Неотступная память

ИДЕМ В БОЙ

Поезда ходят и по воскресеньям, даже чаще, чем в будние дни. Немудрено, что памятное всему миру июньское воскресенье 1941 года многие встретили в пути. И меня весть о вторжении фашистских войск на советскую территорию застала в поезде. Только наш поезд был особый — воинский эшелон. Впереди и позади нас тоже шли эшелоны — в них размещались части 112-й стрелковой дивизии, в которой я после окончания полковой школы командовал отделением.　

Дивизия следовала с Урала к западной государственной границе. Все мы — красноармейцы и командиры знали: будут маневры. Точный маршрут был известен лишь командованию. Нас предупредили: писем с дороги родным и знакомым не писать. Конечно, о том, что мы попадем на фронт, никто не предполагал. Думается, и для наших старших начальников сообщение о начале войны было неожиданным. Но факт остается фактом: дивизия спешила на запад, туда, откуда мог быть нанесен удар по нашей границе.　

В полдень 22 июня на полустанке в наш вагон вошли командир роты лейтенант Шатков и командир взвода младший лейтенант Васильев. Оба были взволнованы.　

— Товарищи красноармейцы, война! — сказал Шатков.　

— Где война? — раздался чей-то недоуменный вопрос.　

— Там, куда мы спешим. В эти минуты наши пограничники и части, с которыми мы должны были взаимодействовать на маневрах, ведут смертельный бой с фашистскими войсками. Гитлеровским головорезам легко дались победы во Франции и Польше. Обнаглев, они вероломно нарушили договор между Германией и Советским Союзом и сегодня утром бомбили наши города. Но это даром им не пройдет. — Голос Шаткова окреп и звенел, как натянутая струна. — И мы, уральцы, обязаны сказать свое слово, сказать на полях сражений с ненавистной коричневой чумой!　

Непроизвольно возник митинг. Выступили Васильев, я и еще один боец. Говорили мало, но горячо. Всеми владело одно желание: проучить агрессора, поскорее вступить в бой. В нашем вагоне большинство солдат были мои земляки — башкиры. Выступая, напомнил две башкирские народные пословицы: «В бой пошел — заслужил славу, спрятался — сложил голову», «Богатство — не богатство, единство — богатство».　

Паровоз дал гудок, и мы двинулись дальше. Никто теперь не дремал. И песня не летела вместе с эшелоном вперед. Зато все вагоны полнились разговорами. Вспоминая их теперь, спустя многие годы, меня не покидают два чувства: удивление наивностью суждений большинства моих боевых товарищей о силе врага и сроках войны и гордости за твердую веру в несокрушимость нашей социалистической державы.　

Вологда встретила нас толпой народа на перроне вокзала, еще по-настоящему не осознавшей размаха беды, о которой город узнал из выступления В. М. Молотова, и окнами железнодорожных зданий, заклеенных крест-накрест бумажными полосками.　

— Чего это они стекла перекрестили? — спросил красноармеец, бегавший за кипятком. — Испужались самолетов, что ли? Так разве сюда фашиста допустят?　

— Всякое может быть, — сказал Шатков, он опять зашел в наш вагон, — у фашистов много авиации. Командир полка приказал установить у паровоза дежурство пулеметчиков. Конечно, врага мы вскоре отбросим с нашей территории, но горя он причинить нам может достаточно.　

Это были первые слова, услышанные мною, трезво оценивавшие возможные перипетии начавшейся войны. Петра Ивановича Шаткова, выходца из семьи уральских рабочих, в роте все уважали. Был он строг и справедлив. Часто запросто беседовал с бойцами. Я знал: у комроты есть жена и четырехлетняя дочурка.　

П. И. Шатков

Р. И. Инсафутдинов

На другой день шатковское «всякое может быть» подтвердилось. Над нашим эшелоном появился самолет. Мы заметили на нем кресты. Мнения разделились: одни говорили, что аэроплан санитарный, другие — немецкий. Последние оказались правы. Фашист-авиатор нас не бомбил, так как истратил боезапас на бомбежку шедшего впереди нас эшелона. Из пулемета были ранены четверо красноармейцев. Однако безнаказанно уйти врагу не удалось. Самолет подбили пулеметчики нашего 524-го стрелкового полка.　

После Вологды маршрут наш несколько изменился, и на третий день войны мы уже были на белорусской земле. Теперь каждая станция, полустанок встречали нас в тревоге. Запомнились буквально шеренги женщин, провожавших мужей и сыновей на фронт. Уже после войны мне как-то попались проникновенные строчки Ярослава Смелякова:　

Как верно схвачено! Будто был поэт с нами в одном эшелоне.　

Вражеская авиация довольно основательно бомбила железные дороги Белоруссии. Из-за ремонта путей и восстановления мостов скорость движения нашего эшелона нередко снижалась до 15–20 километров в час.　

Станция Дретунь. Здесь наш полк выгрузился из вагонов. Мы сменили обмундирование, получили патроны, порядочно гранат, сухари, табак, сахар. Отсюда почти каждый из нас послал первую весточку, — для многих она оказалась и последней, — родным и близким. Полетело и мое письмо в Башкирию, где я родился, вырос и до призыва в армию работал заведующим учебной частью семилетней школы в деревне Яирык.　

В Дретуне полк получил задачу на марш. Направление — в сторону Латвии. Марш был стремительный — спешили выйти к старой государственной границе. Шли более суток. Короткий привал через час — и опять в путь. Раньше не верил рассказам бывалых красноармейцев, что можно, дескать, спать и на ходу. Убедился на собственном опыте — можно. И даже видеть обрывки снов.　

Фашистские самолеты несколько раз появлялись над дорогой и пикировали на небольшие мосты, но бомбы падали мимо. Мы успевали рассредоточиться и слушались приказа Шаткова: «Без команды не стрелять!» Зато сколько было радости, когда раздалась эта команда и пулеметно-винтовочным огнем один из трех вражеских самолетов был подбит и рухнул в болото.　

В районе латвийской станции Индра произошло первое боевое столкновение с врагом. Одно из наших подразделений уничтожило небольшой десант фашистов. Понесли и мы потери: 7 красноармейцев были убиты, 9 ранены.　

4 июля из окопов, занятых нашей ротой, услышали шум мотора. Затем он неожиданно стих.　

— Сержант Инсафутдинов, узнайте, в чем там дело! — приказал комвзвода Васильев.　

Я пошел к заболоченному лесу и, осторожно пробираясь между соснами, вскоре обнаружил застрявший на краю болота мотоцикл. Присмотревшись, узнал в водителе старшего сержанта из штаба нашей дивизии, спросил:　

— Ты куда путь держишь?　

— Да к вам, — немножко оробевшим голосом (я появился рядом с ним неожиданно) ответил он. — Везу газеты с выступлением товарища Сталина. Вчера выступал. На, читай.　

Я впился глазами в газету. Прочел речь два раза.　

— Молодец! — горячо сказал я старшему сержанту.　

— Кто? — не понял он.　

— Ты, вот кто. Газета с речью Иосифа Виссарионовича всем ребятам духу прибавит.　

— Так это не я придумал поездку, а комиссар, — смутился старший сержант.　

— Ну, а как там впереди наши другие полки? — поинтересовался я.　

— Дерутся вовсю. Фашист так и прет, так и прет. Отступать придется.　

Конечно, старший сержант не ахти какой стратег, но был он при дивизионном начальстве и знал больше нашего. Я помог ему вытащить коляску из болота, и через несколько минут мы уже находились в расположении нашей обороны. Связной оказался прав. В ночь на 5 июля командир нашего полка полковник Апакидзе получил приказ прикрыть отход частей дивизии, изрядно поредевших в двухдневном бою с превосходящими силами гитлеровцев.　

Он начался в шесть утра 5 июля 1941 года, мой первый бой. Сначала ударили наши пушки. И не враг, а наши роты пошли в атаку. Желание вступить в бой было горячим, ощущение боязни за жизнь, гнездившееся где-то в мыслях, исчезло. Страстно хотелось одного: выстоять, во что бы то ни стало не пропустить фашистов вперед.　

Злой и точный ливень пулеметных очередей, меткие выстрелы красноармейских винтовок охладили пыл врага, и он начал окапываться. Наша 7-я рота лесом довольно близко подошла к немецким окопам. Лейтенант Шатков забрался на высокую ель и долго рассматривал расположение немецкой обороны. Спустившись на землю, приказал:　

— Ползком вправо к опушке леса!　

Теперь нас от гитлеровцев отделяла поросшая редким кустарником поляна. Несколько смельчаков подползли к наспех отрытым окопам на расстояние гранатного броска. Сигнал — и мы обрушили на фашистов яростный огонь с фланга. В окопы полетели гранаты. Гитлеровцы ответили не менее сильным огнем. Но тут с фронта ударили наши 8-я и 9-я роты. Мы начали теснить фашистов. Однако к ним не замедлило подойти сильное подкрепление. Бой пошел с переменным успехом. Но и после того, когда мы и противник отошли на исходные рубежи, над поляной и опушкой леса до полуночи слышалось: «Дзиу-дзиу… тюу… тюу».　

Многих сразили пули в тот день. Наш взвод потерял меньше других—13 человек. А в самом начале боя погиб Шатков. У ног его разорвалась вражеская мина. Болью в сердце отозвалась утрата — любили мы своего командира. Подумалось: как жестока судьба! Принесет почтальон жене и дочурке Шаткова два письма, да еще, быть может, сразу вместе. Одно вызовет радость, надежду. Второе — безутешное горе. А сколько семей в нашей стране получили такие страшные вести в первые недели войны? Не счесть!　

Душное небо полосовали вражеские ракеты на всем нашем пути к белорусскому местечку Кахановичи. Я командовал взводом, заменив раненого младшего лейтенанта Васильева. На привале ко мне подошел комиссар полка Козак.　

— Ну, как, товарищ Инсафутдинов, держимся? — спросил он и, грустно улыбнувшись, добавил: — На турнире в Березняках вы держались отлично.　

— Пока жив, буду драться до последнего, — ответил я.　

— А вы без пока. Нам еще много горя хлебнуть придется. Вы коммунист, — значит, в ответе и за товарищей. Надеюсь на вас. После боя наведаюсь в вашу роту. Держитесь, сержант, держитесь. Вот-вот подоспеет подмога к нам. Выстоим.　

Вряд ли наш комиссар, умный человек, кадровый военный, надеялся на то, что положение спасет подход свежих частей Красной Армии. Но в это верили почти все мои товарищи по оружию. И комиссар не имел права разубеждать нас. Приятно было напоминание о шахматном турнире, в котором мне довелось неплохо сыграть, но почему-то эти мирные добрые дни, заполненные учебой, показались далекими-далекими.　

В тот день я видел и комиссара полка, и командира полковника Апакидзе в последний раз. Богатырского телосложения, стройный, подвижный, улыбчивый, комполка был в то утро задумчивым, но приказания отдавал спокойным голосом и, как всегда, строго спрашивал с командиров подразделений за нерасторопность в подготовке к предстоящему бою.　

Для нашей роты местом, где он начался, стало огромное клеверное поле, примыкавшее к опушке леса. За полчаса до начала артиллерийской подготовки я с двумя бойцами, замаскировав каски клевером, подполз к большому валуну. Нам было хорошо видно, как гитлеровцы роют окопы. Просматривался хутор, где, по-видимому, располагался какой-то штаб. Через связного я сообщил командованию его координаты.　

Артподготовка длилась недолго. Первые же снаряды наших орудий накрыли хутор. Восстановить подробно картину последнего смертного боя нашего полка сейчас трудно, да, пожалуй, и тогда никто из его участников, кроме командования, не смог бы ее правильно обрисовать. Танки врага обходили нас с флангов. Фашистские автоматчики шли напролом. Их было много. Но мы несколько раз бросались в контратаки. Одна из них завершилась бегством гитлеровцев. Вслед им гремело:　

— Гранаты к бою!　

— Ура!　

— Вперед, ребята!　

Бежавший рядом со мной красноармеец кричал:　

— Драпаете, гады! Драпайте до Берлина.　

Яростно дрался наш батальон. Мне кажутся сомнительными рассуждения некоторых людей о поспешном отходе частей Красной Армии от границы в первые дни войны. Да, мы отходили, но цеплялись за каждую высоту, за каждый выгодный рубеж.　

Уже после войны в одном из научных трактатов я прочел выдержку из «Биржевой берлинской газеты». Подводя итоги первого года войны на Восточном фронте, газета писала:　

Врали биржевые борзописцы! Не в дни фашистского нашествия родился советский «человек с ружьем». Дата его рождения — огненный октябрь 1917 года. И мир, в котором он жил и который защищал до последнего дыхания, был не выдуманным миром. Мы сражались не просто за землю отцов. Мы отстаивали свою родную Советскую власть и реальный, созданный нашим народом, мир. И дело наше было правым.