Ненормальный практик 8

Глава 4

Лондонское утро ворвалось в кабацкий номер без стука, беспардонно развалившись на пыльных половицах полосами света. За окном вовсю кипела жизнь: раздавались крики газетчиков, грохотали кареты, шумела ярмарка, начавшая свой ежедневный марафон.

Потягиваюсь на кровати аки мартовский котяра. Чувствую себя божественно. Такой бодряк, что готов уложить хоть королевский легион! Желательно легионерш и в горизонтальную плоскость, хе-х.

Рядом раздается прерывистый вздох.

Оглядываюсь.

Эмма лежит на спине, уставившись в потолок абсолютно офигевшими глазами. Короткие каштановые волосы разметались по подушке, а видок у неё такой, будто только что в одиночку сдерживала натиск кавалерийского полка.

— Ты… ты что вообще за тварь такая? — просипела она, не поворачивая головы, продолжая глазеть в потолок. — У меня чувство, будто меня не парень оприходовал, а изнасиловал породистый жеребец… Причем шесть раз. Без перерыва на покурить…

Смеюсь, приподнявшись на локте. Девять лет воздержания, дамочка, это вам не шутки, а с моим нынешним «двигателем» под капотом обычные человеческие мерки вообще перестали работать.

— Виноват свежий воздух и правильное питание, звёздочка, — наклоняюсь и шутливо, но ощутимо прикусываю её за округлое плечо, спускаюсь ниже, к груди.

— Э-э-эй! — Эмма взвизгнула, мгновенно подтянув одеяло до самого носа и забиваясь в угол кровати. — Не-не-не! Даже не думай! Я больше не выдержу! У меня там всё печёт так, будто на костре сидела! И вообще! У меня сегодня Турнир! Если выйду на рубеж с дрожащими ногами, в колено себе попаду, а не в мишень! Сколько времени⁈

И рывком села, замоталась простыню как в кокон. Посмотрела на меня — чересчур свежего, бодрого, и возмущенно фыркнула.

— Так, всё! Тебе пора! Уходи! Живо! — Она начала буквально сталкивать меня с кровати своими маленькими, но сильными ладонями. — Тебя там, небось, мамочка с папочкой по всему Лондону с констеблями ищут! Ты же выглядишь так, будто тебе едва восемнадцать исполнилось! Меня же не посадят⁈ Тебе же есть восемнадцать⁈

— Не переживай, звёздочка, уже давно, — ржу.

— Ну и славненько! А теперь давай-давай, иди домой, попьёшь молока и не ломай больше взрослых женщин!

Хохочу от её забавных речей, да она и сама ржёт. Позволяю ей столкнуть себя. Мамочка с папочкой, говорит. Если бы знала, милая, что этому «мальчику» уже охренеть какой десяток пошел… Сам же натягиваю штаны. Я наверняка старше её деда, или прадеда.

— Ладно, ладно, ухожу, — поднимаю с пола свою рубашку и подмигиваю ей. — Удачи на Турнире. Постарайся стрелять так же метко, как вчера.

— Иди уже, ненормальный! — бросила она вдогонку, но при этом улыбнулась.

Надев на ходу ботинок, вываливаюсь в коридор. Застегиваю пуговицы. Следом куртку и накидываю капюшон. Внизу, в обеденном зале благодатная тишина, только уборщица моет столы. Киваю ей и выхожу на улицу.

Охох, вот он свежий утренний воздух! А как ярко светит солнце. Апчхи! Ох, жуть. Щурясь, иду по улице в сторону своего пансионата Мамаши Гретхен. Лондон уже вовсю гремит колесами повозок, зазывалы надрывают связки. Но всё кажется довольно приятным. Настроение шикарное. Тело поёт, Ядро работает как часы, а ночные «упражнения» с Эммой окончательно выбили из меня остатки морального напряжения. Женщины — лучшее лекарство!

Останавливаюсь на углу улицы, пропускаю экипаж и задумчиво скребу щеку, при этом прислушиваясь к внутреннему компасу. Ниточка печати подчинения на месте. Четкая, стабильная и, что странно, абсолютно неподвижная.

— Хм, странно, — бормочу под нос. — Аннабель всё в той же точке. Она что, вообще нос не высовывает?

Припоминаю карту города в уме. Мэйфэр. Элитный район, значит. Но чтобы генерал её уровня, женщина, обожавшая быть в центре внимания и командовать парадами, просидела в четырех стенах всё это время? Я вторые сутки в Лондоне. Но её местоположение всё то же. Неужто турнир её совсем не интересует? Странненько. Обычно люди её положения на таких мероприятиях в первых рядах сидят, монокли протирают. А эта сидит дома, как старая дева. Может за девять лет остепенилась? Ладно уж. Рано или поздно ей всё равно придется выйти в свет. Посмотрим, какую недовольную рожицу она скорчит, когда поймет, что поводок снова натянулся.

Но мысли о генеральше, да и дальнейших планах мести, быстро отступили перед лицом более насущной проблемы. Желудок, который за ночь проделал колоссальную работу, выдал такую голодную руладу, что проходящий мимо торговец резко вздрогнул.

— Так, — сглотнув, поправляю воротник. — Сначала дело, потом… Потом снова дело. Надо заглянуть к Гретхен. Забрать свои шмотки и хорошенько поесть. Очень хорошо поесть!

Сую руки в карманы и в путь! Вид у меня, наверное, чертовски довольный и опасный одновременно. Волосы по плечи, взгляд ясный, походка легкая. Заряженный! Мотивированный!

Выхожу на середину мостовой и, не дожидаясь, пока поток повозок замедлится, просто поднимаю руку. Роскошная закрытая карета, запряженная парой холеных гнедых, послушно тормозит прямо перед моей тушкой.

— В пансион Гретхен на Уотер-стрит! — бросаю кучеру, который только открыл рот, чтобы возмутиться. — И поторапливайся, приятель, я зверски голоден, а в таком состоянии становлюсь… ненормальным.

— Вот молодежь пошла… — ухмыльнулся тот, но деньги забрал и хлестанул лошадей.

Вваливаюсь в пансион «У Мамаши Гретхен» как раз, когда солнце решило окончательно прогнать утренний туман. В холле пахнет жареным беконом, воском и, самую малость, мокрой пылью. Делали влажную уборку?

Гретхен сидит за стойкой, сосредоточенно пересчитывая квитанции. Услышав закрывшуюся дверь, подняла голову, и тяжелым взглядом медленно сканирует мою довольную физиономию.

— Живой, значит, — в её тоне слышится то ли облегчение, то ли досада. — Я уж думала объявлять комнату свободной. У нас тут очередь из рыцарей до самого моста, а ты место занимаешь, но не ночуешь.

— Не спешите, мадам, я намерен прожить в ваших уютных стенах ещё как минимум вечность, — и, широко улыбнувшись, подхожу к стойке. — Но сначала, скажите, что на кухне ещё остался завтрак. Потому что если я сейчас не поем, то начну грызть перила.

— Повезло тебе, гулёна…

…

И вот, через пятнадцать минут сижу в обеденном зал, стол жалобно прогнулся под тяжестью блюд. Гретхен лично принесла очередной поднос, а её брови с каждым моим заказом ползли всё выше. Дюжина яиц с жидким желтком, гора поджаренного до хруста бекона, три порции кровяной колбасы, три миски тушеной фасоли в томате и стопка толстых тостов, густо смазанных маслом с медом. И, конечно, огромная кружка крепкого черного чая, больше похожая на бидон.

Я ел сосредоточенно, быстро. Ам-ам-ам! Прям изголодавшийся зверюга. Ядро довольно урчало, впитывая калории и превращая их в чистую энергию. Организм тоже требовал топлива, как и эфирная система! Да все хотели жрать! Вот и пополнял запасы с лихвой!

— Ты куда это всё складываешь, парень? — Гретхен вытирала руки о передник, наблюдая, как я приговариваю вторую порцию колбасы. — В тебе веса — килограмм семьдесят, а ешь за троих грузчиков.

— Растущий организм, мадам, — бормочу с набитым ртом и с той ещё довольной рожей, запивая фасоль чаем. — Да и ночка была… энергозатратной.

Старуха хмыкнула, сложив руки на груди.

— Энергозатратной, ишь ты словечко какое знаешь. Слушай, «энергозатратный», ты если сегодня тоже ночевать не собираешься, предупреди хоть. Мне, знаешь ли, не в радость в пустой комнате контур обогрева гонять. Эфирит нынче дорог, нечего его зря переводить на прогрев воздуха. Отключу к чертям, будешь под тремя одеялами зубами стучать, если под утро заявишься.

Ставлю пустую кружку и сыто откидываюсь в мягком кресле. Какое же блаженство быть сытым!

— Да вроде собираюсь сегодня поспать в нормальной постели, — отвечаю ей, вытирая губы салфеткой. — Планов на очередные ночные марафоны пока нет. Хотя-я, в этом городе никогда нельзя быть уверенным до конца, хе-х.

— Эх, молодежь, — Гретхен присела на край соседнего кресла, в глазах промелькнула искра ворчливого любопытства. — Всё по девкам шляетесь, всё юбки караулите. Жениться не думал, Алекс? Нашел бы себе приличную тихую девушку, осели бы где-нибудь. Глядишь, и взгляд бы этот твой… бродяжий… поутих бы.

Невольно усмехаюсь. Жениться, значит. Образы Корнелии, Фрейи и Ингрид на миг всплыли перед глазами. Странное ощущение. Будто сделал глоток густых невыполненных обещаний, с привкусом застарелой нежности. Кто я теперь для них? Беглец? Лжец? Ублюдок? Скорей всего.

— Вообще-то думал, мадам. Даже, можно сказать, решился однажды. Но пока есть вариант оторваться на турнире от всех этих дел житейских… Почему бы и нет? Да и юбка под боком, разве не прекрасное дополнение к хорошему элю и звону стали? Турнир ведь праздник, верно? Зачем тащить в него груз ответственности.

Гретхен усмехнулась, покачав головой.

— А ты не такой скромный, каким показался в первый вечер. Небось, девицам то и дело сердца вдребезги бьешь? Вид-то у тебя вполне себе невинный, а язык, как у старого пройдохи.

Улыбаюсь. Но, кажется, улыбка становится чуть более горькой, чем планировалось.

— Ох, мадам, знали бы вы, как они мне его бьют! — и небрежно махнул рукой, пытаясь сбросить нахлынувшую серьезность. — Моё сердце уже настолько изнасилованно всеми этими встречами и расставаниями, что иногда сам не понимаю, когда люблю, а когда ненавижу. Оно как старый доспех, всё в заплатках, да вмятинах. Но, — снова улыбаюсь, — это не мешает ему биться.

Гретхен смотрела на меня долгим взглядом, будто пыталась разглядеть за лицом восемнадцатилетнего мальчишки того самого «старого пройдоху».

— Ладно, философ доморощенный, — она поднялась, забирая пустой поднос. — Вещи твои постираны, лежат в номере. Чистые, накрахмаленные, хоть под венец иди. Так что ступай давай, гуляка. И смотри, не начни кусать прохожих от избытка, кхм, сил.

— Постараюсь. И спасибо, — благодарю её кивком и поднимаюсь из-за стола.

…

Поднимаюсь к себе на третий этаж. Пахнет тут приятно, и мылом и стерильностью. Видимо, девчонка-служанка действительно постаралась, выбив пыль даже из половиц. Открываю дверь двенадцатого номера. Ну вот и в своём временном пристанище. На кровати аккуратно разложенная постиранная одежда. Ждёт — не дождётся. Признаться, и сам уже соскучился, а то этот прикид городского мальчика-пай порядком надоел.

Скидываю временный городской шмот и облачаюсь в бродягу-наёмника. Первым делом — белая рубашка, купленная ещё девять лет назад перед кампанией в Долине Костей. Накрахмаленная до хруста, а как приятно холодила кожу, благодать. Следом пошли серые штаны из плотного сукна. Тоже купленные девять лет назад в комплекте с рубашкой. Достаточно удобные, практичные, немаркие и не сковывают движений. Подштанники снял ещё в пещере, так что в мартовскую погоду в них довольно-таки комфортно, даже если ядро перестанет поддерживать терморегуляцию. Заправляю их в любимые кожаные сапоги, кои начищены до зеркального блеска. Маленькая приятность сервиса, но как греет сердце! Ставлю пять звёзд Мамаше Гретхен! Закрепляю широкий кожаный ремень. По привычке проверяю оба своих кинжала. С белой костяной рукоятью вешаю на правый бок. С чёрной, обтянутый кожей, на левый. Теперь висят симметрично, и всегда готовы прыгнуть в ладонь, хе-х. Накидываю сверху черный плащ. Капюшон стягиваю шнурками, чтобы не болтался от ветра. В последний момент взгляд падает на тумбу. Маска Воробья выглядывает из вещевого мешка. Дерево потемнело, но клюв всё ещё острый. Медлю секунду, в раздумьях, затем хмыкаю. Почему бы и нет? Будет забавно. И креплю её сбоку к поясу, прикрыв затем плащом.

Перед тем как выйти, подхожу к кровати. Заправлена идеально. Так и манит чертовка. Жаль, выспался. Провожу ладонью над одеялом, кончики пальцев засветились золотом. Да, я сплёл контур. Пригодится. А может и нет, не знаю.

Закончив сборы, выхожу из номера, запираю дверь на ключ и, насвистывая под нос мотивчик вчерашнего скрипача, топаю вниз, к выходу. Пора что ли использовать свой последний выходной и посмотреть, что за шоу подготовили британцы на своем хваленом турнире.