Неотступная память

НАС ОСТАЛОСЬ ЧЕТВЕРО

После боя у клеверного поля наш батальон двое суток продолжал пробиваться на восток. Фашисты теснили его к болотам. Нас оставалось все меньше и меньше. Иссякал боезапас. Вскоре патронов оказалось лишь по десятку на бойца. Мы разбились на небольшие группы. Я попал в группу, где были мои товарищи по полковой школе — пулеметчики сержанты Кичасовы, два брата — Николай и Борис.　

Ночью нашей группе удалось оторваться от гитлеровцев, прочесывавших лес вблизи грунтовой дороги. На рассвете нового дня — было это 13 или 14 июля — мы остановились в заболоченном лесу. Чувствовался голод. Борис Кичасов предложил мне:　

— Давай, Разитдин, рискнем — заглянем в деревню. Пофуражируем малость да и разведаем, нет ли наших поблизости.

Я согласился. Отправились втроем. На всякий случай оставили наблюдателей на высоких деревьях, а сами — Борис, Николай и я поползли к баньке, приютившейся в конце огорода у одиноком березы. Впереди по всему небосклону растекалось широкое зарево. Изредка слышалась приглушенная канонада.　

— Наши еще где-то держатся, — прошептал Борис, — а в деревушке подозрительно тихо.　

— Рано еще. Да и напуганы люди до смерти, — резонно ответил Николай. — Понаблюдаем немного, а потом и наведаемся в крайнюю хату.　

В это время у плетня показался подросток лет тринадцати-четырнадцати. Я окликнул его. Он боязливо подошел к нам, но, увидев красноармейскую форму, улыбнулся и почти по-взрослому сказал:　

— Слухаю вас. Что треба сделать?　

— В деревне немцы есть? — спросил Борис.　

— Фашисты? — переспросил подросток.　

— Вот-вот, фашисты, именно они, — уточнил Николай.　

От паренька мы получили исчерпывающую информацию: в деревне гитлеровцев больше сотни, с мотоциклами. Спят по хатам, охрану не выставляли. В соседнем селе — штаб, на шоссе патрули. На холмах в засаде автоматчики— охотятся за одиночками и группами бойцов Красной Армии, оставшимися в тылу фашистских войск.　

— Вот бы напасть на них! — мечтательно заключил свой сбивчивый, но толковый рассказ подросток.　

— Маловато нас, а главное, патронов с гулькин нос, — ответил Николай. — Но ты, дружок, знай: свое мы еще вернем. А сейчас помоги нам: третьи сутки не ели.　

Через несколько минут мы стали обладателями двух буханок ржаного хлеба и ведерка кислого молока. Я обнял и поцеловал нашего смелого помощника.　

Б. А. Кичасов

Н. А. Кичасов

Более суток мы провели в заболоченном лесу. Трижды пытались перейти большак и углубиться в большой лес, но безуспешно. Во время третьей попытки гитлеровцы загнали нас автоматным огнем в болото. С братьями Кичасовыми я укрылся за большим выворотнем. Стрелять по врагу было нечем.　

— Положение аховое, хуже не придумаешь, — прервал молчание Борис, когда стихли немецкие голоса у края болота.　

— Хуже губернаторского, — отозвался шуткой Николай.　

Мне, конечно, в тот критический момент повезло — рядом были настоящие товарищи. Обоих Кичасовых отличали большая жизнерадостность и преданность воинскому долгу. Русоволосые, стройные, всегда подтянутые ловкие в любом деле, они своим внешним видом походили на кадровых военных, хотя, как и я, были сельскими учителями. Дружелюбные, всегда готовые помочь неопытному бойцу, частенько по-доброму иронически настроенные, братья пользовались в полку уважением товарищей по оружию и командиров. В первые же дни войны открылись и другие черты их характеров: исключительная выносливость на марше и завидное спокойствие в бою. Отражая атаки противника, они разили гитлеровцев из пулеметов, подпуская их на верный выстрел.　

Спокойствие и юмор не покинули Кичасовых и в те несколько суток, что мы провели на болоте. Припоминается один наш разговор. Во рту ни маковой росинки, и вдруг Николай спрашивает:　

— Разитдин! Ты когда-нибудь ел соленые огурцы с медом?　

— Нет, — отвечаю в сердцах.　

— А зря, — продолжает, посмеиваясь, Николай. — Ты вот послушай, как готовится эта вкуснятина у нас на Алтае…　

Волей-неволей слушаем его рассказ, и на душе как-то легче становится. Вспомнились домашние соления, и в желудке уже не так сосет. Как бы в отместку, говорю:　

— Закурить бы.　

Николаи вздрагивает и горячо шепчет:　

— За одну затяжку…　

— Что сделал бы? — перебиваю его.　

— Гопака украинского сплясал бы на болотных кочках.　

— Ладно уж, покурим сидя на корточках, без кичасовского гопака.　

Оба Кичасовых смотрят на щепотку махорки в моей руке как зачарованные. Мы поочередно затягиваемся. Кружится голова.　

— Так дальше нельзя, — говорит Борис. — Стемнеет— поползем к дороге. Я заприметил, как пробраться в ржаное поле.　

Мы так и поступили. Рожь была еще неспелой, но утолить голод можно было. Лежали в хлебном поле настороженно. Когда позади нас стебли колыхнулись, мы с Борисом взяли в руки штыки, Николай — гранату. Но тут раздался голос:　

— Ребята, я свой, из пятьсот двадцать четвертого, — Степан Корякин.　

Ночь стала глуше, и вскоре нам удалось перейти на другую сторону большака, усиленно патрулировавшегося вражескими мотоциклистами. Мы вышли к небольшому озеру, а затем нырнули под кроны могучих елей. Километров пять молча прошагали по лесной дороге.　

— Смотрите, ребята! — неожиданно воскликнул наш новый товарищ, показывая на что-то черневшее на небольшой поляне слева.　

— Телеги, — определил Николай.　

Да, это были кем-то брошенные телеги. Мы кинулись к ним и, к общей радости, на одной из них обнаружили крупу, соль и немного сухарей.　

— Живем, братцы! — не удержался от восхищения Борис.　

В ответ прозвучала насмешливая реплика Николая:　

— Тише кричи: бояре на печи!　

Николай был прав: только осторожность могла нас спасти. Все окрест занимали враги. Следовало решить, что предпринимать дальше. И этот вопрос задал старший из нас по возрасту — Степан Корякин. Он же предложил:　

— Инсафутдинов — человек партийный, ему первое слово.

— Хорошо, — согласился я и вынул из кармана газету с речью товарища Сталина от 3 июля. — Давайте прочитаем еще раз, что требует партия от воинов Красной Армии.　

Прочли. Немного поспорили.　

— Яснее ясного: продолжать борьбу с врагом в любых условиях, — высказал свое мнение Корякин.　

— Да. Но как? Партизанить? А поймут ли нас? — засомневался Борис Кичасов.　

— Пробираться к своим. Перейти линию фронта, — настаивал Николай.　

Сошлись на моем предложении: в ближайшие дни попытаться примкнуть к какому-либо подразделению наших войск, находившемуся в тылу врага, а не получится — связаться с местными активистами и партизанить.　

Пока подкреплялись и спорили, забрезжил рассвет. Облитые зарей облака дымно краснели. По-прежнему на востоке изредка ухали орудия. После решения главного вопроса на душе стало не так тревожно. Я присмотрелся к нашему новому товарищу. Среднего роста, коренаст, русоволос, с голубыми немигающими глазами. Корякин охотно рассказал о себе: уралец, по профессии лесник, по призванию охотник — «медведей бивал». Был взят повторно в армию в мае, на переподготовку. Служил в артиллерии. Дома жена и трое детей.　

— Ну а теперь вы — моя семья, — добродушно улыбаясь, закончил свое повествование Степан и предложил: — Пора в путь.　

Этот путь продолжался еще несколько дней. Мы шли по белорусской земле в направлении к городу Невелю. Когда выходили на проселки или большак, видели поваленные деревья поперек дороги. Радовались: завалы — дело красноармейских рук, вот-вот догоним своих. Но догнать не смогли: мешали вражеские патрули и засады, то и дело приходилось таиться в густом ельнике или на болотах, да и ослабели порядком.　

Никогда не изгладится из памяти доброта и ласка жителей деревень, в которые мы заходили, услышав предварительно слова: «У нашей вески немцев нема». И чем лучше нас привечали, тем сильнее охватывало меня чувство виноватости. Поделился своими мыслями с товарищами. Кичасовы в один голос сказали:　

— И у нас на сердце муторно.　

— Пора оседать, — резюмировал Корякин. — Давайте вернемся в Предково и начнем сколачивать партизанскую группу.　

В деревне Предково мы были накануне. Деревня невелика — десяток домов, не больше. Осесть всей нашей четверке тут было трудно, но уж больно всем она приглянулась радушным приемом. Мне в особенности: подходишь к ней, будто к родному Яирыку, — издали видишь только крайние строения, те же соломенные крыши. Лес подступал к околицам Предкова — обстоятельство немаловажное.　

В деревне мы познакомились с молодой учительницей Евгенией Мелиховой. Перед войной она окончила педагогический техникум, жила у отца Михаила Акимовича. Девушка сразу открыто повела с нами разговор об оккупантах и огорошила вопросом:　

— Мальцы, а вы читали речь Сталина?　

— Приходилось слышать про нее, — ответил Корякин.　

— Так там прямо сказано: раз остался в тылу фашистов, становись партизаном.　

— Ну, не совсем так, Женя, — улыбнулся я. — Ведь нет партизан в вашем Предкове.　

— Будут! — отрезала Мелихова. — Да вы, мальцы, не верите мне, что ли? Як же так? Я комсомолка. Вот документ. — Девушка вынула из кофточки завернутый в чистую тряпицу комсомольский билет и протянула мне. — Он всегда со мной.　

— А может, следовало его припрятать? Мало ли до греха, — засомневался Корякин.　

И мы вернулись в Предково. Вернулись с твердым намерением быть до конца верными военной присяге, продолжать борьбу с ненавистным врагом в новых условиях и пока неведомыми для нас методами партизанской войны.　

Женя встретило нас радостно, пригласила:　

— Заходите до дому, мальцы. Хорошо, что вернулись.