Неотступная память

ВЕРНЫЕ СЕРДЦА

Поселок Нища и река того же наименования прочно вошли в летопись борьбы белорусских и калининских партизан. На берегах Нищи народные мстители не раз отбивались от карателей, а в прибрежных деревнях находили и стол и дом, пополняли свои ряды.　

Поселок небольшой, — у нас в Башкирии есть деревни большие и по населению, и по количеству дворов, — располагался неподалеку от тех мест, где мы обосновались под видом родственников в крестьянских семьях. В Нище была средняя школа. Я не знал и не знаю, кто преподавал в ней, но и тогда, и теперь мог бы сказать учителям: «Гордитесь своими питомцами!» Старшеклассники Нищанской школы первыми показали пример того, что надлежит делать в тот трудный час, когда, по словам песни-гимна, «враг захочет нас сломить».　

По себежской и идрицкой земле еще катились бронетранспортеры и мотоциклы фронтовых частей вермахта, еще многие жители, оглушенные первыми расстрелами, виселицами, грабежами, не пришли в себя, когда девятиклассницы Ира Комарова и Надя Федорова взяли в руки пилу и пошли ночью пилить сваи моста, по которому шла на восток военная техника оккупантов. Ира, Надя, десятиклассница Валя Дождева создали осенью сорок первого года подпольную комсомольскую организацию. Позже они стали первыми девушками-партизанками на Осынщине. Мне довелось быть свидетелем их мужественного поведения в бою, бескорыстной дружбы в походах и на отдыхе. И о них особое слово.　

Ира Комарова родилась с деревне Полейковичи (Осынский сельсовет Себежского района), что в трех километрах от Нищи, в семье колхозников-льноводов. Когда началась война, ей шел семнадцатый год. Скромная, застенчивая школьница с косичками показала характер уже при первой встрече с фашистами. Ира с подругами стояла у клуба, а по улицам и по дворам носились гогочущие солдаты с кудахтавшими курами. Один из гитлеровцев, показывая руками, что кур надо ощипать, крикнул девушкам:　

— Ком арбайт!　

Школьницы застыли в молчании.　

— Ком арбайт! Шнель! Шнель! — заорал солдат и взмахнул автоматом.　

— Не пойду! — подчеркнуто громко ответила Ира, стоявшая ближе всех к фашисту.　

— Капут! — Гитлеровец бросил курицу и шагнул к Комаровой.　

Очевидно, трагически окончилась бы для Иры эта встреча, по неожиданно рядом на улице раздались выстрелы. Солдат бросился к машине.　

Надя Федорова из деревни Слобода была секретарем комсомольской организации школы. Отличница, выше среднего роста, стройная, с синими лучистыми глазами, по-детски пухленькими губами, Надя, как рассказывали ее подруги, в школьных постановках играла роли веселых девочек-проказниц. Но надо было видеть, как хмурились ее черные брови, когда сталкивалась она с несправедливостью, ложью. Соученики любили ее за прямоту и принципиальность суждений, за умение быть душой незатейливого школьного веселья. «Ненаглядной» называла Надю ее лучшая подруга Ира.　

И. Н. Комарова (Гвоздева)　

Надежда Федорова　

В первые недели оккупации на глазах жителей Нищи Федорова совершила то, что иначе, как подвигом не назовешь. Днем Надя пришла в опустевшую школу и вынесла из библиотеки книги Владимира Ильича Ленина. Один из фашистских холуев — появилась в поселке уже и такая нечисть — подбежал к девушке и приказал бросить в канаву драгоценную ношу.　

— И не подумаю, — спокойно ответила Федорова.　

— Пойду доложу гер коменданту, он тебе быстро собачий поводок определит на удавку, — пригрозил предатель.　

Надя обернулась и насмешливо ответила:

— Ну что ж, беги к своему геру. А я ему скажу, чтоспрятать книги меня подбила ваша светлость. Глядишь, нависелице вместе болтаться будем.　

Доносчик, икнув, отстал от Федоровой. Кто-то крестьян, стоявших у дороги, восторженно воскликнул　

— Ой и молодец девка!　

Страшна, опасна лихая беда. Но не менее опасен страх, порождаемый ею. Комсомольский вожак Нищанской школы понимала, сколь важно преодолеть его. И здесь самым убедительным мог быть только личный пример. Этим и руководствовалась Федорова на протяжении всей своей короткой жизни. Не изменила она этому принципу и тогда, когда попала в руки врага. Но об этом позже.　

Валя Дождева росла в деревне Улитино в семье участника гражданской войны, коммуниста. Училась отлично. Увлекалась литературой. Помнится, весь наш отряд слушал, как Валентина прекрасно, прямо артистически, наизусть читала пушкинских «Цыган». В семье Дождевых незадолго до войны случилось горе. По клеветническому навету Дмитрий Иванович был арестован; позже, еще при жизни, его реабилитировали. Валя не поставила арест отца в вину Советской власти и на защиту ее встала незамедлительно, как только прозвучал сигнал тревоги.　

Начало нашей дружбы с нищанскими подпольщиками относится к первым числам ноября, когда в Богомолове неожиданно появился сын Марии Николаевны Моисеенко — Сергей. Первое знакомство с ним было кратковременным. В избе Мелиховых, куда пришел он на другой день, были посторонние. Наш разговор ограничился двумя-тремя фразами.　

— Где служить довелось? — спросил я.　

— В артполку. Под Кишиневом начал воевать. Был в плену несколько дней. Бежал, — ответил он и пристально посмотрел на меня.　

С. Б. Моисеенко　

В. Д. Дождева (Серкова)

Вскоре после его ухода ко мне зашла Женя Мелихова, горячо говорила:　

— Александр Иванович (Разитдином меня мои новые друзья старались не называть), Сергея Моисеенко я хорошо знаю. Ручаюсь за него. Я ему и про вас, и про наши пока еще малые дела рассказала. Сергей смелый, находчивый, до службы в армии в наших краях самым авторитетным парнем был. Вот посмотрите, он минуты без дела сидеть не будет. И завтра придет к вам.　

— Хорошо, Женя, буду ждать.　

Моя хозяйка — бабушка Хаврония — еще спала, когда ранним утром 4 ноября раздался негромкий стук в дверь. Я открыл. Моисеенко, запорошенный снегом, с доброй улыбкой на лице, переступил порог. И сразу, не сказав даже «здравствуйте», спросил:

— Саша, тебе Женя что-либо говорила?　

— Да, — ответил я.　

Мы обнялись. Сергей горячо зашептал:　

— Мы еще повоюем, друг. Создадим партизанский отряд, а потом к своим частям присоединимся.　

В комнату вошла хозяйка со словами:　

— Слышу, пришоу кто-то. Подумала: як недобрый человек? А это Серега пришоу.　

— Я, бабушка Хаврония. Доброго здравия вам, — поклонился старухе Сергей.　

Вскоре на столе дымилась картошка. Во время завтрака Моисеенко предложил:　

— Поедем, Саша, в лес. Дровец заготовим твоей хозяйке и поговорим. На дворе хорошо: зима, первый снег — совсем по Пушкину.　

— А в лесу на неведомых дорожках следы невиданных зверей, — поддержал я стихами разговор.　

— Зверей… — задумчиво повторил Сергей и, помрачнев, добавил: — Повидал вчера не в лесу, а в просторной избе зверюгу, — Зуй собрание проводил в нашей деревне. Плеткой махал, грозился вытрясти из крестьянских душ все советское. Как попка твердил: «Какая власть — такая масть». В общем, смердил подлостью из всех пор.　

— Наслышаны и мы про этого предателя, — отозвался я.　

Лес встретил нас тишиной. Под порывами легкого ветра певуче покачивались сосны. Небо чистое, не зимнее. Хорошо работалось. Поговорили мы о многом. Больше не о войне, не о сегодняшнем дне. Вдруг Сергей неожиданно спросил:　

— Ты ведь учитель, Саша? Историю знаешь, конечно, лучше меня. Скажи: правда, что твои соплеменники помогали Пугачеву?　

— Правда, — ответил я и не без гордости добавил, что ближайшим и верным помощником у Пугачева был башкир Салават Юлаев.　

— Слышал про него, но не знал, что он твой земляк. А судьба его?　

— По цареву указу получил 175 ударов кнутом, вырвали ноздри, заклеймили каленым железом. Умер в тюрьме, только не знаю в какой.　

Еще неожиданный вопрос:　

— Уфа ваша — древний, красивый город?　

— И древний. Как крепость известна с 1574 года. И красивый. Много зелени, воды. Стоит при впадении речки Сутолоки в реку Белую.　

— Как и мой Ленинград, — отозвался Моисеенко.　

— Почему твой?　

— Родился я на берегах Невы в дни свержения самодержавия, — Сергей бросил топор, снял варежки и начал загибать пальцы на левой руке. — Учился в Ленинграде при рабфаке в тридцатом году. Работал немного автослесарем. Разве мало? Слов нет, много хороших городов на нашей земле, но Ленинград неповторим. А люди, Саша, все кремневой породы. Пока пробирался сюда, сколько раз слышал: «Фашист на берегах Невы. Черт ее знает, эту военную судьбину, может и доберутся гитлеровцы до Невы, но в город не вступят. Не бывать этому!»　

Я невольно залюбовался своим новым товарищем. Было в его ладной, крепкой фигуре, в красивом раскрасневшемся лице что-то от сказочно-богатырского, а горячая речь полнилась чертами русского характера — верой, надеждой, любовью.　

На лес уже опускался вечер, когда мы вернулись в деревню. Вскоре пришли Кичасовы и Корякин. Я познакомил их с Моисеенко. В общих чертах договорились о создании партизанского отряда. Сергей пообещал в ближайшее воскресенье побывать на Осынщине, связать нас со своими довоенными знакомыми в Нище.　

Ребята ушли. Наступила ночь. Первая приятная для меня ночь со дня выгрузки нашего полка в прифронтовой зоне. Я не сразу уснул, но спал крепко, без тревожных раздумий и кошмарных сновидений. Желаемое свершилось: создано ядро партизанского отряда, есть энергичный, смелый, идейно убежденный командир. Что им станет старый комсомолец сержант Сергей Моисеенко, я не сомневался.