Недвижимость

Глава 1

Февраль 1995 года.

Мы каждый день боремся с страхами, которые сопровождают нас всю жизнь. Кто-то до одури боится заразиться раком, передаваемым воздушно-капельным путем, поэтому не придет проводить в последний путь друга детства, несколько лет боровшегося со страшным недугом. Кто-то боится одиночества, кто-то — родов, кто-то смерти, а я всю жизнь боялся слепоты и паралича, не хотел жить в вечной темноте или бессильным овощем, медленно сгнивающим в своей постели. А еще говорят, что мысль материальна и если часто думать о чем-то, то Вселенная обратит внимание на тебя и твои мысли и обратит в реальность то, о чем ты часто думаешь, что вызывает в тебе сильные эмоции. И вот Вселенная обратила на меня свое внимание, хотя я об этом и не просил. Да и не вспоминал я о своих потаенных страхах, некогда было, другие мысли заполняли голову. Ну, возможно и вспоминал, раз, ну два раза в год, не чаще, но где-то, во облацех, Боги решили пошутить, и я получил то, чего боялся.

Смотрели или читали про голову профессора Доуэля? Там, где голова жила в банке? Так и у меня, голова живет, а больше я ничего не чувствую. Возможно, у меня, в отличии от несчастного профессора, что-то еще осталось, ведь я разумный человек и понимаю, что голова не может жить отдельно от всего остального… Или может? Я уже ничего не знаю, потому что я ничего не чувствую, моя голова просто лежит и смотрит в потолок, да еще в носу у меня вставлены две трубки, из которых подается струя воздуха, день периодически сменяется ночью, а в периферии зрения иногда мелькают человеческие лица, но я не успеваю их рассмотреть, слишком быстро эти лица двигаются. На этом все, никаких иных ощущений у меня нет, я просто мыслящая голова. Я даже боли не чувствую, такое ощущение, что я действительно живу в банке.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Самое страшное для меня — видеть глаза родителей. В эти минуты мне больше всего хочется умереть, чтобы все это, эта пытка, закончилась. И я понимаю, что им в тысячу раз хуже, чем мне, когда они видят своего ребенка в таком состоянии, понимают. Что это навсегда, пытаются улыбаться, говорят все эти банальные, беспомощные, как им кажется, нужные мне, но от этого сильнее разрывающие мое сердце, слова. Боже мой, больше всего прошу тебя — дай мне умереть спокойно, умереть немедленно.

Вчера у меня был аншлаг. В гости ко мне пришли нотариус и психиатр, естественно, за хорошие деньги. Психиатр дал письменное заключение, что моя голова вменяема, ну а нотариус заверил завещание. Как оказалось, у меня за мою жизнь накопилось достаточно много недвижимого и прочего имущества и вчера я завещал их дочери. Последние годы избегал свою родную кровь, беспричинно чувствуя неподъёмную вину за смерть ее матери, а сейчас оказалось, что все, чего я добился, и оставить то некому. Родители даже слушать отказались о возможности стать моими наследниками, поэтому все пришлось завещать дочери. И теперь, когда все мои дела в этом мире закончены, я больше всего хочу, чтобы жизнь моя закончилась. Наверное, я плохой христианин, не готовый прощать должникам своим. Все эти дни и ночи, с момента, когда я очнулся безвольной, недвижимой куклой, а старательно гнал от себя мысли о тех… о тех, кто сделал это со мной, так как боялся, что от ненависти к ним у меня лопнет какой-то сосуд в голове или что там у меня осталось, и я не успею закончить свои дела. Но сегодня можно вчера я все закончил, со всеми попрощался, а сегодня хочется вспомнить их всех поименно. Перед глазами замелькали знакомые, до мельчайших черточек, лица, я почувствовал жар и внезапно провалился в огненное пекло небытия…

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

— Молодой человек… — надо мной склоняется голова мужчины средних лет, на голову которого была натянута кургузая докторская шапочка: — Как наши дела? Как сегодня чувствуете себя?

— А я не знаю, доктор… — прошептал я в склоненное ко мне ухо: — Я кроме потолка ничего не вижу. Я даже не знаю, есть ли у меня хоть что-то ниже подбородка. Может быть там у меня все уже отвалилось…

На этих словах мои силы кончились, и я вновь провалился во тьму беспамятства.

Очнулся я от боли. Где-то внизу я испытывал чудесное и забытое, известное мне по прошлой жизни, чувство боли, наверное, дежурная сестра втыкала очередную тупую иглу многоразового шприца куда-то в ногу или еще куда-то.

Я никому не сказал о появившейся в моей жизни боли, да меня особо и не спрашивали — медики привычно ворочали колоду моей тушки, делали необходимые манипуляции, оплаченные моими родителями, потому что бесплатно у нас в больницах теперь ничего не делалось. Почему я молчал? А я потерял всякую надежду, я закончил свои дела и молил Бога о смерти. А эта тупая, невнятная, как через вату, боль, представлялась мне галлюцинацией, последней издевательской шуткой судьбы. Наверное, Вселенная, подарив мне вторую жизнь, ожидала от меня чего-то иного, выполнения какой-то сверхзадачи, которую я должен был понять и исполнить, к примеру, сделать всех счастливыми, чтобы никто не ушел обиженным. Но я своим разумом до своей миссии не дошел, и очевидно, некие высшие силы решили меня, бестолкового, с шахматной доски жизни смахнуть, как черную пешку, не прошедшую в ферзи.

А на следующий день ко мне пришли коллеги. И, если вы думаете, что имело место дружеские «обнимашки» с коллегами, апельсинки в авоське, и фляжка коньяка под подушку страдальца, то вы глубоко ошибаетесь. В палату интенсивной терапии ввалился румяный с мороза здоровяк, в кургузом застиранном халате, сползающем с его могучих плеч.

— Здравствуйте, товарищи… — прошептал милиционер трагическим шепотом, оглядывая шестерых голых мужчин и женщин, кое-как прикрытых, серыми от многочисленных стирок, простынками: — А кто тут Громов?

Милиционер скорее почувствовал, чем услышал мой слабый голос и обернулся.

— О, здорово! — мент шагнул к моей кровати и протянул руку, которая повисла в воздухе.

— А, ну да. Как здоровье? — милиционер понял свою оплошность и смущенно отвернулся, ища стул: — Ну ты совсем молоток, не сравнить, как было прошлый раз…

— Какой прошлый раз? — прошептал я.

— Так это я на тебя выезжал… — милиционер нашел кривоногую табуретку и подтянул ее к моему изголовью: — Дежурный сказал, что труп, я мимо с семейного проезжал, вот меня попросили заехать. Ты лежишь у дороги, весь кровью залитый, без признаков… Тебя бабка нашла, не помню, как ее зовут. Ну, короче, ждем следственно — оперативную группу, «труповозку» сразу заказали, чтобы тело не лежало долго. Я полез в твои карманы, документы найти, личность установить, а документов нет никаких, зато в кармане куртки ключи от квартиры или еще откуда, с личной печатью, а там выбито «Дорожный РОВД.» И тут бабка спрашивает — а почему у покойника снег на лице тает? И я прикинул, что ты лежишь уже несколько часов, уже остыть должен, а ты еще теплый. Короче «скорая» прибыла через двадцать минут, но тут врач заартачился, говорит, что ты все равно покойник, поэтому он забирать тебя не будет, целесообразнее будет мне дать помереть спокойно.

Все равно, говорит, если его тронуть, то у него голова окончательно оторвется и все, как только на носилки попробуем переложить, то помрешь сразу. А голову зафиксировать у него нечем, так как у него в медицинской сумке только бинты и вата. Ну, а к этому времени наша опергруппа уже подъехала, и пацаны сказали доктору, что если он тебя не довезет до больнички, то ему лучше сразу повеситься. Я в подвале соседнего дома нашел дверь незапертую, и мы эту дверь под тебя смогли подсунуть и так на этой двери в «скорую помощь» и засунули. А потом из вашего отдела парни приехали и сказали, что ты в тот день выходной был и на машине «калымил», а какая машина у тебя была, никто не в курсе. Так-что, братка, рассказывай, что помнишь, что за машина у тебя имеется, чтобы хоть в розыск ее выставить… Э! Ты что, плачешь что ли? Прекращай! Живой же остался, и то хлеб. Врач сказал мне лично, что ничего еще не потеряно, все вполне может восстановиться… — Милиционер растерянно достал из кармана не самый свежий платок и принялся старательно промакивать, внезапно набежавшие, жгучие слезы, делая только хуже — теперь жгло половину лица.

— Погоди, брат. — я попытался отвернуть лицо, но у меня плохо получалось: — Принеси стакан воды просто мне на глаза вылей, а то от слез кожу всю разъедает…

Пока озадаченный милиционер ходил за водой я с трудом успокоил свои эмоции. Посторонние парни из чужого отдела милиции, найдя у меня в кармане ведомственную печать, которой положено опечатывать сейф и дверь кабинета, сделали все, что могли, чтобы я доехал живой до больницы, а парни, с которыми я работал равнодушно пожали плечами — он в тот день не был на работе, он подрабатывал извозом частным образом, тем самым лишая меня милицейской пенсии, обрекая сдохнуть с голоду на пенсии по бытовой травме… И тут для меня все встало на свои места, как будто, со смутных воспоминаний последнего дня сдуло непроглядный туман, я вспомнил каждое слово, произнесенное в тот день и каждого человека, с которым я общался. Меня просто подставили под ножи, заказав двум наркоманам, и сообщив, что я пострадал во время бытового конфликта, что бы не было шума и какого-то расследования. Если я сейчас дам показания этому доброжелательному здоровяку, что сейчас растерянно топчется возле моего изголовья с граненым стаканом мутного стекла в руке, что меня заказал собственный начальник, то допускаю, что поднимется шум на какое-то краткое время, но Максим Поспелов легко отметет от себя все мои обвинения, несмотря на заключение психиатра о моей вменяемости. А потом меня просто убьют, и сделают это также легко, как стряхнуть грязь с подошвы ботинок, чтобы просто не вонял и не портил настроение занятым людям. А потом, глубокой ночью в палату войдет некто в темном и просто сдвинет чуть-чуть в сторону мою голову или накроет продавленной подушкой мое лицо — в любом случае результат будет один и он будет фатальным. Чтобы войти в палату и отправить меня на тот свет не надо прилагать особых усилий — больница — это большой проходной двор, через который ежечасно проходят сотня людей. Зато плюсы от моей смерти несомненны. И, поэтому, для того, чтобы выжить у меня остается только один способ — лежать на кровати, изображая беспомощного инвалида… Хотя почему изображая? Я этот самый инвалид и есть и единственный способ выжить для меня — затаится, чтобы обо мне все забыли и надеяться, что когда-то я смогу подняться с этой кровати, хоть каким образом.

— Братан… — закончивший излагать историю моего спасения милиционер, видя, что я ушел в себя, помахал перед моим лицом лопатообразной ладошкой: — С тобой все в порядке? Тут там живой?

— Извини, как тебя зовут?

— Самохин Виталик, участковый, а что? — насторожился мой собеседник.

— Да ты не волнуйся, просто, если выживу, хотел бы знать, кому проставиться за спасение моей жизни.

— Да ладно, что за пессимизм. — попытался приободрить меня Виталик: — Ты обязательно встанешь. Вон, Мересьев и без ног воевал на самолете… Н-да, это, наверное, не к месту будет.

— Не парься… — я сморгнул влагу в глазах: — Давай пиши, что я ничего не помню, что произошло в тот день. Номера машины я помню, сейчас я тебе их назову. Я купил ее через доверенность, но переоформить на себя я не успел. И да, я никогда не «таксовал». Ты же помнишь, где я работаю… работал, и прекрасно знаю статистику по убийствам и пропавшим без вести таксистам. Так что извини, врать не хочу, но и вспомнить ничего не могу. Даже никаких образов в голове не сохранилось.

Пожелав мне успешного выздоровления и пообещав выставить машину в розыск, мой жизнерадостный коллега вышел из реанимации, чуть не застряв плечами в дверном проеме, а я остался лежать в кровати, в своем отчаянном одиночестве.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

Врачи принялись уверять меня и моих родственников, что мои дела идут на поправку после того, как сестра обнаружила, что мои, синие от инъекций, ноги стали реагировать на их тупые иглы. Под этим предлогом они и вызвали моих родителей, сообщив о замечательном прогрессе в моем состоянии.

— Сынок, это такая радость, мы с папой уже и не надеялись… — мам сбилась, поняв, что сказала то, чего говорить моей пока живой, но абсолютно недвижимой тушке, не стоило, но я не обратил на ее оговорку никакого внимания. Для меня важным было, что мамины глаза сияли впервые за этот месяц.

Я и сам чувствовал, что в этой бесчувственной колоде, которая раньше было моим телом, подвижным и послушным, начала теплиться какая-то жизнь вернее жизнь из него чудом не ушла, но теперь появилась иллюзия наличия каналов, через которые я вновь смогу управлять собой, двигаться, да просто иметь возможность почесать свой нос, когда он чешется. Я, с того момента, как перестал каждые пять минут проваливаться в бездонный омут снов, сродных забытью, пытался пробиться, достучаться до своих нервных окончаний, послать сигнал к мышцам, напрячь хоть какой-то из них, и вот, после миллионов бесплодных попыток, я стал получать какой-то отзыв, схожее с эхом, что придавало мне сил и дарило надежду.