Неотступная память

МЫ — БОЕВАЯ ЕДИНИЦА

Сергей вернулся из Осынщины на третьи сутки. Вернулся довольный. Поначалу он там откровенно переговорил с Надей Федоровой и Ирой Комаровой, а на другой день — с целой группой нищанских старшеклассников.　

— Ребята смелые, — рассказывал мне Сергей. — Среди них один шустрый ленинградский паренек — Павлик Суворов. Жил на Моховой, есть такая улица в Ленинграде, вблизи цирка. Окончил девять классов. Приехал к родным на каникулы. Да и застрял. С Николаем Бабановым они номер откололи — любо-дорого смотреть. Нашлись в Улитине два дерьмовых мужика. Спровоцировали они кое-кого в пьяном угаре растаскивать колхозное имущество. Только к сараям подступились — пули свистеть начали. То Николай с Павлом из-за укрытия пальбу открыли. Пьянчужки, конечно, деру дали, а с одним даже медвежья болезнь приключилась.　

Моисеенко был моложе меня и Корякина, но его умению расположить к себе собеседника можно было позавидовать. Он еще в годы отрочества отличался добротой к младшим и к старшим. Его сестра Екатерина Борисовна Ананьева в одном из первых послевоенных писем ко мне рассказывала:　

Сергей был и главным автором листовки, которую мы после его возвращения из Осынщины решили сочинить. Жаль, не сохранился этот документ. Была приятна его оценка старшим Власовым. «Взрывной бумагой» назвал листовку Андрей Лукич. Мы переписали листовку в нескольких экземплярах и пустили ее по рукам в Предкове и Богомолове. Повезло нам тогда — на другой день Николай Кичасов нашел в поле листовку, сброшенную с советского самолета. В ней сообщалось о параде в Москве 7 ноября. Вот было радости! Заработала вовсю наша «рукописная типография». Десятки листовок вестниками правды полетели по крестьянским избам. То была первая крупная акция нашего еще официально не существующего партизанского отряда.　

16 и 18 ноября 1941 года были проведены два нелегальных собрания, оформивших его организацию. Первое состоялось в Предкове, второе в бане деревни Слобода, где жила Надя Федорова. На первом присутствовали Моисеенко, Кичасовы, Корякин, Мелиховы, Петр Власов, Илья Михайлов и я. Разгфовор начал Сергей словами:　

— Товарищи, мы собрались сегодня для того, чтобы договориться о совместной вооруженной борьбе с заклятым врагом — фашистами. Мы должны, мы обязаны стать партизанами…　

О многом мы тогда переговорили, сидя в темной комнате у печурки, где весело потрескивали сухие дрова. Решили выкопать землянку в Богомоловском лесу, поручить Степану Корякину сделать несколько пар лыж, попытаться установить связь с патриотами в Себеже и Идрице через ребят, которые там учились, оружие хранить в Богомолове на чердаке бани Моисеенко. Командиром отряда я предложил выбрать Моисеенко. Как-то само собой получилось, что меня все посчитали комиссаром. Вечер давно уже перешел в ночь, когда Сергей запел:　

— Дан приказ ему на запад…　

У него был не сильный, но приятный голос. Все подхватили песню. А потом Женя Мелихова принесла гитару и под ее аккомпанемент спела песню «Вот мчится тройка почтовая…». Расходились возбужденные, радостные.　

О собрании в Слободе в одном из своих писем ко мне вспоминает Ирина Николаевна Комарова (ныне Гвоздева), проживающая в послевоенные годы в Минске.　

Не дремали и враги. Тайная полевая полиция ГФП арестовала Андрея Лукича Власова. Ее следователи на допросах пытались выведать у него связь себежских коммунистов, возглавляемых чекистом Виноградовым и первым секретарем райкома партии Кривоносовым. Группа эта действовала в Себежском и Идрицком районах всю осень сорок первого года. Думается, что Андрей Лукич был связан с райкомовцами и далеко не все рассказал нам при первых встречах, что вполне объяснимо условиями жесткой конспирации.　

Пелагее Максимовне удалось подкупить охранников в Себежской тюрьме. Ей разрешили повидать мужа. Был он весь синий от побоев, при прощании успел сказать: — Измордовали меня, но не сломили. Спасибо, жена, за все. Пусть сыновья помнят отца…　

Через несколько дней Власова расстреляли.　

9 декабря был арестован и доставлен в Себежскую комендатуру Моисеенко. Прямых улик против него у агентов ГФП не имелось. Он не отрицал свою принадлежность к армии, но утаил побег из плена. Упрямо твердил на допросах, что убедился в силе немецкой армии и пришел в Богомолово жить с матерью, помогать ей в хозяйстве, оружия у него нет. Это чей-то наговор. Так он мне рассказывал, вернувшись домой. Сильно избив нашего командира плетями и рукоятками револьверов, фашисты на седьмой день выпустили его из тюрьмы.　

Декабрь в тех краях, как и в Белоруссии, зовут снежным. В сорок первом году он оправдывал свое название полностью. Но снег не помешал нам во время поездок в лес за дровами вырыть добротную землянку человек на пятнадцать. На высокой сосне оборудовали наблюдательный пункт. Степан Корякин выполнил поручение— сделал две пары лыж. К тому времени в деревнях все лыжи по приказу себежской комендатуры были изъяты. Место для базирования мы выбрали в трех километрах от ближайшего жилья.　

Январь 1942 года начался студеными ночами, ясными днями. В один из них Корякии, Моисеенко и я проложили в лес первую партизанскую лыжню. Через сутки к нам присоединились Николай и Борис Кичасовы. Лес встретил нас настороженным спокойствием и морозом в тридцать градусов. Пригодилась нам тогда армейская закалка.　

Поговорка гласит: «Первый блин комом». Так получилось и у нас с первым партизанским обедом. Снимая ведро с супом с таганка, Корякин обжег руку и опрокинул его содержимое на землю. Мы опешили от неожиданности, а Степан начал ругать и пинать ногой таганок так яростно, что вскоре землянка огласилась веселым смехом:　

— Так его, так его, негодника! — подтрунивал Николай.　

— С ведром не справился, а говорил, что на медведя хаживал, — вторил брату Борис.　

Наша пятерка составила ядро небольшой дружной партизанской семьи. К нам присоединились Володя Силявский — восемнадцатилетний смелый парень из деревни Мошеное, его ровесник Илья Михайлов из Долосц, идрицкий комсомолец Степан Киселев, высокого роста весельчак, и другие ребята.　

Делая первые партизанские шаги, мы учитывали, что у населения нет даже скудной правдивой информации о положении на фронте и в стране. Враг крушил и уничтожал все на своем пути, сеял душевное смятение на захваченной территории, вызывал к жизни предательство. И пусть немногие стали холуями оккупантов, но все же были такие, и с этим следовало считаться.　

В первые месяцы оккупации фашисты нечасто отправляли своих фуражиров в глухие лесные места, представители комендатур и солдаты охранных войск бывали в них наездами. Это позволяло Зую и его помощникам Перцу Бирюкову, Варлашке Панкратьеву, которого, несмотря на прожитые полсотни лет, никто не называл и раньше по имени-отчеству, показывать себя властью больше, чем они на самом деле были.　

— Нужно сбить спесь с фашистских прихвостней, а наиболее усердных отправить к праотцам, — предложил Моисеенко, рассказывая о том — он уже сходил дважды в разведку, — как избил Зуй старшего Мелихова.　

— Правильно. Давно пора, — подтвердил Степан Корякин. — Лукича не без их участия и подсказки взяли.　

Я согласился с их мнением.　

Ночью трое партизан незаметно приблизились к дому Зуя в Ильине. Его дружки где-то пьянствовали. Сергей осторожно постучал в дверь.　

— Кого черт несет? — заворчал Зуй.　

— Открывай. Свои.　

В сенях показался Зуй, прохрипел:　

— Кто свои?　

— Сергей Моисеенко.　

Метнулся староста на кухню, бросился за печь. На Сергея налетел бывший в хате полицаи. Сергей сбил его с ног и выстрелил два раза по Зую. Во дворе уже хлопотали Борис и Степан: запрягли лошадь старосты и погрузили в сани несколько пар лыж, отобранных у населения, продовольствие. Пучок зажженной соломы полетел через открытую дверь в сени…　

И все же фашистский холуй тогда остался жив. Однако наш налет на его «резиденцию» произвел сильное впечатление на население Долосчанской волости. Гитлеровцы положили Зуя в военный госпиталь, а против нас послали отряд карателей. Я заметил их, обозревая местность в бинокль — его нам дал Георгий Лукич Власов, брат расстрелянного Андрея Лукича. Вел фашистов Варлашка.　

— Жаль, маловато нас, а то можно было бы встретить огоньком непрошеных гостей, — недовольно пробурчал Сергей.　

Фашистов было до сотни, а нас горсть. Силы явно неравные. Я предложил отойти в глубь леса.　

— А предупреждение следует оставить, — сказал Николай Кичасов и крупно написал на снегу: «Кто за нами охотится, тому не жить».　

Ночевали мы в тот раз под открытым небом, на еловых ветках, окружив себя кострами. Мороз стоял такой, что даже кора на деревьях лопалась. Утром, сделав разведку, вернулись к своей землянке. Каратели немного разрушили ее, в хворосте спрятали гранаты, шнуры от которых привязали к прутьям — тронь их, и взрыв неминуем. Борис Кичасов поколдовал над «минами» карателей, и они перешли к нам на службу.　

Теперь мы стали чаще совершать рейды по деревням, где жили старосты. Отбирали оружие, уничтожали списки молодежи, предназначенной для отправки в Германию, налоговые бумаги. Сделали налет и на волостное управление Зуя. В руки к нам попался Варлашка. Выволок его Володя Селявский из-под груды кож.　

— Что же ты, гад паршивый, прочитал нашу записку на снегу, а за ум не взялся? насмешливо спросил Володя.　

— Да я уж, господа-товарищи…　

Хлопнул выстрел.　

— Царство небесное холую фашистскому.　

— Ты что, шутишь? — не понял я.　

— Какие шутки? На том свете я всякой человекоподобной мрази, что в услужении у Гитлера, зла не желаю. А на этом… — Селявский сжал винтовку обеими руками. — Кровь за кровь, смерть за смерть!　

Зуй не выдержал — удрал в Себеж[1].　

Вспоминается один такой дерзкий рейд почти к самой Идрице. Втроем на санях мы вечером подъехали к бывшему клубу, из которого доносилась музыка.　

— Белорусская полька, — определил Моисеенко. — На хромке гармонист наяривает.　

— Чего гуляют-то? — недоуменно спросил я.　

— Наверно, полицаи сретенье отмечают, — высказал догадку Володя Селявский. — Им бы только предлог был.　

— Что за сретенье?　

— Есть такой праздник религиозный, да и в народе　

поверье существует: раз середина февраля, значит,　

солнце на лето, зима на мороз. Борются меж собой.　

— Молодец, Володя, все разъяснил, — весело проговорил Моисеенко. — Вот мы сейчас свое сретенье устроим.　

Остановив сани вблизи дверей, Сергей приказал стоявшим у входа подросткам:　

— А ну, мальцы, мигом сыщите самого главного начальника. Пусть выйдет.　

Через минуту на крыльце показался щеголевато одетый молодой мужчина. Недовольно спросил:　

— Кому я здесь понадобился?　

— Мне, — сердито ответил Сергей, — я от шефа полиции. Приказано узнать, отчего вы тут с партизанами цацкаетесь да их помощников покрываете.　

— Тут явное недоразумение. Я секретарь волостной управы. Проедем ко мне, и я покажу вам списки подозреваемых.　

— А далеко ехать?　

— Совсем близко. — И уже, садясь в санки, фашистский ставленник горделиво похвастался — Сам-то я не местный, из Польши, но многих знаю. В комендатуре подтвердят: лично доставил туда десять раненых красноармейцев.　

— Ах ты… — поднялся Селявский.　

— Молодец какой! — не дал договорить ему Сергей. — Поехали.　

В тог приезд мы взяли семь винтовок, полтысячи патронов и уничтожили вместе с его составителем донос в фельдкомендатуру на пятьдесят советских патриотов.　

Совершая переходы от деревни к деревне, мы всячески разоблачали фашистскую ложь. Сочиняли листовки, распространяли сброшенные с наших самолетов. Особенно много радости доставила нам листовка на немецком языке. Наше командование сообщало солдатам вермахта, расквартированным в белорусских селах и себежских деревнях, о разгроме их армий под Москвой. Мы с помощью нищанских подпольщиков перевели текст, переписали его десятки раз и распространили в деревнях Малееве, Богомолове, Долосцах, Жиглине, Осыне, Ярыгове и в белорусском местечке Юховичи.　

Друзей у нас становилось все больше. Никогда не изгладится из памяти разговор в Долосцах с 80-летней матерью Ивана Пузыни, семья которого была в этой деревне нашей главной опорой. Старуха долго расспрашивала меня про моих близких, про дела на фронте, а потом посетовала:　

— Корю себя, старую, — сил не стало. А то сгодилась бы для вас, трохи помогла б. Кругом горе, а оно, что море, — не переплыть, не вылакать. Вот и остается старой молиться за вас. И молю бога и утром, и в ночь, чтобы скорее пришли войска наши красные.　

Как-то остановились мы — Сергей, я и Степан Киселев в одной лесной деревушке, зашли в крайнюю хату обогреться. У хозяина был мальчик лет семи. Увидел нас и говорит:　

— А я знаю, дяденьки, кто вы.　

— Кто? — спросил Киселев.　

— Сергеевские ребята.　

— А кто они такие? — включился в разговор Моисеенко.　

— Наши. Советские, — по-взрослому ответил мальчуган.　

Сергей смутился и, увидев на столе бумагу с рисунком, поинтересовался:　

— А что тут у тебя нарисовано? Красный самолет сбивает фашиста.　

Мы все засмеялись, а наш юный собеседник недовольно надулся. Хозяйка сварила нам картофель, поставила на стол кислое молоко со словами:　

— Чем богаты, тем и рады.　

Перекусив, мы поблагодарили хозяйку, а я поцеловал мальчонку, так непосредственно и точно оценившего наши первые партизанские шаги. «Сергеевские ребята»— это имя прочно укрепилось за нами в первую военную зиму.　

Себежская хозкомендатура гитлеровцев отбирала у населения Осынщины молочные продукты. В одной из деревень оккупантам удалось наладить работу довольно мощного маслозавода.　

— Доколе фрицы будут осынскую сметану жрать? — задал однажды вопрос наш командир.　

— Дотоле, пока мы позволять будем, — ответствовал за всех Степан Корякин.　

Судьба предприятия была решена. Следующей ночью мы хозяйничали на заводе: двадцать слитков масла по 10 килограммов каждый погрузили на сани, аппаратуру разбили, здание подожгли. Желающих тушить пожар ненашлось. Неожиданными ночными налетами в начале марта вывели из строя еще два маслозавода. На некоторых дорогах установили свои незримые контрольно-пропускные пункты — перехватывали подводы, которые везли оккупационным властям хлеб, мясо, сено. Крестьянам-возчикам выдавали расписки об изъятии продовольствия. Охрану, если таковая была, уничтожали.　

Злобствуя, фашисты учинили расправу над матерью нашего командира. Мария Николаевна по совету Сергея сразу же после нашего ухода в лес покинула Богомолово с целью укрыться у родственников в дальних деревнях. По дороге ее застала метель, и она зашла в Улитино обогреться в дом к бывшему начальнику почты. Он до войны в активистах значился, но выдал ее врагам. Так Моисеенко с арестованными тогда же коммунистом Василием Кругляковым и одним красноармейцем попала в Идрицу, а через неделю в Себежскую тюрьму.　

Первое время допрашивали ее ежедневно. Почернела от побоев мужественная ленинградка, но держалась достойно. Вряд ли она знала башкирскую пословицу: «Если даже рот полон крови, перед врагом не плюй», но поступала именно так.　

В один из первых мартовских дней, когда над нашими шалашами нависли края бурно клубившейся снежной тучи, в лагерь прибежали Петр Власов и Евгений Ильющенков. Всегда немного медлительный в разговоре Петр возбужденно говорил:　

— Наши пришли. Десантники. Большой отряд. Утром были в Долосцах. Пошли в сторону Юховичей. Из Россон им навстречу вышли гитлеровцы и полицаи. Был бой в Рудне. Победили наши. Бежали фашисты.　

— Теперь в Рудне и у нас советская власть, — горячо добавил Ильющенков.　

Сообщение в лагере было встречено восторженно, хотя Моисеенко и я понимали, что вряд ли появление десантников означает полное изгнание оккупантов с себежской земли. Первым нашим побуждением было установить с ними связь. В полночь Моисеенко, Николай Кичасов — он был начальником штаба отряда — и я отправились на лыжах в Рудню.　

Туча отвалила в сторону. Показалась луна. Идти было светло. Чтобы не нарваться на патруль, мы обошли Долосцы и еще две деревни. В душе боролись два чувства: хотелось влиться в родную красноармейскую семью. И в то же время думалось: а как же отряд, наши связи с нищанскими подпольщиками и другими патриотами? Разве можно бросать начатое дело? Такие же думы обуревали и Сергея с Николаем. Останавливаясь на короткий отдых, мы перебрасывались фразами, выдававшими направление наших мыслей.　

Рассвет застал нас на опушке леса вблизи деревенской околицы. Понаблюдав немного за просыпавшейся деревней и убедившись в отсутствии в ней гитлеровцев, мы на лыжах подъехали к дому, стоявшему первым у дороги. Хозяин перепугался, увидев вооруженных людей, но, присмотревшись ко мне и к Николаю, приветливо пригласил в дом. Как выяснилось позже, он нас видел раньше. На вопрос Сергея о десантниках, сказал:　

— Вчера были. Потрепали немцев сильно. В моей хороме пулемет станковый поставили и в упор били по тем гитлерам, якие из Россон на помощь местным спешили.　

— А куда ушли десантники? — нетерпеливо спросил Моисеенко.　

— Не знаю, мальцы. Побыли несколько часов и в путь.　

Расспросы других жителей тоже не дали желаемых результатов. На след десанта выйти не удалось, и мы вернулись в лагерь опечаленными. Уже после войны я узнал, что в Рудне, в Долосцах и других деревнях побывали не десантники, а один из отрядов Второй особой партизанской бригады разведотдела штаба Северо-Западного фронта. Бригада эта под командованием майора А. М. Литвиненко совершила пятимесячный легендарный рейд по тылам фашистских войск от Верхневолжья к берегам Великой и к старой государственной границе с Латвией. То был первый глубокий партизанский рейд на советско-германском фронте.　

Заключая рассказ о нашем походе в Рудню товарищам, остававшимся в лагере, Моисеенко сказал:　

— Боевые дела десантников — пример нам. За диверсии надо приниматься, ребята, гарнизоны врага рушить.　

То были верные слова.