Наставникъ 3

Глава 2

19 сентябре 1810 года, Ярославль.

Сентябрьский вечер дышал свежей прохладой сквозь приоткрытые створки огромных окон, украшенных резными наличниками. В воздухе витал тонкий аромат осенних листьев и едва уловимый запах воска от сотен свечей, мерцавших в хрустальных люстрах. Все было по-богатому. Свечи тоже стоят денег. А их сегодня напалят столько… Два штуцера купить можно? Три?

Ну да ладно, я никогда не был склонен высчитывать возможные экономии. Представительские расходы — пусть будут. Что уж. И на этом держится власть.

Внутри не было так душно, как могло, если бы не приоткрытые окна. А то читал я, откуда у дам «падучая» случается. Нет, я не про эпилепсию, а про то, что в душных залах, сильно протопленных, жарких, и мужику впору потерять сознание.

А я искал взглядом знакомого мне медика. Наверное, уже потирает руки от скорой прибыли. Сквозняк точно приведет кого-то из присутствующих на больничное ложе. А это прибыль для дававшего клятву Гиппократа.

Так что я старался избегать сквозняков и лавировать между компашек по интересам, держа при этом за руку Настю, чтобы не простудиться, ну и жену не просквозило. Казалось, что тепло моей женщины способно излечивать от любых недугов.

Стычка с Кольбергом не прошла бесследно. Скандал нужно было срочно гасить, пока он не испортил генерал-губернатору весь приём. Гости перешёптывались, бросая на меня косые взгляды. Кто-то из дам нервно обмахивался веером, другие же, напротив, с любопытством вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что же будет дальше. И мой разговор с принцем Ольдербургским только подогрел интерес у публики.

Скоро даже и Настя нашла себе собеседницу. Ею стала очаровательная женщина с яркой, открытой улыбкой в светло-зеленом платье. И я не мешал этой интеграции моей жены в местное общество. Тем более, что уже давно, как только вошел в бальный зал Дома губернатора, хотел переговорить с некоторые людьми, которым мой статус должен быть в меньшей степени принципиальным

Шумный, сверкающий огнями бальный зал жил своей привычной великосветской жизнью. Звенел хрусталь, шуршали шелка, переливалась французская речь. Французская! Даже не представляю, как эти люди в самое ближайшее время смогут перестроиться на русскую речь. Говорить на светских раутах на языке врага? Не могу представить себе, чтобы совещаниях в ставке, у Сталина, во время Великой Отечественной говорили на немецком.

Еще раз бросил взгляд на свою ненаглядную, оценил и запомнил одного господина, который чуть ли не облизывается на мою будущую жену, пошел к людям дела, а не французской высокопарной речи.

Сейчас мой путь лежал прочь от этого блестящего водоворота — к тем немногим купцам и производственникам, что жались по углам.

Они стояли особняком, словно бы и не русские люди в своей стране, или какие-то «не такие». Проявляли минимум активности, стараясь не отсвечивать, хмуро поглаживали бороды и предоставляли сиятельному дворянству играть в привычные ярмарки тщеславия.

В целом, то, что на подобный раут вообще были приглашены купцы, уже само по себе удивляло. Не совсем это привычный подход для нынешних времен. Все же сословность в этой империи стояла на первом месте, и лишь где-то далеко позади плелись реальное состояние, ум и торговые обороты, деньги.

Мне, человеку с совершенно иной ментальностью, так и не проникшемуся этой дикой сословной спесью, было откровенно странно смотреть на происходящее. Да, для меня буржуа тоже классовые… ну пусть не враги, нет, я несколько пересмотрел свою позицию с крахом СССР. Но денежные мешки могут быть разные, как и все остальные. Среди большевиков, к сожалению, тоже хватало гнили, о чем свидетельствует и распад великой страны и немощь при решении многих социальных проблем ранее.

Но люди, имеющие колоссальные, неподъемные для многих аристократов капиталы — по сто тысяч рублей и больше, владеющие мануфактурами и торговыми лавками, складами, а кто и кораблями, — стояли здесь словно тени, в упор не замечаемые разодетым дворянством.

Впрочем, «не замечаемые» — это лишь на публику. Нет-нет, да и шмыгнет в их темный угол какой-нибудь увешанный орденами помещик, или проигравшийся в пух поручик. Подойдет, воровато оглянется, чтобы поменьше равных по статусу людей видели, что он уделяет внимание «мужичью с мошной», и начинает торопливо шептаться. Видать, голод — не тетка, а векселя горят. Да и если купцам зерно с поместий не продать, то кому? Не в Париж же его на телегах везти. А государство цену нормальную не ставит.

И вот они, купчины…

— Правильно вы, господин Дьячков, всё давеча сказали. Зрите в самый корень, — прогудел старик, представившийся Матвеем Матвеевичем Пастуховым. Он был крепок, кряжист, одет в добротный, но нарочито старомодный сюртук, а из-под кустистых бровей смотрели умные, цепкие глаза. — Блокада ентая континентальная — ни к чему она нам. Смерть это для торговли. Два-три года в таком укладе, и загнемся мы все. Пеньку торговать нынче некуда, лучшая парусина гниет на складах, амбары ломятся, а зерно не сторговать без Англии… Быть большой войне, думаю я. Иначе голод скоро пойдет по губерниям. Почище того, как деды сказывали, что при царе Годунове был!

Вряд ли его дед, конечно, мог жить при Борисе Годунове — хронология явно хромала. Но, видимо, в народной памяти тот страшный голод давно стал нарицательным мерилом любой катастрофы.

— Я рад, что вы не клеймите меня самозванным прорицателем или паникером, Матвей Матвеевич, — спокойно ответил я, глядя прямо в глаза старику. — Я ведь не предсказываю будущее по какому-то мистическому чутью. Я просто умею считать, немного думаю головой и знаю достаточно примеров из истории, чтобы ясно видеть, к чему всё идет… У истории, господа, есть свои железные законы. И они нерушимы, какие бы указы ни подписывали в столицах.

— Для нас, если уж говорить как на духу и без обиды… нам нужно решать дела с Францией. И решать жестко. Ну не гоже это терпеть! — горячо и резонно заявил другой собеседник, купец Иван Порфирьевич Оловянишников.

Старый Пастухов посмотрел на Оловянишникова с явным неудовольствием. Мол, лезешь поперек батьки в пекло, выскочка малолетняя. Хотя «малолетнему» Ивану Порфирьевичу на вид было лет двадцать пять, одет он был по более современной моде. И не выглядел глупцом. Скорее таким вот… суетливым что-ли. Словно бы времяпровождение на балу в тягость молодому купцу. Дела стоят, он стоит… и денег стоянием не заработать.

— Француз наше зерно, пеньку да лен не покупает, ему без надобности! А англы всё подчистую скупали, золотом платили! — не унимался Оловянишников, нервно теребя пуговицу. — Разоряют нас эти союзы!

— Господа, — я позволил себе легкую улыбку и чуть понизил голос, чтобы нас не услышали посторонние. — Оставим высокую политику государям. У меня к вам будут сугубо деловые предложения. Не откажете после выслушать?

При слове «деловые» купчины мгновенно преобразились. Вся грусть по судьбам родины разом слетела с их лиц, уступив место холодному, настороженному прагматизму. Они, наверное, до этой секунды думали, что я тут с ними лясы точу исключительно по доброте душевной, выказывая уважение. Может, отчасти и по доброте. Но и по делу тоже. Коммерция иллюзий не терпит.

— Изнова зерно с поместья продать желаете в обход казны? — тут же пошел в наступление Оловянишников, демонстрируя свою осведомленность. — Так землицы-то у вас, барин, почитай что и нет. Знаем мы ваши обороты. И зерна не будет. Кто-то, кому уже отказали, попросили вас обраться к нам?

— Ни зерно, ни пеньку со льном я вам продавать не собираюсь, — отрезал я.

— Мед, стало быть? Воск? — не унимался хваткий Иван Порфирьевич, под тяжелое, неодобрительное качание головой старика Пастухова, которому эта юношеская торопливость претила.

— А вот с медом, коли интерес есть, я вам потом отдельно подскажу, что да как можно сладить на пасеках, дабы добывать его втрое больше прежнего. Но сейчас другие дела у меня к вам будут, господа, — я выдержал паузу, заставляя их подобраться. — Хотел я попробовать с вашими капиталами одно новое оружие в серию пустить.

Купцы замерли. В глазах их читалось искреннее недоумение. Оружие… Да отродясь они таких дел не вели! Зачем им, солидным людям, менять уже давно освоенные, прибыльные ниши в экономике? Да и как оружие делать-то? Разве на это не нужно отдельное разрешение?

Но, с другой же стороны… В их головах с бешеной скоростью защелкали костяшки невидимых счетов. Если война с французом точно будет, а она будет, то открываются возможности очень даже лихо провернуть дела. Купить или произвести ружья сейчас, к примеру, да продавать казне в два, а то и в три раза дороже, когда грянет гром и государству припечет. Золотая жила!

Пастухов крякнул, разгладил бороду и, оттеснив плечом молодого Оловянишникова, веско произнес:

— Вот что я вам скажу, господин Дьячков… Приходите-ка вы ко мне завтра на обед. Накормим вас как следует, стерлядочку подадут, пироги, чайком побалуемся. Там, в тишине, да в кабинете, и погутарим обстоятельно, что к чему. Неча такие сурьезные разговоры в эдаком балагане говорить, — он обвел презрительным взглядом порхающих по залу дворян, — да еще и опосля выпитого французского вина. Разум ясный нужон. Жду завтра в полдень.

— Господа, — к нам подошла Настя.

Она изобразила книксен, посмотрела исподлобья, стрельнула своими пронзительными глазками. Вот же ведьмочка. А купечество поплыло. Они тут без своих жен, явно провожают взглядами многих дворянок. А тут лучшая из них.

— Вот, дорогая, нас пригласили на обед, — сказал я, потом обратился ко всем купцам разом: — господа, был рад поговорить. Выйдет продолжить нашу беседу, буду рад.

Оставив пока в покое купцов. У них теперь есть о чем «погутарить», я направился через зал к полковнику Лавешникову.

— Любовь моя. Понимаешь же, что мне нужно решить многие вопросы? — спросил я Настю, взяв ее за руку.

— Я буду нема, словно рыба, — улыбнулась она. — Или нет… Занимайся делами. А ко мне подойдет Аркадий Игнатьевич. Ты не против?

— Нет, не против. Ты умная дама, глупостей не наделаешь. А в остальном… — я посмотрел прямо в глаза своей будущей жене. — Мы должны доверять друг другу. Без этого нельзя.

Вот сейчас бы прильнуть к ее губам, но общество осудит. То общество, где мужчины уже завтра могут вернуться в свои поместья и там париться в бане с десятком девиц… Но осудит.

Мне было жизненно необходимо, чтобы хоть кто-то из авторитетных, уважаемых в обществе людей немедленно, публично поддержал мои начинания. Я был почти уверен, что свои сколько-то рублей принц Георг даст на Фонд. Но он сделает это с усмешкой, всем своим вальяжным видом демонстрируя свету, что он не столько жертвует серьезные деньги на святое дело, сколько играет в забавную, снисходительную шутку с местным чудаком.

А мне, кроме венценосного покровителя, нужны были те, кто даст деньги искренне. И потянет за собой остальных.

По пути я бросил короткий взгляд в сторону окон. Там неподалеку моя Анастасия весьма весело, с оживленной улыбкой общалась с молодым Аркадием Игнатьевичем. Быстро же мой секундант и товарищ подошел к Насте.

Обычного жениха это могло бы насторожить или даже уколоть ревностью, но я лишь холодно зафиксировал этот факт в уме. Я был уже достаточно уверен в Насте и считал, что никаких проблем или ударов в спину с этой стороны последовать не должно.

Девочка умна и знает цену своему положению. А если вдруг я каким-то образом катастрофически ошибся, неправильно расценил характер и отношение к себе моей будущей жены — что ж, лучше разочароваться сейчас, на берегу, чем потом кусать локти, будучи связанным венцом.

— Господин полковник, — подойдя к старшему Ловишникову, я не стал разводить политесы и ударил сходу. — Вы поддержите меня перед обществом, если прямо сейчас прозвучит то, что я основываю Общество вспомоществования русской армии и флоту?

Старый служака удивленно приподнял густые брови.

— Расскажите толком, что вы имеете в виду, сударь! И об этом ли вы сейчас так долго и таинственно шептались с генерал-губернатором? Одобрил ли Его Высочество вашу затею? Что это за зверь такой, Общество такое?

Я кивнул и предельно кратко, по-военному четко, без лишней лирики, словно зачитывал рапорт вышестоящему командованию, поведал ему суть создаваемого фонда и свои планы на закупку экипировки.

— Понимаете ли вы, — полковник нахмурился, глядя на меня со смесью уважения и сомнения, — что ваша нынешняя, скажем так, скандальная репутация в обществе категорически не соответствует тому масштабному и чистому делу, за которое вы хотите взяться? Вам не поверят. Решат, что это афера.

Это был закономерный, правильный вопрос от умного человека.

— Да, понимаю, — жестко ответил я. — Но вы сами сегодня пробовали в деле те штуцеры и те новые пули, которые, клянусь вам, способны изменить ход любого сражения. Готов ли я рискнуть своим и без того шатким именем ради того, чтобы эти винтовки оказались в войсках? Ради величия государя и спасения Отечества — да, готов! Но у меня есть встречный вопрос. Могу ли я просить вас о том, чтобы вы, руководствуясь исключительно теми же высокими порывами, согласились выступить главным и постоянным ревизором этого Общества? Тем самым неподкупным человеком, который будет лично проверять каждую копейку и публично удостоверять, куда расходуются собранные средства?

— Винтовки? Весьма занятное название штуцеров. В остальном… Я сомневаюсь…

— Не нужно сомнений, господин полковник, я не подведу. Но такие штуцеры могут быть в отряде вашего сына. Спасет ли ему это жизнь в будущей войне? ДА, — сказал я.

Я бил наверняка. Знал, еще на полигоне успел внимательно разглядеть то, что полковник, несмотря на свою добровольную отставку, всей душой рвется обратно, в бой. Он бы с радостью подал прошение о возвращении в действующую армию. Но была одна проблема.

Его правая рука почти не сгибалась в локте. Старая, тяжелая рана. Ловишников этот свой недуг настолько удачно и привычно скрывал в светском общении, что заметить увечье можно было лишь там, на стрельбище, присмотревшись к специфической моторике его движений. Полковник, несмотря на то что выглядел вполне себе моложаво, имел богатырское сложение и светлый ум, позволяющий успешно вести в бой целый полк, лично участвовать в кавалерийской рубке больше не мог.

И, видимо, для прирожденного казака, привыкшего рубить с плеча, эта проблема стояла в разы острее и больнее, чем для любого другого штабного офицера, который вполне мог бы отсидеться в тылу при обозах, не участвуя в атаках. Ему нужна была своя война. И я сейчас давал ему эту войну, вкладывая в его искалеченную руку финансовое оружие. Но такое, что способно трансформироваться в оружие реальное, что защитит его сына.

Полковник замер. В его глазах мелькнуло понимание того, какую именно роль и власть я ему сейчас предлагаю. Пауза, взятая им на размышление, затянулась.

— Даете ли вы мне свое дворянское слово чести, — наконец произнес он, тяжело и испытующе глядя мне в глаза, — что ваши помыслы в этом деле действительно таковы, какими вы их мне сейчас заявляете? Без двойного дна?

— Даю слово.

— И тогда, — Ловишников рубанул воздух здоровой рукой, принимая решение, — я немедленно ссужу вам сто рублей серебром. Прилюдно! Чтобы своим примером побудить к этому и других, сомневающихся. Но только при одном условии: если ваша затея действительно одобрена принцем. Ибо идти против генерал-губернатора я не намерен.

Разумеется, я заверил его, что высочайшее соизволение уже получено, и мы с принцем ударили по рукам. Капкан для ярославских кошельков захлопнулся.

Я вышел в центр зала, сперва подойдя к генерал-губернатору и бросив ему панибратское «сейчас объявлю, ваше высокопревосходительство», пошел в центр бального зала.

— Господа! Милые дамы! Позвольте объявить о создании Общества Вспомоществования армии и флоту, — начал я говорить, привлекая абсолютное внимание.

Новинка от одного из авторов:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

https://author.today/reader/561320