Наставникъ 3

Глава 14

Ярославль.

18 января 1811 года.

Кто мне скажет, может ли вообще человек вырасти нормальным, если родители нарекли его Акакием? Нет, не то чтобы я с каким-то особым предубеждением относился к этому древнему имени, но в нашем сознании каждое имя невольно ассоциируется с определенным типажом. И если я вижу перед собой такого вот Акакия Петровича — существо сплошь и рядом высокомерное, желчное, прибывшее с совершенно явным намерением меня прогнуть и уничтожить, — то как я могу относиться к нему без иронии?

— Штуцеры, господин Дьячков, — с медленной, торжествующе-победной ухмылкой произнес Акакий Петрович Протасов, откидываясь на спинку тяжелого стула.

— Вы хотите, чтобы я прочитал вам лекцию про это замечательное оружие? — я решил сделать вид, будто совершенно не понимаю, к чему клонит следователь и почему именно это слово сейчас повисло в воздухе.

— Вы всё прекрасно понимаете, сударь. И эта веревочка неизбежно тянется к незаконному приобретению вами крупной партии нарезного боевого оружия, — сухо, как приговор, отчеканил проверяющий, постучав костяшками пальцев по лежащей перед ним папке.

Шел уже четвертый день с тех пор, как я вернулся в Ярославль, и четвертый день, как меня фактически отстранили от всех насущных дел, чтобы я с утра до вечера просиживал штаны напротив этого умника. И нет, я говорю это без какого-либо сарказма. Человек он был действительно умным, дьявольски въедливым, с цепкой памятью и явно находился на своем месте. Вот только одно обстоятельство — то, что он хладнокровно выполнял грязный политический заказ с целью опорочить мое имя, — напрочь перечеркивало все несомненные деловые качества сидящего передо мной чиновника.

Мы находились в губернаторском доме. Одно то, что столичному ревизору по личному распоряжению принца Ольденбургского выделили кабинет именно в этой резиденции, говорило о многом. Ставки были высоки.

— Извольте взять перо и написать подробное пояснение о том, как именно у вас оказались армейские штуцеры. За какие такие средства вы их приобрели и…

— Писать я ничего не буду, — жестко оборвал я его. — Устно я вам уже в который раз всё объяснял. И не только я. Люди, которые…

— С вашими людьми мы разберемся особо, — процедил сквозь зубы Протасов, подавшись вперед. — Равно как и с тем, насколько вообще было правомочно оставлять в вашем ведении и на вашем личном попечении три десятка вооруженных казаков.

А вот тут я мысленно, но очень мстительно усмехнулся. Если этот столичный крючкотвор решил пободаться с казаками — что ж, флаг ему в руки и попутного ветра в горбатую спину. Успехов. Нет, они, конечно, давно уже не обладали той дикой вольницей, что гуляла по степям еще сто лет назад, но казачество в империи всё равно стояло особняком. И многое из того, за что обычного обывателя или солдата упекли бы на каторгу, казакам сходило с рук. По крайней мере, владеть любым оружием они имели полное, исторически закрепленное право, и уж тем более никто из станичников не станет отчитываться перед каким-то Акакием, где и как он добыл свой ствол.

— Акакий Петрович, — я сменил тон на более доверительный, но с отчетливой металлической ноткой. — Скажите, а вам самому не противно исполнять чужую личную волю? Причем волю, которая абсолютно незаконна и не имеет под собой ни малейшего документального обоснования. Почему вас не направили сюда официальным порядком? Вы ведь сидите здесь, не имея на руках никаких высочайших бумаг и утвержденных предписаний проверять именно меня. Вы искренне уверены, что можете творить беззаконие по указке сверху, и вам всё это сойдет с рук?

Если бы эта фраза прозвучала еще неделю назад, когда я только собирался на бал в Твери, Протасов просто рассмеялся бы мне в лицо. Но до него уже докатились свежие столичные слухи. Он прекрасно знал, что теперь я нахожусь в высочайшем фаворе не только у спасенной мной графини Натальи Владимировны Салтыковой, но и под негласной защитой всего этого могущественного клана.

А дело было в том, что ее муж, который не смог присутствовать в Твери на генерал-губернаторском балу, был фигурой поистине исполинской. Николай Иванович Салтыков, председатель Государственного совета Российской империи, был человеком настолько влиятельным, что даже сам принц Ольденбургский весьма и весьма осторожно отнесся бы к малейшей вероятности поймать на себе его косой взгляд.

Но бюрократическая машина неповоротлива: эта проверка была запущена еще до того судьбоносного вечера. И уж не знаю почему — из гордости, упрямства или просто по недомыслию, — но генерал-губернатор Тверской, Нижегородской и Ярославской губерний пока не посчитал нужным отозвать своего цепного ревизора.

— Вы смеете меня запугивать⁈ — щеки Протасова пошли красными пятнами, он стукнул ладонью по столу. — Видимо, вы не удосужились узнать, кто именно перед вами находится. Никто и никогда меня еще ничем не запугал! — заговорил он громко, но в его тоне явственно проскользнула интонация смертельно обиженного человека, который почувствовал, что почва уходит из-под ног.

— Хорошо… — я выдержал долгую паузу, глядя ему прямо в глаза, и вдруг резко сменил тактику. — Я поступлю иначе. Я хотел бы лично показать вам, для чего именно мною были приобретены эти штуцеры. Но при одном условии: вы прямо сейчас дадите свое честное дворянское слово, что нигде и никогда не станете распространяться о том, как именно переустроено это оружие и какова тактика его использования.

Я понизил голос почти до шепота, заставляя Протасова инстинктивно податься ко мне.

— Поймите, Акакий Петрович, если о том прознают наши враги, то сложности для русской армии прибавятся в разы. А мы пока лишь в глубочайшей тайне пробуем и испытываем здесь оружие и тактику, способные перевернуть саму суть грядущей войны. И если наш опыт удастся, то никакому Бонапарту с нами будет уже не сладить.

Я замолчал, наблюдая, как в глазах въедливого ревизора подозрительность начинает медленно бороться с заинтригованностью. Наживка была брошена.

А Марфушка в тот вечер постаралась на славу. Эта девушка обладала не только очаровательной внешностью и училась лучше всех остальных моих воспитанников, но еще и оказалась кулинарным самородком. Готовить она выучилась так здорово, что некоторые блюда, рецепты которых я давал ей лишь на словах, по памяти, она воплощала в жизнь с поистине ресторанным шиком. Не каждая умудренная опытом домохозяйка из моего будущего смогла бы приготовить такое потрясающее мясо по-французски, такие нежные отбивные или сочные котлетки.

При этом саму мясорубку я изобретать пока не стал. Хотел, конечно. Прекрасно понимал, что подобный удобный аппарат можно будет выгодно запатентовать и продавать. Но когда сел за расчеты и стал выяснять, сколько будет стоить сам металл — а ведь для ножей и решеток нужна хорошая, нержавеющая сталь, — и сколько обойдется точная токарная обработка и подгонка деталей, выходило, что ручная мясорубка будет стоить буквально на вес золота. И кто ее тогда будет покупать? Для такого прибора нужна массовая кулинарная культура и дешевое фабричное производство. А сейчас на кухнях повара вполне виртуозно рубят мясо тяжелыми ножами-секачами — да так мелко, что от провернутого фарша и не отличить.

Вот и сегодня у нас на столе исходили паром те самые рубленые котлетки, нежнейший бефстроганов и сладкая, тающая во рту гурьевская каша. Конечно, в этом времени некоторые из этих блюд имели (или только должны были получить) совсем другие названия, но я в своих мыслях никак не мог отвязаться от привычных, прежних. И, глядя на сидящего напротив ревизора, я в очередной раз убедился, что поговорка «путь к сердцу мужчины лежит через его желудок» абсолютно универсальна. Путь к сердцу столичного проверяющего, большого любителя набить утробу, тоже начинался именно с желудка.

— Мне нужно подумать, господин Дьячков, — тяжело отдуваясь и откидываясь на спинку стула, произнес ревизор.

Он явно объелся. Я даже не знаю, кто еще, кроме Акакия Петровича, смог бы умять всего по две огромные порции, обильно запивая снедь вином. Он расстегнул пару пуговиц на тугом жилете и, сыто сощурившись, добавил:

— Замирились бы вы как-то с генерал-губернатором, Сергей Федорович. Ведь сами знаете, мы об этом уже говорили: ветер дует от него.

— Как же я могу, Акакий Петрович, ссориться с таким высокопоставленным человеком? Я человек маленький, — развел я руками, изображая искреннее смирение. — И вас я прекрасно понимаю. Вы бы и рады уже отстать от меня, но вам нужно как-то отчитываться перед его высокопревосходительством. Так вы так ему и скажите: мол, готов и дальше третировать Дьячкова, но для этого было бы неплохо, чтобы генерал-губернатор сам решил вопрос с господином Салтыковым. С председателем Государственного совета, чья супруга мне сейчас столь чрезмерно благоволит.

Протасов поморщился, словно откусил лимон. Упоминание Салтыкова действовало на чиновников безотказно.

— Не находите, сударь, что то, что вы так откровенно прикрываетесь старой графиней, вас не красит? — уязвленно заметил он.

— Да, не спорю. Но знаете ли, Акакий Петрович, хмурые тучи кружатся над нашим Отечеством, — я понизил голос, став серьезным. — И если сейчас очень долго расшаркиваться по этикету и ничего не делать, то я потом до конца дней буду укорять себя. Укорять за то, что вот таких передовых штуцеров и таких обученных стрелков в распоряжении народного ополчения Ярославской губернии в час испытаний попросту не окажется.

— Не могу с вами согласиться, — Протасов снисходительно хмыкнул, беря со стола салфетку. — Всё же мне кажется, вы сгущаете краски. Наполеон не решится наступать на Россию. Одно дело, когда мы воевали за интересы Пруссии и Австрии на чужбине — там была не родная земля. Но если французы осмелятся вторгнуться к нам, мы раздавим их в приграничных сражениях.

— Лучше всегда быть готовым к худшему, чем беспечно надеяться на лучшее и в итоге оказаться побежденными, — изрек я философскую мысль, подводя черту под нашим разговором.

Уже на следующий день Протасов покинул Ярославль. Он так и не сказал мне, к каким окончательным выводам пришел и будет ли докладывать генерал-губернатору о каких-либо серьезных нарушениях. Но я, конечно, в значительной мере обезопасил себя.

Во-первых, как это ни удивительно при его занудном характере, Протасов оказался азартным игроком. И нет, его не разули окончательно карточные шулеры Самойлова, к которому я потихоньку обратился за этой не самой честной услугой. Я сыграл тоньше.

В самый критический момент именно я как бы случайно оказался рядом, помог Протасову выйти из-за стола, да еще и посодействовал тому, чтобы он немного отыгрался. В итоге ревизор уехал в минусе, но в таком, который не бьет по карману смертельно. Зато он получил колоссальное удовольствие, изрядно пощекотав нервы за зеленым сукном, и подсознательно остался мне благодарен за «спасение».

А вот подложить ему девицу не удалось. Акакий Петрович, видимо, был из той породы людей, которые предпочитают вкусно поесть, нежели услаждать себя плотскими утехами. Так что поймать его в классическую «медовую ловушку» не вышло. Зато получилось пристрастить к моим особым наливкам и ликерам, которые ревизор по вечерам выпивал чуть ли не литрами. И — вот он, крючок! — с собой в дорогу я этих ликеров ему намеренно не дал. Но посулил, что если через некоторое время он пришлет ко мне верного человека, то я обязательно передам ему в Петербург целую партию бутылок этого замечательного, нигде больше не продающегося напитка. Связь была налажена.

Посмотрим, как оно. Но, оказалось, и среди вот таких людей, способных за деньги отрабатывать собачью команду «фас» есть совесть.

Из Ярославля в Петербург.

январь- начало февраля 1811 года.

Несколько дней спустя привычный ритм нашей жизни разорвал прибывший из столицы курьер.

За ужином я распечатал плотный конверт с гербовой печатью и зачитал послание вслух. В столовой повисла звенящая тишина. Принцип армейский про то, чтобы держаться от начальства подальше, но поближе к кухне, незыблем. Нас же, прежде всего, меня, приглашали к такому начальству, что…

— Я боюсь… Серёжа, я не хочу туда ехать, — жалобно причитала Настя, комкая в руках кружевной платочек. В ее огромных глазах плескался неподдельный страх перед высшим светом.

— Придется, душа моя. Придется, — я мягко, но ободряюще накрыл ее дрожащую ладонь своей. — Жребий брошен. Нам выпал уникальный шанс. Вот только теперь нужно поспешить, собраться с силами и показать себя в Петербурге во всей красе.

На следующий день, передав с большим сожалением свой класс господину Соцу, но завещав через Егора, ряд своих записей для самостоятельного изучения, мы с Настей отправились в путь.

Само путешествие сперва понравилось. Морозная зимняя погода установилась на удивление устойчивая, без метелей и коварных оттепелей. Широкие сани, полозья которых для пущей скорости были щедро смазаны салом, уверенно и мягко катили по накатанному тракту, создавая в пути какую-то совершенно непередаваемую атмосферу искреннего праздника, веселья и пьянящей вольности.

Известная поговорка про то, что «какой русский не любит быстрой езды» — которую Гоголь, к слову, напишет еще очень нескоро, — заиграла для меня здесь, в 1811 году, совершенно новыми, живыми красками. Под звон колокольчиков лететь сквозь заснеженные просторы было сплошным удовольствием.

В эту долгую поездку мы не взяли никого из своих домочадцев. Из-за этого первое время Настя даже сильно тосковала в дороге. Она скучала и по маленькому Андрюше, и по родному брату. И, что меня искренне поразило, Настюша с явной жалостью в голосе вспоминала даже свою матушку, ту самую женщину, которая в свое время из алчности была готова чуть ли не продать родную дочь. Все-таки у Насти было удивительно доброе, всепрощающее сердце.

В Петербург наш путь лежал через Москву. Мы остановились в Первопрестольной, чтобы немного перевести дух, и, прогуливаясь по улицам, я зашел в одну из немногочисленных книжных лавок. Уже знал, что Плавильщиков чуть ли не по ночам заставляет свои типографии работать, чтобы издавать в том числе и мои стихи с песнями.

Каково же было мое неподдельное удивление, когда на видном месте, среди тяжелых фолиантов, я вдруг увидел изящно изданный, небольшой сборник собственных стихов и песен!

— Милейший, — сдерживая улыбку, обратился я к продавцу книжного магазина, молодому человеку с гладко зализанными волосами, разделенными ровным пробором прямо посередине головы. — И сколько же стоит такая занятная книжица?

— Три с полтиной, господин, — ничтоже сумняшеся выдал приказчик, изрядно удивив меня ценником.

Три с половиной рубля за тонкую тетрадку в бумажной обложке — это были весьма солидные деньги! Нет… Это несоразмерно большие деньги. Плавильщиков… сука! С каждой проданной книги мне должно перепадать рубль, если по такой-то цене… Может и перешлет деньги еще. Но это же… Очень много.

— И что, неужто берут за такую цену? — моему любопытству не было предела.

— Еще как берут-с! — гордо подбоченился продавец. — Давеча пять десятков книжиц завезли в лавку, так к утру осталось менее дюжины. Расхватывают!

Конечно, абсолютно верить людям торговли не стоило — приврать для них святое дело. Хотя мне, как автору, безусловно, хотелось верить в такой ошеломительный успех. Но если это так, что за небольшой срок продано тридцать книг, то у меня как минимум тридцать рублей заработка. А в Москве только несколько магазинов, а в Питербурге…

— Братец, а ну-ка, подай мне эту книжечку, — неожиданно раздался густой бас за моей спиной.

Я обернулся, чтобы посмотреть, кто же это такой. На вид мужчина был весьма статным, явно высокого достатка и, несомненно, дворянского сословия. Впрочем, в Москве дворянство было представлено куда в большем и пестром ассортименте, чем в провинциальном Ярославле.

Здесь запросто можно было встретить как сиятельных вельмож, так и таких дворян, которых по одеже и манерам от зажиточных мещан отличить трудно. Зато тайные дельцы, кто смог удачно устроиться в этом большом торгово-промышленном узле, даже без родовых земель умудрялись жить на широкую ногу, зарабатывая на поставках немалые барыши.

— Вот, господин, извольте видеть! — продавец ловко смахнул невидимую пылинку с томика и многозначительно посмотрел на меня, продолжая свою рекламную тираду: — Как я вам только что и говорил-с! Сия книжица с превеликими виршами написана. И песни там такие глубокие, такие душевные, что когда я сам себе их в тишине пою — то плачу неизменно!

— Вот и моя зазноба говорит, что нынче это страсть как модно — читать такие вирши, — к нашему разговору вдруг присоединился еще один покупатель, переступивший порог лавки. — И песни изучать те, то там писанные.

На вид это был либо преуспевающий купец, либо очень богатый мещанин. То, что он явно напоказ, поверх плотного суконного жилета, носил толстую золотую цепочку, свидетельствовавшую о наличии карманных часов, делало этого господина в глазах окружающих сразу человеком крайне уважаемым и солидным. Даже несмотря на то, что он мог и не иметь дворянского титула.

Часы в это время, конечно, уже не были какой-то заморской диковиной, но стоили они настолько баснословно дорого, что я бы легко сравнил их покупку с приобретением престижного автомобиля в покинутом мной 1994 году. Вроде бы в девяностые иномарку купить могли многие, в смысле что они появились и не нужно было, как в Советском Союзе стоять на очереди. Да вот беда: то в наличии действительно хороших машин нет и подсунут битую рухлядь, то банально денег не хватает. Потому хорошая машина в моем времени все еще оставалась ярчайшим признаком достатка и статуса. Так и золотые часы — в году 1811-м.

Я, разумеется, тоже купил сборник «собственных» стихов и песен, не торгуясь отдав три с полтиной. Вышел на морозную улицу, взвесил книжицу в руке и усмехнулся.

Я больше не терзал себя моральными муками о том, что я эти песни и стихи беззастенчиво украл. Что это плагиат чистой воды. Помилуйте, ну какой же это плагиат, если истинные авторы этих строк еще даже не родились? Если я буквально принес их из будущего?

Вот в этом и заключался главный философский парадокс моего пребывания здесь. И раз уж четких ответов на этот вопрос — ни с моральной, ни с юридической точки зрения — не существует, то, значит, оставим ситуацию как есть. Я буду использовать этот литературный феномен в нужном для себя ключе. Буду выжимать из него максимум.

Нужно ли мне громкое имя? Я имею в виду то самое имя, которое будет звучать если и не у каждого жителя необъятной Российской империи на устах, то у очень многих? То имя, которое откроет передо мной двери великосветских салонов и министерских кабинетов?

Безусловно. Мне это чертовски нужно.

Вот сейчас я совершенно четко осознавал, что настала пора переходить на новую, куда более весомую стадию своего существования и развития в этом времени. Одно дело, когда маститый историограф вроде Карамзина высокомерно отфутболивает меня, отвешивая фигуральный пинок под мягкое место, пока я всего лишь скромный провинциальный учитель, то есть, по столичным меркам, никто и звать меня никак.

И совсем другое дело — пускай-ка теперь попробуют сделать то же самое со мной нынешним! Человеком, не только занимающимся передовой педагогикой, но еще и признанным литератором, который сочиняет стихи и песни. Причем стихи такие, где есть место не только изящной любовной лирике, но и мощному, правильному патриотизму.

— Пусть Карамзин или кто-то другой из моих высокопоставленных недоброжелателей попробует во всеуслышание сказать, что песня «Офицеры» или «Там, за туманами», или романс «Кавалергарда век недолог» — это бесталанная дрянь! — вполголоса бормотал я себе под нос, выходя из книжного магазина на морозную улицу.

В руках я бережно сжимал три небольшие книжицы, на плотных обложках которых золотым тиснением виднелось мое имя.

— Да их же на куски растерзают! И армейцы, и флотские офицеры просто на штыки поднимут того, кто посмеет осквернить эти строки. А за романс из «Звезды пленительного счастья» экзальтированные молодые дамы просто расцарапают лицо любому критику!

Это же надо, как любопытно получается: я, как автор бестселлера, даже не заполучил от издателя хотя бы десяток бесплатных авторских экземпляров собственных же произведений. Явный непорядок в авторском праве начала девятнадцатого века. А ведь при этом петербургский издатель Плавильщиков давеча присылал мне письмо, в котором слезно, чуть ли не на коленях, умолял предоставить четыре-пять новых стихотворений любовной лирики для альбомов каким-то знатным господам. И даже авансом обещал за каждое стихотворение по пятьдесят рублей ассигнациями! А это, на минуточку, было почти двукратным повышением гонорара по сравнению с тем, как я продавал свои первые стихи этому же проныре.

А это говорило лишь об одном: мое литературное имя стремительно растет в цене. Значит, я могу «продавать» творчество еще не рожденных гениев куда как дороже. Возможно, со временем я буду получать за них такие же гонорары, какие они сами требовали бы у издателей, будь они живы сейчас и занимаясь стихотворчеством в пушкинскую эпоху.

Ну а чтобы мое нравственное начало и совесть, воспитанные еще в советское время, чувствовали себя окончательно комфортно, я принял твердое решение: ни одной копейки с проданных чужих текстов я не потрачу лично на себя, на свои бытовые нужды. Для безбедной жизни у меня найдутся другие, вполне честные средства и доходы от моих изобретений. А вот если на эти «литературные» гонорары я смогу каким-то образом помочь своему обретенному Отечеству в грядущей войне — вот тогда всё будет не зря.

И тогда, если всё-таки существует этот пресловутый загробный мир, то, когда моя душа попадет в ад — туда, где и должны париться закоренелые атеисты и грешники вроде меня, — я, пожалуй, смогу оправдаться. Чтобы, встретив там бессмертные души Лермонтова, Тютчева, Фета, Блока и Есенина, мне не пришлось уворачиваться от их кулаков. Чтобы классики не набили мне морду за плагиат и, чего доброго, не договорились бы с администрацией Геенны Огненной о том, чтобы черти побольше смолистых дров подкидывали под ту сковородку, на которой мне предстоит вечно жариться.

Усмехнувшись этим мыслям, я поглубже запахнул тулуп и направился к нашим саням. Впереди был долгий путь.