Ненормальный практик 8

Глава 3

Лондон светился, тонул в шуме вечерней суеты. Конечно же это не было похоже на тихий гул провинции по типу того маленького городка Стоунбриджа, тут стоял рёв кипящего котла. Предстоящий Большой Королевский Турнир делает своё дело, стягивая в столицу всех: от высокородных лордов до практиков с окраин мира.

На улицах Вест-Энда, по которой я и шёл сейчас, всё сияло от эфирных светильников. Пробираюсь через толпу зевак, что засмотрелись на выступление факиров, и продолжаю свой путь. Мимо кто только не мелькал. И рыцари в доспехах, и рыцари в камзолах, и рыцари во фраках с орденами. Конечно, помимо представителей рыцарских орденов то и дело попадались самые обыкновенные горожане, практики, курсанты академий и толпы иноземцев: азиаты в шелковых утеплённых халатах, и бородатые северяне, в лёгких кожаных куртках с мехом, служившим весной лишь для украшения, ну и, конечно, местные аристократы, напыщенные до невозможности. Проезжали кареты. Спешили доставщики. Почтальоны мчались отнести очередное любовное послание. Такой вот водоворот. У кабаков и таверн что на вид были ну прям местными обрыгаловками уже вовсю кипели потасовки. Крики, ругань, толкучка — народ выпускает пар перед большими боями.

Из остановившейся лакированной кареты, украшенной гербами, выпорхнули три девицы. Расфуфыренные, в облаках дорогого парфюма и кружевах, прям как экзотические птицы, случайно залетевшие в этот район. Одна из них, бросив взгляд в мою сторону, кокетливо подмигнула, шепнула своим и те задорно улыбнулись, после чего махнули напоследок и скрылись в местном кабаке.

Я только коротко кивнул им в ответ и продолжил гулять. Хм, библиотека? Серьёзно? Я итак перечитал столько книжек в поездке по Англии, и идти сейчас в такой вечерок искать информацию по предателям клана? Что-то неохота. Да и вообще, собирался же поручить эту работу Аннабельке! Дам ей день, ну, два. Если не припрётся на поклон, то так и быть — займусь сбором информации сам. Уверен, в городских архивах найдётся всё что нужно о сбежавших крысах. А сейчас…

Сейчас, почему бы не повеселиться? Я девять лет был в забытье! Пара дней уже ни на что не повлияет, так? Так! Зато как поднимет настроение!

С этими мыслишками миную три шумных заведения, где ругань стояла такая, что вяли уши, и останавливаюсь перед четвертым. Вывеска — тяжелая, из литой бронзы, изображает льва, придерживающего лапой кружку с элем. «Светское Собрание». Нормальное название. А с моим прикидом, так вообще, в самый раз. Даже вон, плач скрипки долетает. Всё цивильно.

У входа двое охранников. Крепкие ребята, явно служивые или бывшие гвардейцы на пенсии. Не, они не старики, но лет по сорок пять точно, что по сути для гвардейца достаточно для выслуги лет. Четверть века отоптано — значит можно и на относительный покой. На обоих тёмно-синие ливреи, под которыми отчетливо читаются защитные контуры.

Подхожу к ступеням, один из них, тот что с седыми висками и длинными усиками, вежливо, но твердо выставил руку, преградив путь.

— Извиняй, парень, — произнёс он без лишней грубости. — Сегодня вход только для членов клуба и приглашенных лиц. Да и по дресс-коду ты точно не проходишь, сам понимаешь. Так что не ищи проблем.

Бросаю взгляд на собственное отражение в витражном окне заведения. Куртка, штаны, ботинки, всё простое, купленное за копейки. Действительно, на фоне господ в цилиндрах выгляжу как бедный родственник. Достаю из кармана пару лишних монет и небрежно подбрасываю на ладони.

— Проблем я не ищу, — говорю, чуть сдвинув капюшон. — Просто хочу выпить чего-нибудь крепкого и послушать приличную музыку.

Он мельком взглянул на монеты, затем снова на меня. Во взгляде не было презрения, только рабочая необходимость.

— Хорошие деньги, — кивает мне. — Но дело не в них, поверь. Хозяева сказали — мы делаем. Если впущу тебя без фрака, завтра буду искать работу в порту. Ничего личного.

Хмыкаю. Уважаю людей, которые честно делают свою работу.

— Понимаю, — отвечаю, пряча монеты обратно. — Приказы есть приказы. Тогда подскажи, служивый: где тут можно отдохнуть простому человеку? Чтобы и эль был не разбавленный, и компания поинтереснее.

Второй охранник, молчавший до этого, усмехнулся и указал рукой вдоль улицы.

— Пройди ещё четыре заведения вперед, парень. Увидишь вывеску с тремя скрещенными мечами. «Стальное Сердце» зовётся. Там дресс-кода нет, зато в десять раз веселее, чем у наших зануд со скрипками. Да и эль что надо.

Благодарно киваю им. Они в ответ.

— Удачи на посту.

— И тебе не скучать.

…

До четвертого заведения идти было недалеко, но, скажем так, бурлеск, тут зашкаливал. Мимо пролетали пролетки, за углом истошно визжала скрипка, кто-то извергал излишки выпитого. Вывеска «Стального Сердца», представляющая собой три перекрещенных клинка, висела над двойными дверями, кои распахнулись с грохотом. Изнутри, как из пушки, вылетело тело. Вернее, его вышвырнули. Рефлекторно смещаю корпус в сторону. И небритый воин в кожаном доспехе прочертил дугу и с сочным шлепком приземлился в грязь меж булыжниками. Детина даже не попытался встать. Просто перевернулся на бок, пустил пузырь и выдал такой богатырский храп, что в ближайшем окне звякнули стекла.

— Очередной «рыцарь» пал в неравном бою с бочонком эля, — раздался женский смех.

У входа, ухмыляясь, курили две девицы в пышных платьях. Облака табачного дыма окутывали их головы с пышными причёсками. На одной была чересчур короткая юбка, другая крутила в пальцах мундштук.

— Гляди, Нора, свежачок пожаловал, — та, что покрупнее, лениво окинула меня взглядом, задержавшись на плечах. — Какой молодой милаш… съела бы прямо тут, и даже косточек не оставила.

Бросаю на неё короткий взгляд. Губы у неё накрашены густо, до черноты тёмной помадой, из глубокого декольте, пахнущего дешёвым мускусом и горячим женским потом, едва не выпрыгивала тяжёлая грудь. В глазах, подведенных жирным углем, читался не просто интерес профурсетки, а какой-то голодный, животный призыв, да-да, из тех, что обещают бурную ночь и засосы на утро.

Но выбирать первую попавшуюся и явно с ещё ТЕМ ПОСЛУЖНЫМ списком? Пожалуй, присмотрюсь что ещё предложит мне данное местечко. И направляюсь ко входу.

Здоровый охранник, чьи кулаки размером с хорошую дыню, мельком оглядел мою тощую фигуру. Очевидно для него я был просто очередным молодым пареньком, возможно, мелким наемником, да или просто бедным курсантом, от которого не ждёшь подвоха. Да и сам я специально не излучаю угроз, ауру свернул в точку до неофита.

— Проходи, — буркнул он, отодвигаясь, чтобы я мог протиснуться в коридор.

— Благодарю.

Захожу внутрь. Сразу духота. Сбоку, в узком простенке, висит зеркало в позолоченной раме. На секунду замираю.

— Мать твою, что за Ричард Львиное Сердце? — смотрю на свои волосы.

За девять лет они отросли до самых лопаток, я конечно, отрезал их ножом, но они всё ещё были до плеч, как у дикаря. В общем, грива та ещё, в принципе довольно по-средневековому. Будто сошел с гобелена о крестовых походах, а не вылез из повозки Барнаби.

Резко дергаю плечом, уйдя от столкновения с дамой. Та неслась на выход, прижимая к лицу платок, похоже перепила или затанцевалась, что укачало. И такое бывает.

Иду дальше. Коридор ведёт вглубь, мимо двери в уборные. Оттуда доносятся надрывные девичьи слёзы. Кто-то явно оплакивает либо разбитое сердце, либо проигранные деньги, либо и то и другое сразу. Ох уж эти девичьи драмы — настоящая бездонная яма. Упадешь — не выберешься. А потому просто прохожу мимо. Поправляю пояс и толкаю тяжёлую двустворчатую дверь.

В зале вакханалия. Если в коридоре было жарко, то здесь воздух можно черпать ложкой и мазать на хлеб! Густой замес табачного дыма, паров пережаренного мяса, разлитого эля и концентрированного пота. Настоящий, сцуко, балагур, возведенный в ранг искусства. На подмостках в углу, едва не задевая смычком низкий потолок, надрывался старый скрипач. Его скрипка, перетянутая в паре мест проволокой, выдавала неистовую, сумасшедшую джигу, от которой вибрировали сами доски пола. Пилил так, будто за ним гнались все черти ада!

Справа, за длиннющим дубовым столом, десяток наёмников в расстегнутых куртках гоготали так, что перекрывали скрипку. Один из них, с красной рожей, только что смачно шлёпнул по заднице пролетавшую мимо подавальщицу.

— Ах, сучка какая! Женюсь!

Та лишь взвизгнула, ловко увернулась от второй руки и, хохоча, опрокинула тому на колени остатки пены с подноса.

— Вот тебе, женишок!

В центре зала развернулась классическая драма: двое здоровяков, один остроносый британец с татуировками на предплечьях, другой — рыжий скуластый ирландец, сцепились в армрестлинге. Мышцы на шеях вздулись, как канаты, стол под их локтями жалобно скрипел. Вокруг толпа, делающая ставки и поливающая бойцов отборной бранью.

— Дави, Гарт!

— Не смей, сучара!

— Он ща лопнет гагагага!

Хм. Вот такое вот местечко. Прохожу сквозь весь этот людской водоворот, плавно огибая летящие локти и опрокинутые табуретки. И улыбаюсь. Чёрт возьми, Сашка… уворачиваюсь от подмигивающей девицы в корсете, который был той мал на пару размеров. Я ведь терпеть не могу балагур, но после девяти лет, похоже соскучился по подобному вертепу. Так что — да, сегодня можно погудеть тут со всеми. Сегодня я оторвусь.

Из-за дыма и хренового освещения обзор в зале аховый, но быстро примечаю аж ПАРУ свободных мест! Оба столика располагались в самом «медвежьем углу», да, на отшибе местной цивилизации, прямо под тяжелой деревянной лестницей, ведущей на второй ярус. Как ни глянь, место дрянное: темно, душно, а сверху на твою тарелку может прилететь пыль или мелкий мусор каждый раз, когда кто-то топает наверх. Для обычного щегла подобное местечко — оскорбление. Для меня — идеальный штаб.

Плюхаюсь на скрипучий стул. А не так-то и плохо, вид открывается на весь зал, сам же остаюсь в относительном укрытии.

— ЭЙ, МИЛАШ! ТЫ ТУТ НЕ ЗАСНУЛ СЛУЧАЙНО! — прорезается весёлый гам сквозь всеобщие крики.

Ко мне подлетает официантка. Рыжая, раскрасневшаяся, с внушительным бюстом, что жил своей отдельной, весьма насыщенной жизнью под блузой. Она уперла кулаки в бока, глядя на меня сверху вниз с добродушным вызовом.

Снимаю куртку и вешаю на спинку, оставаясь при этом в одной серой рубашке, хорошо.

— Не уснул, мадемуазель, — и подмигиваю.

— О какой! Ты что заказывать будешь⁈ Или просто пришёл на женщин поглазеть, проказник? — проорала она, а то скрипач там разошёлся, как и народ, при чём наклонилась так близко, что пришлось невольно оценить глубину её, хм, гостеприимства.

Улыбаюсь как простой счастливый мужик и, подаюсь к ней, чтобы не сорвать голос:

— Не только поглазеть! Но и потрогать! Но для начала — джина! Самого крепкого что есть! И закусок! Солений! И чего-нибудь острого!

Официантка лихо черкнула в блокноте и кивнула на кухню.

— Поняла! У нас ещё рыба есть! Свежий сиг в масле с луком! Горячий, только из печи! Брать будешь⁈

— Давай и рыбу! Гулять так гулять! — машу рукой.

Она подмигнула и, обдав ароматом эля, с девичьим задором, исчезла в толпе, работая локтями не хуже заправского вышибалы. Занятная девка. Приятная. Прислоняюсь на спинку скрипучего стула и улыбаюсь. Здорово. Первый около светский ужин спустя столько лет.

Пока жду заказ, глазею по сторонам. Интерес приковывает схватка армрестлинга, вернее, её кульминация. Ирландец, рыжий чертяка, уже сдавал. Рука, покрытая густыми рыжими волосами и веснушками, дрожала как струна. Британец же, с багровой от натуги рожей, фырчал, как раненый конь.

— Ну давай же, красномордый ублюдок! — орали сбоку, брызжа слюной. — Сломай его!

Но ирландец нашёл последний резерв сил. С визгом боевого клича сделал отчаянный рывок. На миг его рука пошла вверх, однако замерла в противостоянии. Мускулы вздулись до предела. И в этой титанической борьбе двух воль стол не выдержал. Тут же треск, похожий на выстрел, и столешница раскололась ровно посредине, отправив на пол кружки эля, тарелки с жратвой и борцов. Оба грохнулись на пол, сплетясь в нелепой братской сцепке, и на секунду воцарилась тишина. А затем зал взорвался рёвом. Одни ржали, хлопая себя по коленям, другие возмущались проигранными ставками, третьи уже поднимали драчунов на ноги, чтобы продолжить «выяснение» уже в более вольном стиле. Скрипач, высекая яростную джигу, лишь ухмыльнулся, добавив пару издевательских трелей.

Любовная пара не выдержала и пустилась в пляс. Мужик, больше похожий медведя чем человека, неуклюже, но с дикой энергией отбивал дробь сапогами сорок шестого размера, а его партнёрша, мелкая, гибкая, как ивовая прутинка, вилась вокруг, короткая юбка взлетала, открывая вид не только на бёдра, но и куда выше. Их заливистый бесшабашный смех долетел и до меня, от чего на душе стало как-то… светло, что ли. По-простому. Народ отдыхает. Веселится. И сегодня это никак не раздражает.

— Ваш заказ, сеньор! Смотри не обожгись! — рыжая официантка ловко опустила на стол поднос и принялась за сервировку.

Перед носом шлёпнулась запотевшая стопка джина, от коей исходил такой ядреный дух, что у соседей по столику, кажется, прорезался насморк. Рядом приземлилась тарелка с сигом. Золотистым, исходящим паром и утопающим в кольцах лука, а сбоку плошка с крепкими, пупырчатыми солёными огурчиками.

— Благодарю!

— Приятного! — подмигнула она и снова скрылась в табачном дыму.

Всё! Приступаем-с! Первым делом — глоток джина. Хлобысь! Адская смесь провалилась внутрь, расцветая в желудке огненным цветком. Ух! Следом отрываю пальцами кусок рыбы. Хам! МММ! Нежное мясцо тает на языке, а хрустящий соленый огурчик… хрусь! Поставил финальную точку в этой кабацкой симфонии вкуса.

— Боги, как же хорошо… — ворчу, жмурясь от удовольствия.

Пока самозабвенно уничтожаю рыбу, в центре зала начинается какая-то движуха. Что за азартные выкрики? Ну-ка, глянем-с.

В дальнем конце зала, на фоне кирпичной стены, висела мишень из плотной соломы с деревянным щитом. Пару столов отодвинули, освобождая «огневой рубеж». Вот оно что. Кабацкое состязание лучников? По типу дартса, только используют тут нихрена не дротики, а стрелы. В принципе, отдельная зона есть, так что вполне цивильно.

— ДАВАЙ, РОБ! ПОКАЖИ ЭТОЙ ПИГАЛИЦЕ, КТО ТУТ ПАПА! — перекрикивал остальных толстый наемник, хлопая по столу кружкой.

Роб, ещё более внушительный толстяк, вполне уверенно натянул тетиву короткого лука. Выстрел! И стрела с сочным «чпок» вонзилась в девятку. Зал одобрительно взревел.

— Вот так!

— Хорош!

— А я говорил!

Но второй столик болел за другого стрелка. Девушка с короткими каштановыми волосами и зелёными глазами спокойно дожидалась очереди, проверяя оперение стрелы. Кожаный жилет поверх простой рубахи, движения скупые, точные. Похоже у нас тут профи.

Она вскинула лук. Секунда концентрации. Чу-у! Стрела, свистнув, шлёпнула точно в центр мишени.

— ДЕСЯТКА! ЭММА СНОВА СДЕЛАЛА ЭТО! — взорвался зал хохотом и аплодисментами.

Роб только развёл руками и потянулся к элю. Его группа поддержки заулюлюкала. Подружка лучницы — бойкая девица с пышными формами, вскочила на стол, вскидывая руки:

— НУ ЧТО, ГЕРОИ⁈ КТО ЕЩЁ ХОЧЕТ БРОСИТЬ ВЫЗОВ НАШЕЙ ЗВЁЗДОЧКЕ⁈ ЭММА ЗАВТРА ВЫСТУПАЕТ НА ТУРНИРЕ, И ТАМ ЕЙ НЕ БУДЕТ РАВНЫХ! ОНА — ЛУЧШИЙ СТРЕЛОК ПОКОЛЕНИЯ! ТАК-ТО! СЛАБО ВАМ, МУЖИКИ⁈

Наёмники переглядывались, но в очередь не выстраивались, видели ведь, как девка отработала.

Делаю ещё глоток джина, чувствуя, как тепло разливается по венам. Повеселиться? А почему бы и нет?

— А КАКИЕ СТАВКИ? — мой голос, не самый громкий, но отчётливый, прорезал гам. — ЕСЛИ ВЫИГРАЮ У ВАШЕЙ «ЗВЁЗДОЧКИ»?

Зал моментально затих. Сотни глаз уставились в мой тёмный угол под лестницей. Эмма медленно обернулась, сощурив изумрудные глаза. Подружка на столе хмыкнула, разглядывая мой юный вид и простую рубаху:

— ОЙ, ГЛЯДИТЕ! КАКОЙ СМЕЛЫЙ МАЛЬЧИК С ГАЛЁРКИ ВЫЛЕЗ! — она хлопнула лучницу по плечу. — ЧТО, МИЛАШ, ГЛАЗ НА НЕЁ ПОЛОЖИЛ? ДУМАЕШЬ, ПЕРЕСТРЕЛЯЕШЬ НАШУ ДЕВОЧКУ⁈

Эмма при этом чуть улыбнулась, но так остро, прям как кончик стрелы.

— Перестреляешь меня, малыш, — прозвучал её голос с хрипотцой, — и эта ночь станет для тебя лучшей в твоей жизни. Обещаю. Ты узнаешь, на что способны лучницы не только на поле боя.

— О-О-О-О-О! — зал взорвался таким гоготом и свистом, что скрипач на сцене выронил смычок.

— ВО ДАЁТ!

— ГОРЯЧА ДЕВКА!

— РАЗМАЖЬ ЕГО, ЭММА!

С весельем поднимаюсь из-за столика, ощущая на себе сотни оценивающих взглядов. На губах лёгкая ухмылка.

— НАРОД! — обращаясь к залу. — КТО ОДОЛЖИТ ЛУК И ПАРОЧКУ СТРЕЛ⁈

— ДЕРЖИ, ДЕРЗКИЙ! ПОСМОТРИМ, КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ ТАНЦОР! — Роб, недавний проигравший, хохотнув, протянул свой лук и тройку стрел.

Эмма хмыкнула.

— Только учти, мальчик, это ещё не всё, — и в её глазах мелькнул опасный огонёк. — Если проиграешь… То снимешь всё до трусов и станцуешь нам прямо на этом столе. ДА, ДЕВОЧКИ⁈

— ДА-А-А-А! — взвизгнули её подружки в унисон с официантками и каким-то мужиком. ОН-ТО КУДА⁈ — ХОТИМ ВИДЕТЬ ТАНЦЫ! ТАНЦЫ-ТАНЦЫ!

Народ в экстазе заколотил кружками по столам.

Взвешиваю лук в руке, непривычно лёгкий после арбалета, но послушный. Гляжу на Эмму, задержав взгляд на её губах.

— Ну что ж, потом пеняйте только на себя, ведь танцор из меня тот ещё. Можете и не пережить подобного зрелища, — подмигиваю всей честной компании. — ОДНАКО! ВЫЗОВ ПРИНЯТ!

— ДАА-А-А-А-А!

— ДАВА-А-А-АЙ, ПАРЕНЬ!

Толпа вокруг нас притихла. Ещё бы. Всем интересно. Скрипач на сцене также замолк, закурив. Эмма вышла на черту, зеленые глаза сузились в две изумрудные щелочки.

И выстрелила. Без колебаний. Чпок! Стрела вошла точно в центр, в самую «паутинку».

— ХА-ХА! В ЯБЛОЧКО! ПОПРОБУЙ ПОВТОРИТЬ, МАЛЬЧИК! — выкрикнули из толпы.

Встаю на её место, чувствуя, как лук Роба ложится в руку. Щелчок тетивы. Тук! И моя стрела с сухим треском расщепила древко её стрелы, вогнав наконечник в ту же точку.

Зал охренел.

— СЛУЧАЙНОСТЬ! — гаркнул толстяк Роб. ЭЙ! ТЫ РАЗВЕ НЕ НА МОЕЙ СТОРОНЕ⁈

— ЕЩЁ РАЗ!

— СТРЕЛЯЙТЕ ЕЩЁ!

Эмма при этом хмыкнула, её явно зацепил мой наглый выстрел. Она вышла на позицию. Наложила вторую стрелу. Вдох. Замерла. Выстрел. Шмяк! О, теперь уже она расщепила мою торчащую стрелу! Чистая работа. Тут же посмотрела на меня с вызовом, мол, «ну, что теперь?».

Даже не меняю позы. Тук! Моя вторая стрела со свистом влепилась в цель. Треск громче предыдущего. Теперь не просто расщепил её стрелу, а буквально вколотил обломки один в другой.

Наступила секундная тишина, и кабак взорвался криками.

— МАТЬ ТВОЯ ВЕДЬМА, ПАРЕНЬ! КТО ТЫ ТАКОЙ⁈

— СМОТРИТЕ, СТРЕЛА СНОВА В СТРЕЛЕ! ДВАЖДЫ!

Эмма опустила лук и медленно выдохнула. Взгляд стал оценивающим, в глазах и уважение, и азарт.

— А ты неплох, — она довольно прищурилась, облизнув губы. — Но что если так? Брось в мишень тот огурец! — и указала на свою тарелку.

Хмыкаю, сразу поняв её задумку. Одна из её подружек с ухмылкой протянула тарелку. Беру из рассола пупыристый огурчик и, крутанув его в пальцах, резко метаю в сторону соломенного щита.

Эмма уже была наготове с наложенной стрелой, так что среагировала мгновенно. Сопроводила огурец, целясь. Свист тетивы, и стрела пришивает летящий маринованный овощ к мишени. Не в центр, куда выше, но это был чертовски эффектный выстрел.

— ДА-А-А-А-А!

— БОГИНЯ-Я-Я!

Зал зааплодировал, кто засвистел.

Лучница победно вскинула подбородок.

— Твоя очередь удивлять, малыш.

— Интересно… — смотрю на цель, затем на Эмму. Её грудь. — О, что насчёт пуговицы на твоём жилете? Третья сверху. Сорви её.

Та ухмыльнулась, взгляд стал по-настоящему пошлым.

— Ты на грани поражения, и хочешь напоследок утешительный приз, раздев меня? — и обернулась к толпе, и те ответили дружным хохотом.

— ГЛЯДИ, КАКОЙ ПРЫТКИЙ! СРАЗУ К ПУГОВИЦАМ ПОЛЕЗ!

— НЕ ТОРОПИСЬ, ПАРЕНЁК!

— СНАЧАЛА ДОКАЖИ, ЧТО ДОСТОИН!

Эмма, не сводя с меня глаз, резким движением сорвала пуговицу.

— На, лови! — и без предупреждения метнула её в сторону мишени. Маленький кружок деревяшки мелькнул в воздухе, едва-едва заметный в табачном дыму.

Мои пальцы сами наложили стрелу, тетива коснулась щеки.

Т-тюк!

В зале воцарилась гробовая тишина. Все подались вперёд, щурясь в сторону мишени.

Стрела торчала ровно в «яблочке». А под её наконечником, прибитым намертво к самому центру, красовалась пуговица.

Лицо лучницы вытянулось, она уставилась на мишень, не веря собственным глазам.

— Попал… — сорвался с её губ шёпот.

Под всеобщее заворожённое молчание кабака опускаю лук и возвращаю его онемевшему Робу. Беру со столика «подружек» чью-то рюмку. Опрокидываю в себя, закусываю огурчиком и подхожу к Эмме:

— Ну что, «звёздочка»? К тебе… или ко мне?

Та медленно перевела взгляд с мишени на моё нахальное лицо. Зрачки расширились, дыхание сбилось. И вдруг она коротко и дерзко рассмеялась, хватая меня за воротник рубашки.

— Вот же засранец! У меня комната наверху! — выдохнула она, обжигая меня взглядом. — Пошли, «танцор». Пока я не передумала и не заставила тебя стрелять в вишню у меня на голове!

Зал взорвался ревом, улюлюканьем и градом поздравлений, но нам было уже всё равно…

…Она буквально втащила меня в свой номер, захлопнув дверь ногой так, что дрогнули стенки. Шум кабака снизу притих, но он и не нужен, сейчас тут, в полумраке, совсем другая атмосфера.

Эмма не могла ждать. Вцепилась в мои плечи, притягивая, и впилась в губы жёстким, требовательным поцелуем, в коем чувствовался и эль и неистовый азарт. Она считала себя старше, опытнее и сейчас явно ей вести в этом танце, пытаясь подчинить себе наглого юнца, что только что унизил её мастерство на глазах всей округи.

— Кто ты такой… — выдохнула она мне в губы, едва оторвавшись, чтобы глотнуть воздуха. — Откуда ты взялся, мальчик⁈ Никто в этом грешном королевстве так не стреляет! Ты пришёл из ада⁈ — И снова набросилась на меня, её длинные изящные пальцы лихорадочно шарили по моей рубашке, пытаясь добраться до кожи. А как горит, как сбито дышит. Её точно заводит эта тайна — откуда я такой взялся.

— Просто охотник… — звучит мой возбуждённый хрип и перехватываю её за талию.

Хватит. Моё терпение за девять лет уже не такое крепкое как раньше. Резко разворачиваю её спиной к себе и грубо прижимаю к стене. Эмма ахнула, но не от испуга, а предвкушения. Не ожидала. Сам же наваливаюсь сзади и наклоняюсь к самому её уху, чувствуя, как она взбудоражена.

— Я всего лишь хотел развлечься, Звёздочка. Но ты сама выбрала ставки…

Рву шнуровку её штанов и тяну вниз, те падают к её лодыжкам. Кладу ладонь на её бедро, сминая кожу, заставляя её содрогнуться, а затем резко, без единого лишнего движения, вхожу в неё. В тугость, в жар, в сопротивление, что тут же сменилось податливой, влажной волной.

Эмма выгнулась

— Да… вот так… вот так…

Её голос сорвался на надрывный, захлёбнутый стон. Пальцы не просто впились в стену — она вцепилась в неё ногтями, пытаясь найти хоть какую-то опору, которой нет. Вхожу в неё толчками. Грубыми, глубокими, так, что на всю комнату хлюпает её плоть о мою, чётко, безжалостно. Каждый раз её тело дёргается, вжимаясь в стену. Слышится мокрое, приглушённое шлёпанье и её прерывистый, хриплый выдох на каждом входе. Она поворачивает голову, губы приоткрыты, влажные. Грубо прижимаюсь ртом, вгоняя в её губы свой язык и перемалывая её поцелуй в нечто влажное и беззвучное. Пальцами обхватываю её горло. Не для нежности, а чтобы зафиксировать, чтобы чувствовать, как она глотает воздух, когда вхожу глубже. Запах дурманил: её пот, сладковатый и резкий, а ещё пропахнувшие дымом волосы, и густой, простой запах секса. Но больше всего кружило то, что она отдавалась без остатка, сжимаясь внутри такими глубокими, жадными спазмами, что у меня перехватило дыхание. Бывает же, что двое людей нашли друг друга в грязном шумном кабаке и решили по-взрослому отдохнуть, прямо и без лишних слов…

Интерлюдия

Пока в номере кабака Александр заново открывал для себя вкус жизни, погружаясь в дурман женского тепла и собственного триумфа, в другом районе Лондона само время замерло в ожидании агонии. В подземелье особняка Вэйн не были слышны ни скрипка, ни пьяный гогот. Лишь мерный, убивающий звук капающей воды.

Дверь одиночной камеры отворилась с протяжным скрипом. По каменным ступенькам зашелестел тяжелый подол платья. Леди Беатрис Вэйн здесь. Пришла с эфирной лампой, чей свет выхватил из тьмы подвешенную к потолку тощую женскую фигуру.

— Здравствуй, Аннабель, — проскрежетал старуший голос. Она медленно приблизилась. Пальцы, тонкие, как птичьи лапы, и унизанные чёрными опалами, скользнули по бедру пленницы. Кожа той была холодной, покрытой рубцами.

— Ледяная… — негромко произнесла Беатрис со скукой. — Сухая, безжизненная, как и всегда.

Она провела ладонью по изуродованным запястьям, где кандалы стёрли плоть едва не до костей.

— А ведь я всегда восхищалась тобой. Даже любила, — и придвинулась ближе, обдавая Аннабель ароматом пудры, да горьких трав. — Такую идеальную. Такую недосягаемую. Стальная Роза… Твоё имя гремело по всей Европе, от Петербурга до Парижа. Ты была лицом этого королевства, её карающим мечом. — после фыркнула, поправила свой кружевной воротник. — И стоило тебе проиграть всего одну битву на проклятом Севере, как всё это величие было втоптано в грязь. Пятьдесят тысяч солдат, репутация Короны… Твои друзья первыми потребовали твоей крови. — Старая наклонилась к самому уху, и шепот стал змеиным. — Ты же знаешь, почему сейчас здесь, а не на эшафоте? Это всё я. Я… Я попросила своего сыночка сделать мне подарок. Мой мальчик очень заботлив. Он сказал, что подарит увядший цветок в мою коллекцию. Согласись, дорогая, это куда лучше, чем гнить в Тауэре под присмотром вонючих тюремщиков.

И расхохоталась, сухим, противным скрежетом.

— Хотя формально ты была именно там. По документам генерал Аннабель Винтерхолл скончалась от лихорадки в одиночной камере три года назад. Никто тебя не ищет. Никто о тебе не помнит. Ты — моё личное привидение. Тень.

Старуха отстранилась, мутные глаза изучали униженную пленницу. Затем вернулась к бёдрам Аннабель. Но теперь её поглаживание было не скользящим, а целевым. Тонкие, костлявые пальцы, холодные, как могильный камень, с грубостью, лишенной всякой нежности, врезались в складки лона бывшей генеральши. Это не был жест неудержимого желания, а жест присвоения. Глумливого исследования. Владелица проверяла свою собственность, пытаясь найти хоть каплю влаги, страха, отвращения, жизни, чтобы высушить.

— Смотри-ка, — прошептала старая аристократка, двигая пальцами с отвратительной точностью, причиняя боль скорее от нарушения всяких границ, чем от силы. — Даже здесь пустыня. Ты высохла изнутри. В тебе не осталось ничего, что могло бы плакать. Ни слез, ни сока, ни былой славы. Одна лишь пыль.

Она извлекла пальцы с тем же бесстрастием, с коим ввела. Не удостоив вытереть их, взяла со столика рукоять плети — тяжелую, обтянутую чёрной кожей, с тупым, массивным навершием.

— Но упрямство… ох уж это твоё упрямство. Оно ещё тлеет в тебе, — её голос прозвучал куда жестче. — Не знаю, откуда оно, но так сильно хочу выжечь его. До конца.

Без всякого предупреждения, используя грубую силу, Беатрис применила рукоять отнюдь не как инструмент угрозы, а для окончательного осквернения тела Аннабель. Действо, лишенное и капли чувственности. Лишь насилие, дабы сломить последний бастион человечности в ней. Каждый тычок в сухое лоно рукоятью был методичным, упрямым, не просто причинить острую, пошлую боль, а вбить осознание полной принадлежности. Цепи зазвенели, натянувшись до предела. Из-под грязных волос вырвалось хриплое, захлебнувшееся дыхание. Первый слом в проклятой тишине. Но слов так и не последовало.

— Сломайся! Сломайся! — взревела Беатрис, хватая Аннабель за загривок и дергая её голову назад, обнажая горло. Буйные движения рукоятью стали яростнее, настойчивее, глубже: — Признай! Назови меня своей Госпожой! Выплюнь всю гордость вместе с последним стоном! — Старая тварь пыталась высечь хоть искру отклика, хоть каплю влажности в этой иссушенной плоти, чтобы получить доказательство своей победы. — Ты должна была сдохнуть ещё девять лет назад! Ритуал Отсечения выжег эфир, ты должна была превратиться в овощ! Но всё ещё дышишь… Всё ещё держишься за эту жизнь! КАК⁈ Что тебя держит в этой проклятой яме⁈

Аннабель содрогнулась, цепи натянулись, но из-под склоченных волос не вылетело ни единой мольбы. Лишь тяжёлое, рваное дыхание.

— Ломайся, блядь такая! Моли о пощаде! Скажи это! Назови меня своей госпожой! Назови!

Старуха продолжала истязать её, вкладывая всю свою вековую ненависть к той красоте и силе, которой сама уже давно лишилась. Она желала видеть слезы, слышать крик ломающегося духа. Но Аннабель оставалась холодна, как холодный мрамор.

Вскоре Беатрис отстранилась. Выдохлась. Тяжело дыша, взглянула на рукоять плети, медленно, с отвратительным наслаждением облизнула её и посмотрела на бывшую генеральшу.

— Завтра… Завтра я приду в последний раз. И мы доведем это до конца. До того самого конца, которого ты так заслуживаешь.

После чего устало развернулась.

— Спокойной ночи, моя Роза. Гни сладко.

Дверь камеры захлопнулась.

Тьма поглотила подземелье, оставив лишь звук тяжелого дыхания, звон цепей и влажный, позорный жар, медленно растекавшийся по внутренностям Аннабель — единственное свидетельство того, что агония ещё не превратилась в смерть, и она всё ещё жива. Она до сих пор не знала, что её Хозяин уже здесь. В Лондоне.