Неотступная память

ЗАРЕВО НАД ОЗЕРАМИ

В сторону Вильнюса прогрохотал грузо-пассажирский эшелон. Когда его последний вагон с пулеметной вышкой на крыше скрылся за поворотом, с земли поднялся человек. Был он высок ростом, худощав, молод. Поднялся, но вскрикнул от боли. Прыжок из оконца товарняка в темень душной июльской ночи не прошел бесследно — на ногу не ступить. И все же человек пошел. Опираясь на палку, он проковылял до кустарника. Ему повезло: попалась тропинка, которая вскоре нырнула в хмурый овраг.　

Человек выпрыгнул на полном ходу из поезда не потому, что не мог дождаться очередной станции. Была трагическая необходимость. Конечной остановкой для «пассажиров» товарных вагонов был фашистский концлагерь. Поезд вез туда несколько сот военнопленных. Их ожидали кого смерть, кого каторжные работы в рудниках. А смельчак, совершивший побег со смертельным риском, хотел жить и бороться. Звали его Петр Машеров.　

До спасительного прыжка был четырехдневный плен. Небольшая безоружная группа бойцов истребительного отряда белорусского местечка Россоны, пытаясь выйти за линию фронта, не смогла незаметно пересечь Ленинградское шоссе между Невелем и Пустошкой. На защитного цвета гимнастерке Машерова схватившие его фашисты увидели пуговицы со звездочками. «Комиссар», — определил один из гитлеровцев. Машеров был брошен за колючую проволоку на пустыре в Пустошке. На третьи сутки колонну военнопленных погнали в Себеж. По дороге ослабевших от голода и ран фашисты пристрелили, а остальных погрузили в эшелон. Набили товарные вагоны людьми до отказа: не то что сесть, повернуться нельзя.　

Неделю пробирался беглец до родных краев. Укрывали его и несжатая рожь, и разлапистые ели-великаны. 5 августа Машеров вышел к Россонам. Здесь жила мать. Здесь была школа, где он преподавал физику. В родном краю он и начал кирпич за кирпичиком, звено за звеном создавать антифашистское подполье. Его нити протянулись от Россон к Альбрехтову, к Клястицам, Соколищам, Миловидову.　

П. А. Галанова (Машерова)

П. М. Машеров

Зашумели весенние ручьи — вокруг Россон, на дорогах к Полоцку загремели взрывы и выстрелы. То начал боевые действия партизанский отряд Дубняка — под этим именем знали Машерова руководители подпольных групп.　

Поначалу, как и в нашем отряде, партизан было немного — 19 бойцов. Отряд быстро рос, и к маю 1942 года на его боевом счету значилось несколько удачных засад и других боевых дел. Во время боя 2 мая Машеров был ранен в ногу.　

Все это я узнал из рассказов боевых товарищей Дубняка, частично и от него самого, уже после объединения наших отрядов. А произошло оно в деревне Мыленки Себежского района. Ему предшествовала короткая встреча Машерова и его заместителя Сергея Петровского со мной. Встречу организовал бывший военнопленный врач Глазман, перешедший в отряд из Клястицкого гарнизона «казаков».　

Машеров и Петровский, оба высокие, стройные, хорошо одетые, встретили меня приветливо в крайней от озера хате.　

— Мы, кажется, коллеги, товарищ Мелихов, точнее товарищи по оружию, — сказал, протягивая мне руку, Петровский.　

— По-моему, коллеги и по довоенной жизни, — улыбнулся Машеров. — Я и Сергей Брониславович — учителя по профессии. Вы, как мне рассказывали, тоже. Верно, товарищ Мелихов?　

— Верно, товарищ Дубняк, только не Мелихов, а башкир Разитдин Инсафутдинов, — ответил я.　

— Прекрасно, товарищ Инсафутдинов. Только не товарищ Дубняк, а Петр Машеров.　

Все рассмеялись. Завязалась беседа. Я рассказал о гибели Сергея Моисеенко, коротко о создании отряда, его вооружении. То же сделал и Петровский. Петр Миронович говорил мало, но очень внимательно следил за нашими вопросами и ответами друг другу.　

Контакт был установлен. Мы с аппетитом съели белорусскую солянку, приготовленную хозяйкой хаты, и отдали распоряжение связным о следовании отрядов в Мыленки. Машеров сильно прихрамывал. Петровский рассказал мне о доблестном поступке его ученицы Ядвиги Масальской. Девушка укрыла раненого Дубняка в своем домике, лечила его. Однажды к Яде пожаловали «ухажеры» — немец и поляк. Оба фашисты. Девушка отлично сыграла роль «веселой фрейлейн» — пустой хохотушки. Машеров был в эти напряженные минуты рядом — лежал за домотканой занавеской[4].　

К вечеру 19 мая отряд Дубняка на десяти лодках переправился через Мыленское озеро. Отряд имени Сергея Моисеенко, за исключением четвертого взвода, оставленного для прикрытия дорог со стороны Долосцов и Идрицы, прибыл к месту сбора на подводах и в пешем строю. Белорусские партизаны были вооружены лучше нас. У них имелось несколько пулеметов. Зато с боеприпасами у нас дело обстояло лучше.　

Мы с командиром решили сразу выручить наших новых товарищей. У нас было спрятано в лесу несколько ящиков патронов. Утром следующего дня я послал Степана Киселева с двадцатью бойцами за ними. Возвращаясь обратно, Киселев обнаружил у реки строительный взвод гитлеровцев. Они возводили мост, взамен уничтоженного нами в апреле. На берегу реки были установлены два пулемета и миномет. Упустить такой случай Степан не мог. Как только солдаты начали работу, ударили партизанские винтовки. Фашисты вскоре пришли в себя и открыли беспорядочную стрельбу из пулеметов. Наши бойцы отступили к броду, без потерь форсировали реку и продолжали путь. Солдаты, подобрав убитых, ушли в гарнизон.　

В тот же день мы провели совещание командного состава двух отрядов. Пригласили на него всех кадровых командиров из числа бывших военнопленных, независимо от того, что часть из них была пока еще в отрядах на правах рядовых. Первым на совещании выступил партизан Иван Иванович Усков, имевший в армии звание старшего политрука. На первый взгляд, все было правильно. Ускову, старшему по званию и годами, и карты, как говорится, в руки. Однако было здесь и «но». И немаловажное. В отряде Усков был считанные дни, обстоятельств пленения его никто не знал, «обкатки» партизанской еще не прошел. А вот сговориться кое с кем из новичков-партизан, бывших военнослужащих, он сумел.　

Хорошая, горячая речь Петровского о возможностях расширения партизанской войны в нашей округе потонула в почти единодушном хоре голосов товарищей Ускова о необходимости объединенным отрядом двинуться к линии фронта, дабы присоединиться к нашим войскам. Мое резкое возражение против такой постановки вопроса несколько остудило горячие головы. Все же я говорил от имени военнослужащих, уже познавших «соль» партизанской жизни.　

— Что скажут про нас местные жители, поверившие нам, если мы уйдем отсюда? — спрашивал я. — А разве партия не призвала советских патриотов вести партизанскую войну на оккупированной врагом территории? Или, быть может, товарищ Усков, — добавил я довольно зло, — имеет особые указания?　

Выступление Машерова в какой-то мере разрядило обстановку. Петр Миронович в спокойных тонах сказал примерно следующее: хорошо воевать в рядах армии, но не менее важны партизанские действия в тылу врага; объединение отрядов требует в первую очередь создания боевого коллектива, и главное звено здесь дисциплина, никакой партизанской вольницы. Это — основная задача с первых дней жизни объединенного отряда.　

Совещание утвердило командиром отряда Степана Корякина, комиссаром Ивана Ускова, начальником штаба капитана Хардина. Я стал помощником комиссара, Машеров заместителем его по комсомолу. Петровский возглавил разведку. Скомплектовали восемь боевых взводов и один хозяйственный.　

Плохо спалось мне в ночь после неоправданно горячих споров на совещании. В голове все время мельтешило: «Что-то не так. В чем-то мы ошиблись…» Были и другие мысли. Трудно сейчас, зная, каких высот в нашей стране достиг в послевоенные годы легендарный Дубняк — Петр Миронович Машеров, писать о том, как изумило и обрадовало меня в те майские дни его поведение, но не писать тоже не могу. Дубняк по праву должен был возглавить наш объединенный отряд, но он посчитал необходимым, чтобы его командиром был боевой друг Сергея Моисеенко. Ему принадлежало и предложение именовать объединенные партизанские силы отрядом имени Сергея. Позже, чем больше я узнавал этого скромного, обаятельного человека, тем сильнее убеждался в его мужестве.　

Отряд после объединения расположился лагерем в лесу невдалеке от деревни Мыленки. Не успели наши хозяйственники угостить бойцов обедом, как разведчики доложили: гитлеровцы в Мыленках. Как выяснилось позже, это были каратели, ищущие «сергеевских ребят». О том, что нас стало вдвое больше, они не знали.　

— В ружье! — прозвучала команда Хардина.　

Через полчаса Степан Корякин вел около двухсот партизан к Мыленкам. Незаметно выйдя на опушку леса со стороны Белоруссии, мы увидели, что несколько десятков солдат заняты оборудованием позиции для миномета и пулеметных гнезд, а другие около речки приготовились расстрелять какого-то парня.　

— Огонь! — незамедлительно скомандовал Корякин.　

Стреляли бойцы по-снайперски. Всех гитлеровцев, что были у речки, скосили наши пули. Заговорили вслед за тем и пять наших пулеметов. Враг ответил сильным автоматным огнем. Но тут на позиции фашистских минометчиков произошел сильный взрыв. Противник дрогнул и начал отходить, унося с собой тяжелораненых, в их числе и своего командира.　

— Ну вот и начали счет мести за Сергея, — взволнованно сказал мне после боя Корякин.　

— Хорошо бы, чтобы ты, Степан, мне такие слова говорил почаще, — ответил я.　

В бою за Мыленки мы не потеряли ни одного человека. А нашего полку прибыло. Партизаном стал Сергей Калинкин, спасенный нами от верной смерти.　

Больше в мае боевых столкновений с гитлеровцами у нас не было. Отряд обживался в районе. Мы очищали окрестные села и деревни от ставленников оккупационных властей, вели непрерывную разведку на белорусской земле — Россоны — Клястицы и на себежской — Долосцы — Предково, создавали продовольственную базу. В один из последних майских дней я получил ответ на свои ночные раздумья после командирского совещания. Усков и его шесть единомышленников тайно покинули отряд. Пришли к нам без оружия — ушли хорошо вооруженными. У одного из беглецов находилась и наша небольшая касса.　

— Видимо, каждый петух дерется как хочет, — сказал Петровский, узнав об исчезновении Ускова.　

Корякии выразился определеннее:　

— В грязь упадешь — синяков не набьешь.　

— Следует, Степан, поискать их, — предложил я Корякину.　

На поиски послали взвод. Беглецы как в воду канули.　

Пришла в отряд и горестная весть. Мы узнали о гибели Нади Федоровой. При отходе после налета на Жоглино она отбилась от своих. Каратели преследовали ее, но Надя забралась в труднопроходимое болото. Вода по колено. Преследователи не решились туда ступить. Ночью Надя выбралась из своего укрытия, стала искать нас. И тут ее настигла беда — начался приступ аппендицита. Преодолевая боль, девушка доползла до родной деревни. Матери дома не было, а рысьи глаза фашистского прихвостня заметили партизанку.　

Рассказала все это нашим разведчикам женщина — соседка Федоровой. Она видела, как ворвались в дом фашисты и выволокли оттуда полуживую Надю. В деревне Бояриново ее расстреляли. Рассказывали, что она перед расстрелом крикнула палачам: «Нас много, всех не перестреляете!»　

Назначение Бориса Кичасова командиром хозяйственного взвода оказалось на редкость удачным. В конце мая мы довольно основательно запаслись зерном, картофелем и даже солью, столь дефицитной в годы оккупации. Борис организовал выпечку хлеба для отряда в деревнях— в красноармейских и партизанских семьях. Конечно, продовольствие пришлось в значительной мере «позаимствовать» на складах оккупационных властей. При этом Кичасов и его бойцы непременно выделяли продукты для детей красноармейцев и беженцев. Последних особо много было из-под Ленинграда.　

Однажды при встрече Борис удивил меня:　

— Сегодня, Саша, угощу ребят супом из змеев.　

— Шутишь, конечно? — озадаченно спросил я.　

— Не веришь? Иди посмотри.　

Я пошел на полянку, где хлопотали наши женщины. Действительно, в двух больших бочках извивались толстые змеи. Видеть таких мне в наших башкирских местах не доводилось. Заметив мое удивление, партизан из местных крестьян объяснил:　

— Рыбы это, не змеи. Называются угри. Водятся в наших озерах в изобилии, — лукаво улыбнувшись, добавил — А уха получится, коль девчата постараются. Вкуснятина необыкновенная. Вторую порцию попросите.　

Девчата постарались. Уха была действительно отменная. Правда, на добавку рассчитывать не приходилось. Как-никак, а семейка наша превышала в те дни две сотни едоков.　

26 мая 1942 года Петровский, Машеров и я во главе двух взводов по лесным дорогам добрались до села Чайки. По данным разведки здесь в волостном управлении были составлены списки молодежи для угона в «неметчину», да и маслосырзавод работал на полную мощь. Мы с Петровским отговаривали Машерова — он ходил, опираясь на трость, — участвовать в походе. Но Петр Миронович настоял на своем.　

Поход в Чайки завершился успешно. Пока отделение партизан во главе с Павлом Суворовым патрулировало сельские улицы — в этот день гитлеровцев в Чайках не было, — мы «демонтировали» маслосырзавод и уничтожили всю документацию волостного управления. Среди бумаг нашли список подростков и девушек, предполагаемых к угону в Германию.　

Население приветствовало наш приход. А сколько было радости, когда Машеров объявил собравшимся жителям:　

— Товарищи, сегодня мы уничтожили все документы фашистской власти. Завтра уничтожим всех, кто такие сведения будет давать гитлеровцам. Помните: у нас есть только одна власть — наша родная Советская власть.　

Раздались голоса:　

— Спасибо!　

— Ура партизанам!　

— Кто из вас Сергей?　

Было очень приятно мне и Борису Кичасову слышать этот вопрос. А как ответить на него? Кто-то из партизан показал в мою сторону.　

— Скажите, Саша, доброе слово людям, — подтолкнул меня Машеров.

— Сергей сейчас, — обратился я к собравшимся, — на боевой операции — было решено скрывать от населения до поры до времени гибель Моисеенко, — мы — его боевые товарищи. Обещаем: будем рядом с вами до тех пор, пока советский народ не изгонит немецко-фашистских захватчиков с нашей священной земли. Помогайте нам. Не верьте слухам и вранью фашистских пропагандистов. Мы знаем, в вашем селе и в окрестных деревнях немало беженцев-ленинградцев. Передайте им: фашистские утверждения о вступлении в Ленинград — несусветная чушь. Город Ленина пережил тяжелую блокадную зиму, но не утратил ни силы, ни веры в победу.　

Слова мои покрыли радостные восклицания.　

Возвращаясь из Чаек, мы сделали засаду на дороге между Клястицами и Юховичами. Не успели расположиться, тут как тут машина с гитлеровцами. Кто-то из бойцов поторопился выстрелить. Машину мы подбили, но к ней подойти не смогли. Путь преградил сильный автоматный огонь. Вести бой нам было невыгодно: к месту засады приближалась автоколонна.　

В первые дни июня большой успех сопутствовал группе разведчиков Владимира Хомченовского. Бутылками с зажигательной смесью она подожгла льнозавод невдалеке от шоссе Полоцк — Клястицы. На обратном пути около моста через небольшую речку Вельницу устроила засаду. От местных жителей Хомченовский и Серков узнали: под вечер здесь ежедневно проходит машина с почтой.　

— Почитаем, что гансы-поганцы домой пишут, — предложил Хомченовский.　

Ребята расположились в зарослях ивняка. Нацелили пулемет на мост. Под его настилом укрылись Василий Россомахин и Михаил Булавский. Ждали очень долго. И терпение увенчалось удачей. Вместо почтовой машины на дороге показался закрытый «оппель» в сопровождении мотоциклистов. Чуть поотстав, двигались грузовики. Клубы пыли закрывали их, но все же можно было разглядеть — в машинах солдаты.　

Следовало ли обнаруживать засаду? При сложившемся соотношении сил — нет. И такое поведение никто не поставил бы в вину группе партизан в несколько человек. Но уж очень завидной целью был черный «оппель», столь тщательно охраняемый. Да к тому же и Хомченовский не раз отличался в отряде Дубняка смелыми поступками. «Не кровь, а ртуть у нашего Ворона», — говорил о Хомченовском Машеров, называя своего товарища по подполью конспиративной кличкой. И Володя в этой сложнейшей ситуации блеснул смекалкой и удалью.　

С близкой дистанции полетели в легковую машину гранаты Россомахина и Булавского. Пулеметная очередь Хомченовского прошила ее скаты. Удалось на какое-то время отсечь «оппель» и его пассажиров от солдат, прыгавших с грузовиков. Из машины выскочили четверо гитлеровцев. Один из них был в генеральской форме. Укрывшись в кювете, они открыли огонь из пистолетов. И тогда Хомченовский, передав пулемет Виктору Езутову, бросился под мост, с фланга подполз к офицерам.　

Почти одновременно направили друг на друга оружие матерый фашист генерал и молодой комсомолец-партизан. Самозарядка Хомченовского выстрелила на секунду раньше. Генерал рухнул в кювет. Под жестким автоматным огнем Хомченовский метнулся к «оппелю» и завладел генеральским портфелем, а Михаил Постников забрал у убитого «вальтер» и личные документы.　

— Отходим! — подал команду Хомченовский.　

Смельчакам удалось скрыться. Группа потеряла лишь одного человека: Россомахин, первым метнувший гранату в гитлеровцев, был сражен насмерть автоматной очередью врага.　

Ф. С. Михайлов

В. А. Хомченовский

Судя по документам, убитый генерал инспектировал охранные войска тылового района группы армий. Портфель из крокодиловой кожи был набит бумагами с ценными сведениями. Командование отряда решило переслать их за линию фронта в штаб 4-й ударной армии. К этому времени мы уже знали о ее существовании вблизи оккупированных районов Калининской и Витебской областей. Нужна была нам и радиосвязь с войсками фронта. По предложению Машерова эту задачу возложили на группу партизан в семь человек во главе с Владимиром Хомченовским.　

Походу группы в советский тыл были рады все, но особенно бойцы семейные. Многие с Хомченовским отправили письма родным — первые с оккупированной территории. Я тоже послал письмо семье. Написано оно было арабским алфавитом, чтобы мать могла прочесть его. Латинского алфавита она не знала. Кстати, это письмо и сейчас хранится в моей семье — реликвия тех далеких, незабываемых дней.　

Как в отряде «сергеевских ребят» ядро составляли те, кто первыми ушел в Богомоловский лес, так и в отряде Дубняка его цементировали товарищи Машерова по подполью: Сергей Петровский, Владимир Хомченовский, Виктор Езутов, братья Гигелевы — Петр и Николай, оба весьма сведущие в военном деле, Владимир Щуцкий, Мария Шаркова, Полина Галанова — хозяйка явочной квартиры россонского подполья, зубной врач по профессии. Красивая, добрая, смелая. Под этими словами подпишется каждый партизан, кто знал в подполье, в отряде, а позже в бригаде доктора Галанову. Нелегко складывалась у нее жизнь. В семье отца было восемь детей. Рано пришлось бросить учебу. Стала прядильщицей на фабрике искусственного волокна. Работала по-стахановски. И училась. Получив диплом, приехала в Соколищи Россонского района. Здесь Галанову и застала война. А дальше все замелькало, как в калейдоскопе. Военный госпиталь. Окружение под Невелем. Семидневный плен. Смелый побег по дороге в Полоцк. И до ухода в лес несколько месяцев пребывания на краю пропасти — прием в зубном кабинете фашистов, полицаев, провокаторов и… связных к Дубняку и от него.　

Володя Щуцкий учился в школе у Машерова, хотя и был только на четыре года моложе своего учителя. Из школы в армию. Невдалеке от границы первый бой. Ранение. Плен. Дерзкий побег — прополз под колючей проволокой рядом с часовым, — и в конце скитаний по оккупированной территории случайная радостная встреча с учителем, руководителем подполья.　

После ухода группы Хомченовского отряд передислоцировался в район озера Лисно. Лагерь разбили в сосновом бору в пяти километрах от населенного пункта. Место глухое и живописное, а главное, близко к латышской земле и к Освенскому району Белоруссии. Там весной начал действовать отряд партизан под командованием бывшего директора МТС Ивана Кузьмича Захарова. Узнали мы об этом от его разведчиков Михаила Кошелева и Григория Лукашонка. Договорились о встрече.　

Через два дня она состоялась. Корякии, Машеров и я в сопровождении нескольких товарищей направились в лагерь освейских партизан. На сердце было радостно: силы партизанские росли!　

Захаров, невысокий плотный человек, подробно ознакомил нас с обстановкой в районе, посетовал на отсутствие связи с Большой землей — у нас ее тоже не было, — сказал, что связан с партизанами-латышами группы Александра Грома. А выслушав информацию о наших силах и боевых делах, предложил:　

— Давайте, дорогие соседи, ознаменуем нашу встречу совместным боем. В Латвии на границе с нашим Освейским районом есть местечко Шкяуне, русское название — Полищино. Оккупанты там расположили склады, различные учреждения, держат гарнизон. Состоит он наполовину из немцев, наполовину из айзсаргов — латышей. Гром говорил, что власти Шкяуне усиленно ведут сейчас учет работоспособной молодежи с целью угона ее в Германию.　

— А что за парень этот латыш с такой громкой кличкой? — спросил Корякин.　

— Гром не конспиративное имя, а фамилия. Отчаянно смелый парень. Сгусток энергии плюс крылатая решимость. И ребята у него в группе под стать командиру. Они еще в конце прошлого года под видом корчевателей пней для смолокуренного завода подались в лес. Связали нас с ними молодые подпольщики деревни Прошки. Гром и его товарищи хорошо вооружены, знают кое-кого в Шкяуне.　

— Где они сейчас? — поинтересовался Машеров.　

— В разведке. Хотя солдаты гарнизона ведут себя довольно-таки беспечно, нельзя забывать два обстоятельства. Подходы к местечку невыгодны для налета: озеро да болота. Если бой затянется — к немцам подойдет подмога. Невдалеке погранзаставы. Вы, наверное, слышали о создании их на старой государственной границе.　

Рассказывал Захаров спокойно. Чувствовалась в нем большая убежденность и сила. Нам вожак освейских партизан понравился. На следующий день он побывал в нашем лагере. Мы уточнили план налета на Шкяуне, численный состав участников операции, отобрали гранатометчиков из числа бывших военнослужащих. План налета основывался на замысле помощников Грома пригласить в субботний день немецких пограничников в гости с обильной выпивкой, предполагалось также засадами на трех дорогах отрезать возможный подход подмоги гарнизону, штурм провести молниеносно.　

Основными силами отряда мы накануне скрытно, минуя деревни и хутора, подошли к белорусской деревне Прошки. В дороге нас встретили латыши-разведчики. Все, как на подбор, рослые, крепкого телосложения.　

— Богатыри, настоящие богатыри, — говорил, мягко улыбаясь, Машеров.　

— Какие богатыри? Мы корчекопы. Целмлаужи — добыватели смолы, — весело отшучивался Гром.　

Захаров был прав, давая ему столь лестную характеристику. И при налете на Шкяуне и позже я убедился, что к Грому вполне подходят слова, сказанные генералом Брусиловым об одном полном георгиевском кавалере: «Он никогда не отказывал револьверу и пулемету в ответах на их огненные вопросы». Общительный и веселый, Александр Гром, однако же, не рассказывал в отряде свою биографию. А была она у него примечательная, несмотря на молодые годы. Сын крестьянина-бедняка, в шестнадцать лет он уехал в Ригу. Работал маляром и быстро свел знакомство с людьми, которые вели подпольную работу. В дни, когда Латвия стала Советской республикой, комсомолец Гром трудился в органах НКВД, обезвреживал контрреволюционное охвостье президента Ульманиса, сметенного волной народного гнева. Одним из последних он покинул оккупированный фашистами родной край, но вскоре со спецзаданием появился в Лудзенском уезде. Таков был человек, чьи разведданные обеспечили первый крупный боевой успех отряда имени Сергея.　

Теплая июньская ночь плыла над озерами, когда мы вышли на исходный рубеж. Пушистые облака заволокли небосвод. Бойцы Грома помогли штурмовой группе бесшумно миновать границу. С нею шли Захаров, Корякин, Машеров, Петровский. Командир взвода Галим Ахмедьяров из отряда Захарова и я командовали засадами на дорогах.　

Гром с товарищами мастерски сняли часовых, уничтожили патруль. Два револьверных выстрела при этом не всполошили загулявших солдат — пограничников. В темное небо взмыла ракета. Сигнал. Человек восемьдесят партизан ринулись по неширокому проходу на улицы Шкяуне. Дружно застрочили партизанские пулеметы, автоматы, ударили винтовки. В ответ — редкий огонь. Внезапность нападения сыграла решающую роль — фашисты и айзсарги оказали слабое сопротивление. Наши бойцы быстро заняли почту и здание волостного управления. Большой силы взрыв в районе складов осветил район боя, который продолжался еще несколько минут. Из полицейского участка доносились выстрелы. Располагался участок в кирпичном здании со специально оборудованным для обороны подвалом. Захаров приказал поджечь здание.　

Помощь гарнизону была направлена по Зилупскому шоссе. Броневик и две грузовые машины с солдатами попали под пулеметный и минометный огонь бойцов Ахмедьярова. Потеряв несколько человек и своего предводителя — лейтенанта жандармерии, гитлеровцы отступили.

Г. И. Казарцев　

Д. П. Машерова　

Над озером и местечком полыхало зарево, когда я, оставив часть бойцов на дороге, с одним взводом поспешил в Шкяуне. Нужно было форсировать погрузку трофеев. А они, как мы и предполагали, были немалые. Все наши и мобилизованные подводы полнились мешками с белой мукой и сахаром. Нам досталось много обуви и одежды, так необходимых большинству партизан и, конечно, оружие с боеприпасами.　

Главный итог ночного налета — частично уничтожен, частично рассеян фашистский гарнизон, уничтожены волостное и полицейское управления со всеми находившимися там документами, телефонная станция, сожжены три склада. Немаловажно было и другое — удар партизаны нанесли там, где их не считали за силу, способную громить гарнизоны, вести открытый бой. Правда, на первых порах командование охранных войск гитлеровцев приняло наш налет за нападение десанта Красной Армии. Но население знало, что разгром вражеского гарнизона — дело партизанских рук.　

Почти на километр растянулась наша колонна на обратном пути. Двигались осторожно, с боевым и тыловым охранением. В Шкяуне все еще полыхал пожар. На дневку остановились в лесу неподалеку от Прошек. Отдохнули. Вволю побаловались чаем и сахаром. Многие наши товарищи впервые за месяцы партизанской жизни пили сладкий чай.　

— Заглянем в почтовые посылки немцев, — предложил Корякин.　

— Стоящее дело, — поддержал я командира.　

Распечатали. В офицерских обнаружили бекон, мед, отрезы материала, кожгалантерею, в солдатских — обувь, ношеные платья, детскую одежду.　

— Сволочи, — не выдержал кто-то из партизан, — небось последнее у ребятишек забрали. Гады треклятые!　

Вскоре разведка донесла, что к Прошкам двигается рота солдат. Это была «визитная карточка» карательной экспедиции, срочно организованной против нас командованием охранных войск. Как после выяснилось, участвовало в ней до 900 человек.　

Отряд гитлеровцев и айзсаргов вошел в Прошки, но затем направился не по нашим следам в сторону деревни Красово, а вокруг озера, на Освею. Кто-то из прошковских жителей показал карателям ложное направление. И все же было очевидно: боя нам не избежать. Фашисты на всех перекрестках дорог сделали засады. Их засекли наши разведчики. Нас предупреждали о ловушках и добровольные помощники — деревенские жители, укрывшиеся в лесу. Маневр наш стеснял большой обоз.

Короткое командирское совещание. Небольшой спор о том, куда идти. Решили двигаться к Лисно. Пошли вдоль берега Освейского озера. Бездорожье, болота, туман. Пересекли шоссе южнее деревни Нижнее Люблено. На рассвете темная росистая чаща леса поглотила отряд.　

В Лисно расположились удачно. С правой стороны от нас плескались воды широкого озера Лисно, слева шумел бор, впереди находилась извилистая река Свольна с деревянным мостом неподалеку. Отсюда мог появиться противник. Здесь мы и сосредоточили огневой заслон. Два наших взвода и взвод Галима Ахмедьярова закрепились вдоль южного берега озера и на высоте вблизи церкви. Обоз отправили в лес, замаскировали.　

Ждать пришлось недолго. В лесу раздалась стрельба. Это наши разведчики — ими командовали братья Гигелевы и освейский партизан старший лейтенант Кузьмин — обрушили огонь своего оружия на гитлеровцев. Те почему-то двигались без боевого охранения и были наказаны за беспечность. Фашистов было много. Придя в себя, они открыли минометный огонь. Он не причинил вреда нашей разведке. Гигелевы, задержав фашистов на некоторое время, отвели бойцов в сторону и поспешили к отряду.　

Бой у Лисно продолжался свыше двух часов. Сначала каратели действовали «навалом» — одна цепь атакующих сменяла другую, но паши пулеметчики быстро остудили их пыл. Особенно яростно стучали ручные пулеметы прошкинского подпольщика Василия Лукашонка и молодого латыша вблизи моста через Свольну. Латыш лежал метрах в пятнадцати — двадцати от дороги. Кругом рвались мины, свистели пули, а он, не обращая внимания на них, кричал:　

— Патроны! Патроны!　

Я находился на левом фланге нашей оборонительной позиции, у церкви. Низом по берегу речки пробрался к дороге. Невдалеке вел огонь из автомата Машеров. Он показал рукой в сторону латыша:　

— Лихой пулеметчик. Орел!　

— Кто он? — спросил я.　

— Имант Судмалис. В Прошках появился недавно. Гром опознал его. Говорил, что до войны Судмалис был на комсомольской работе.　

Так мои пути скрестились с легендарным героем Великой Отечественной войны — одним из организаторов героической обороны Лиепаи буквально в первые часы фашистского нашествия на нашу страну. Об этом своим новым товарищам — партизанам секретарь Лиепайского уездного комитета комсомола, член ЦК ЛКСМ Латвии Имант Судмалис не рассказал. Он начал путь на партизанской тропе рядовым пулеметчиком.　

Гитлеровцам удалось поджечь церковь. И тут появились три вражеских самолета. Однако бомбить нас они побоялись. В ста метрах от партизан лежали каратели. Атаковать наши позиции они уже не решались.　

Сигнал на отход. Боеприпасы на исходе. Перебежками партизаны устремились к лесу. Часть бойцов отходила на лодках. Судмалис и несколько автоматчиков прикрывали отход. Последним вплавь через Свольну покинул место боя Степан Корякин.　

Каратели не преследовали нас. Заняв Лисно, они подожгли несколько хат. Затем, погрузив убитых и раненых, их было немало, на подводы, направились в сторону Освеи. А мы вскоре разъединились. Отряд Захарова, отряд имени Сергея и группа партизан-латышей пошли в свои обжитые места. Расставаясь, говорили:　

— До скорой встречи!　

— До новых совместных боев!