверное, мне давно пора было сесть и серьезно задуматься, почему я так маниакально готовлюсь к войне, постоянно задавая себе этот вопрос. Спрашивал и находил ответы.

Дай любому боевому офицеру вторую молодость, лошадиное здоровье, да еще и послезнание грядущей войны — уверен, каждый тут же рванул бы действовать. Вот и я сидеть сложа руки не собирался. Я был готов действовать.

Жаль, конечно, что в масштабах всей империи я пока букашка, и кардинально повлиять на ситуацию не выйдет. Россия при всем желании не потянет моментальное изготовление многих тысяч штуцеров, чтобы разом перевооружить ими линейные полки. Да и на выработку новой пехотной тактики уйдет уйма времени. По моим прикидкам, лет пять вся эта реформа должна занять минимум. А у нас этих пяти лет до вторжения Наполеона в запасе нет.

Об этом я думал, направляясь на встречу.

Павел Иванович Голенищев-Кутузов принимал меня в небольшом флигеле, примыкавшем к дому баронессы Кольберг. Не знаю почему, но инспектор из Министерства просвещения демонстративно отказался занимать роскошные апартаменты в Губернском доме, где обычно останавливались самые значимые гости Ярославля.

И дело тут было вовсе не в показном аскетизме. Просто принц Георг Ольденбургский, наш генерал-губернатор, слыл ярым почитателем Карамзина. А для Голенищева-Кутузова это было равносильно объявлению войны. Может не хотел проверяющий быть там, где недавно находился генерал-губернатор?

Глядя на всю эту мышиную возню изнутри эпохи, я не переставал поражаться. Любому здравомыслящему человеку понятно: подобный конфликт между людьми Просвещения на самом верху Александр Первый мог и должен был завершить одним росчерком пера!

Но царь почему-то бездействовал. В итоге действительно важные государственные люди тратили свою энергию не на реформы, а на бесконечные склоки между собой. Не начнись вскоре война с французами — неизвестно, к чему бы вся эта грызня привела. Вон, и Сперанского «съели». Этого, безусловно великого человека.

Ну почему бы не отлучить от государственных дел Михаила Михайловича Сперанского, но дать ему волю кодифицировать русские законы, которые, как дышло, куда повернешь, туда и вышло. Нет… в ссылку послали.

Достаточно же было просто цыкнуть, чтобы Карамзин и министр просвещения перестали вгрызаться друг другу в глотки. Указал бы император тому же Карамзину заниматься тем, к чему он реально призван — писать историю Романовых, и категорически запретил бы лезть в политику!

Но да ладно. Александр Первый из всех русских правителей XIX века по своей бездарности (прежде всего, как руководитель) в моем личном рейтинге занимает устойчивое второе место. Первое я безоговорочно отдаю Николаю Второму. Уже хотя бы за то, что тот умудрился с позором проиграть войну немцам и своими же руками создал революционную обстановку, похоронившую царизм.

— Зачем вам вот это⁈ — резко вырвал меня из размышлений голос тайного советника.

Едва мы встретились и сухо обменялись дежурными любезностями, как Голенищев-Кутузов резко изменился в лице. Он схватил со стола исписанные листы моего прошения, проявил показную нервозность и начал раздраженно трясти бумагами прямо у меня перед носом.

— Зачем вам привлекать к воинскому делу недорослей из подлого сословия? Вы в своем уме, Дьячков? Разве вы не желаете, чтобы на наших улицах было спокойно? Вы бунт вооруженный готовите⁈ Нужно ли объяснять, что поганец, умеющий воевать — угроза для державы? — Голенищев-Кутузов казался эпицентром грозового фронта.

Но казался… Да, он хотел показать мне свой гнев, и это, нужно сказать, почти получилось. Но прежде всего, Павел Иванович решил раскачать эмоциональные качели. Верно решил, что таким образом сможет полностью поглотить меня в разговоре. Но, нет…

— Ваше превосходительство, — я счел нужным окатить его ледяным официальным тоном, хотя ранее он и разрешил мне обращаться к нему по имени-отчеству. — Эти самые юнцы и станут гарантом порядка на наших улицах. Вы же сами вчера согласились со мной: Наполеона ничем, кроме большой войны, не остановить. Он придет сюда с огромной армадой, и очень скоро встанет вопрос о создании народного ополчения.

Голенищев-Кутузов перестал трясти бумагами и чуть прищурился, ловя каждое мое слово. С такими завиральными идеями, что я предлагаю, можно и на аудиенцию к императору заявляться. Ведь все, что усиливает центральную власть, все нужно. А еще и по средствам этот проект, если логически подойти, не сильно встанет. Ведь можно не увеличивать число полицейских, если улицы еще и патрулироваться будут вот такими молодцами.

— Кто в него войдет, в народное ополчение, чем и кем воевать, чтобы не мешать армии, но помочь ей? — наступал я, делая шаг к столу. — Дворянство? Безусловно, каждый честный дворянин возьмет в руки оружие и пойдет защищать Родину. Но почему бы не поставить под ружье и тех, кто от безделья мог бы промышлять разбоем? Таким образом мы сможем создать из этих молодых парней регулярные патрули. Обучим их дисциплине. Они будут прекрасно помогать полиции в ее делах. Тем более, — я позволил себе едва заметную ухмылку, — вы же сами на днях подвергли работу нашей полиции жесткой обструкции.

Тут я ударил в больное место. Инспектор действительно сунул свой длинный нос и в полицейские дела, к которым по ведомству вообще никакого отношения не имел. И я нутром чуял, что в Петербург от генерал-губернатора уже полетела не одна гневная депеша о том, какие бесчинства творит этот проверяющий, превышая полномочия. С другой стороны и Голенищев-Кутузов должен был отписаться в Петербург о безобразиях в Ярославле.

Павел Иванович бросил бумаги на сукно. Его показной гнев как по волшебству сменился высокомерным снисхождением.

— Допустим, — хмыкнул чиновник, скрестив руки на груди. — Красиво стелете. Но деньги? Откуда вы будете брать деньги на всё это воинство? Казна вам не даст.

— У меня есть немало коммерческих проектов, которые способны приносить стабильный доход, — четко и деловито парировал я. — И я не собираюсь привлекать сюда ни копейки из того образованного мной Фонда, который я создал. Если только на покупку оружия и пороха, но не на обучение. От вас требуется только одно. Разрешите этот проект официально. Дайте мне бумагу, чтобы никто из местных чиновников не смел упрекать меня в самоуправстве и чинить препятствия. По системе Министерства просвещения подобное военное начинание вполне может существовать. Дайте санкцию, а всё остальное я беру на себя.

— Удивительно. Вы не перестаете меня поражать своими дерзкими фантазиями, — Голенищев-Кутузов откинулся на спинку кресла и смерил меня цепким взглядом. — Содержать полсотни недорослей или уже крепких молодых мужиков… Зачем это вам? Разве вы всерьез хотите с их помощью участвовать в вероятной войне?

— Да, — безапелляционно и твердо заявил я, глядя ему прямо в глаза.

Павел Иванович замолчал. Он с минуту изучал мое лицо, пытаясь найти там следы сумасшествия или глупой бравады. Не нашел. Слегка издевательски усмехнувшись — видимо, решив, что всё это лишь блажь богатого чудака, — тайный советник придвинул к себе чернильницу. Перо со скрипом заскользило по бумаге.

— «Солдатская школа недорослей подлого сословия», — так это будет называться по документам, — сухо констатировал проверяющий, ставя размашистую подпись. — А уж кого вы туда наберете — уличную рвань или купеческих сынков, — меня совершенно не беспокоит. Но запомните одно, Дьячков. Если кто-нибудь из ваших «школяров» совершит в городе хоть какое-либо преступление — сядете и вы, ну или верное, что на каторгу отправитесь. И уж поверьте, я лично об этом позабочусь.

— Благодарю. Я услышал вас, — кивнул я, забирая бесценный документ.

На самом деле, под прикрытием этой официальной, легальной «школы» я закладывал фундамент для собственной частной армии. В перспективе я планировал создать жестко спаянный отряд из полусотни бойцов, способных решать самые разные задачи.

Выражаясь языком покинутых мной девяностых, это будет моя личная «бригада». Силовой ресурс, который враз сделает меня серьезным игроком в Ярославле. И пусть тогда только попробуют прихвостни Самойлова или мордовороты из охраны баронессы Кольберг сделать мне какую-либо гадость. Сам факт наличия обученного, вооруженного и легального отряда остудит многие горячие головы.

Парней я собирался гонять до седьмого пота. Рукопашный бой, тактическая стрелковая подготовка из тех самых штуцеров, ориентирование в лесу, основы диверсионной работы. Я собирался научить их всему тому, что сам знал, о чем догадывался, что буду изучать от других современников. И это в обязательном порядке спасет им жизни, когда нам придется вступить в главную мясорубку девятнадцатого века.

— Так-с, а это что за новость? «Охранная грамота археологических объектов»… — Голенищев-Кутузов брезгливо подцепил следующий лист из моей стопки, быстро пробежал его глазами и требовательно уставился на меня. — А ну-ка, подробнее!

Да уж… Сложный мне попался человек. Но, похоже, что это мой шанс сделать многое.

От авторов:

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 12-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

✅ 1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843