Неотступная память

ПАТРИОТЫ

Хата Мелиховых стала первым местом, где, по шутливому выражению Николая Кичасова, мы «бросили якорь». Молодая учительница, ее отец, мать — Екатерина Осиповна и младшй из Мелиховых, тоже Женя, были едины в стремлении помочь нам. На мой вопрос «Есть ли в ближайших деревнях коммунисты или представители Советской власти?» — Михаил Акимович ответил:　

— Отдохните трохи, а потом наведайтесь в Малеево к Андрею Лукичу Власову. Он голова нашего колхоза. Як скажет, так и поступайте. Лукич знает, что к чему в сегодняшней жизни.　

— А жить вам лучше врозь, мальцы, — подала совет Екатерина Осиповна. — За родственников сойдете. Народ не выдаст.　

— Мы до вас приведем надежных людей, — не терпелось Евгении высказать свои планы.　

— А я хоть сейчас готов воевать фашиста, — выпалил Женя.　

— Помолчи, малец, трохи, — обрезал паренька отец. — Воевать — не по садам шастать. Каждому овощу свое время. Придет и твое.　

Мы послушались Мелиховых и «расселились» по окрестным деревням: Степан Корякин стал жить в Богомолове, Борис Кичасов устроился в Малееве. Я и Николай Кичасов остались в Предкове. Меня решили выдать за родственника Мелиховых. Михаил Акимович сказал при этом:　

— Такое имя, как твое, малец, у нас не сыщешь. А як фашист заявится до деревни и интерес проявит, что за Разитдин здесь проживает? Говоришь ты по-русски хорошо. Вот и зовись Сашей.　

Так я превратился в Александра Ивановича Мелихова. Меня и сейчас многие друзья по партизанским тропам Сашей называют.　

Деревни Предково, Малеево, Богомолово, Ярыгово, Хоглино, Долосцы расположены близко друг от друга. Это был юг Себежского района Калининской, ныне Псковской, области. К мим примыкает белорусская земля. Не так далеко и до старой государственной границы с Латвией. Ближайшим значительным населенным пунктом было белорусское местечко Юховичи, а городом — Себеж.　

Фашисты густо поставили свои гарнизоны вдоль железной дороги Себеж — Новосокольники. Солдаты охранных войск и хозяйственных подразделений вермахта расползались в глубь Себежского и соседних с ним Идрицкого и Пустошкинского районов. В нашем южном углу они пока появлялись наездами: похватают кур и другую живность, пограбят хаты, вывесят приказы о выдаче коммунистов и красноармейцев германскому командованию и укатят в Идрицу или Себеж. Население в деревнях старалось продолжать жить по-старому, придерживаясь советских законов и порядков. Этому немало способствовало мужественное поведение оставшихся на оккупированной территории сельских активистов. Одним из них и был Андрей Лукич Власов.　

Я встретился с ним в конце дня на лугу неподалеку от Предкова. Власов с семнадцатилетним сыном Петром косили траву. Как сейчас вижу его открытое лицо с широким лбом, умные проницательные глаза. В движениях он был быстр, от всей его фигуры веяло чем-то раздольным, и я, поздоровавшись, невольно спросил:　

— А вы, Андрей Лукич, в прошлом не моряк?　

Власов добродушно рассмеялся.　

— Чутьем тебя, малец, бог не обидел. Был грех, служил в Кронштадте минером. А як гражданская началась, трохи повоевал. Беляков на бронепоезде громили.　

— Я к вам за советом, Андреи Лукич.　

— Он тебе одному нужен? — усмехнулся Власов.　

— Да нет. И товарищам.　

— Слыхал про вас. Ну, коли так, пошли до дому.　

Власов, как почти все жители Малеева и Предкова, говорил, мешая русские и белорусские слова. Вся его речь была мягкой, чувствовалось, что он желает нам добра. Не сразу наладился нужный разговор. Пока хозяйка дома — Пелагея Максимовна — готовила ужин, Андрей Лукич вспоминал о гражданской войне. Запомнились мне его гордые слова: «Кронштадт — это, малец, значит упорный, верный, беспощадный к вражине».　

— Ну, полно тебе, Лукич, вчерашним днем гостя потчевать, — прервала рассказ мужа Пелагея Максимовна. — Давайте поснедаем, а потом уж и говорите хоть до петухов.　

Проговорили мы тогда долго. Узнав, что я кандидат в члены ВКП(б), Власов доверительно сказал, что у него припрятано оружие и кое-какой боеприпас. Беседа наша окончательно развеяла мои сомнения по поводу того, что подумают о нас товарищи, которые пробились к своим за линию фронта.　

— Благоразумие не робость, — убеждал меня Андрей Лукич, а фашиста и здесь глушить надо. Як обживетесь трохи, с добрыми мальцами свяжитесь. Им ваш военный опыт сгодится. я своим бабам да мужикам-старикам так обстановку разъясняю: «Фашист сильнее сейчас оказался. Отступила наша армия, но вернется. Военные, что в окружение попали, — вы часто встречаете их, — скрозь израненные, а идут, своих ищут. Привечать их нужно, прятать. Они свое покажут». Вот и покажи, малец, что ты со своими товарищами стоишь. Главное — в кучу сбиваться надо. В кучу потому, что дождь и прута не повернет, а ручей полено уносит. — Лукич лукаво усмехнулся: — Насчет дождя и ручья это сам Александр Васильевич Суворов говаривал.　

П. А. Власов

М. Н. Моисеенко

Стояла глубокая ночь, когда мы с Петром Власовым отправились спать в сарай на сено. Петр минувшим летом окончил девятый класс. Был он ростом почти с отца, скромный, неразговорчивый. И все же мне в ту ночь удалось о многом его расспросить. Юноша и его младший брат шестиклассник Леня спрятали винтовку, собирали патроны. Петр помог отцу надежно укрыть «Поземельную книгу» и важные колхозные документы, с гордостью рассказывал он про то, как отец не разрешил резать колхозных свиней, а распределил их по красноармейским семьям.　

В один из августовских дней встретился я у Мелиховых с Марией Николаевной Моисеенко из деревни Богомолово. Добрые слова про нее говорили Женя и Степан Корякин, живший в семье Моисеенко. Замечательная женщина! Иных слов не подберешь. Судьба у нее была и трудная, и завидная. Жена питерского рабочего, она в голодном двадцатом году перебралась с пятью ребятишками и деревню. Думала, что на время, а осталась на полтора десятка лет. Научилась пахать, сеять. Первой в колхоз вступила. Всех детей на ноги поставила. Перед войной уехала и Ленинград. Каждое лето навещала Богомолово. Приехала и и сорок первом.　

Гитлеровцы появились в Богомолове раньше, чем в Малееве и Предкове. Вошли в деревню с портретом Ворошилова на шесте. Тыкая в него, кричали:　

— Капут большевик!　

— Рус капут!　

Гоготала пьяная солдатня. В оцепенении стояли согнанные на улицу женщины и дети. А фашисты все шли и шли. Громыхали танки, тарахтели мотоциклы. Всхлипывая, кто-то сказал в толпе:　

— Силища-то какая. Где выстоять нашим…　

И тогда раздался громкий голос Моисеенко:　

— Бабы! Да вы что расхныкались? Неужто думаете, что чужаки здесь царствовать будут? Не верьте! Вы же меня знаете, разве я врала вам когда-нибудь? Не будут!　

Степан Корякин рассказывал мне о том, что почти каждый день кто-либо из деревенских женщин заходил в избу Моисеенко посоветоваться, поделиться радостной весточкой, найти утешение в горе. Когда женщины приносили фашистские листовки на русском языке, Мария Николаевна едко их высмеивала.　

— Моя хозяйка агитатор, что надо, — говорил Степан. — Такого у нас во всем полку не сыщешь.　

При встрече со мной Моисеенко с болью вспоминала сыновей Александра и Сергея. Оба находились на фронте. Вестей от них не было. О Сергее Мария Николаевна знала, что он артиллерист, служил где-то в Молдавии, у границы, — из части ей пришло несколько писем от командования с благодарностью за воспитание сына.　

Отгорели жаркие августовские дни. Наступила осень. Край наш полнился зловещими слухами: пал Ленинград, гитлеровцы у Москвы. Оккупанты начали насаждать так называемый «новый порядок». Суть его сводилась к организованному грабежу через учрежденные волостные управления, к подавлению любой попытки сопротивления оккупационным властям. В Себеже появилось отделение тайной полевой полиции ГФП, а в Идрице — гестапо. Агенты ГФП вылавливали оставшихся на оккупированной территории коммунистов, советских активистов, командиров Красной Армии. Делали это с помощью своих ставленников. Их вербовали среди разного уголовного сброда, затаившихся белогвардейцев. Появился и в Долосцах «представитель новой власти», как он именовал себя, — некто Орлов, по прозвищу Зуй.　

С помощью Мелиховых и Власова мы продолжали расширять круг верных людей. В Долосцах ими были Терентий Максимович Пузыня, его брат Иван и сестра Евдокия, учитель-комсомолец Илья Михайлов. Они настолько открыто выражали свою ненависть к оккупантам, что я вынужден был повторить Михайлову слова Власова:　

— Благоразумие не робость. При народе не всегда можно волка называть волком. Не следует на рожон лезть.　

Для конспирации я стал встречаться с Ильей в лесу во время поездок за дровами. Вскоре он познакомил меня с Евгением Ильющенковым из деревни Жоглино. У Жени было оружие — пистолет ТТ и 150 патронов к нему. Через Михайлова потянулась ниточка нашей связи в Юховичи. Там, оказывается, уже сколачивалась группа юных подпольщиков во главе с Игнатовичем. Я встретился с ним в лесу между Долосцами и Юховичами. Договорились продолжать сбор оружия и пока главной задачей считать разоблачение фашистской лжи о разгроме Красной Армии. В этом нам неоценимую помощь оказывали советские листовки, которые нет-нет да и сбрасывали над себежской землей краснозвездные самолеты.　

Вместе с Николаем Кичасовым мы предприняли попытку разведать обстановку в Идрице: поехали вместе с обозом льна, который хозкомендатура оккупантов приказала доставить в поселок. Районный центр Идрица был небольшим, но являлся крупным железнодорожным узлом. Здесь пересекались две магистрали: Москва — Рига и Ленинград — Мариуполь. Идрица стала одним из объектов, который бомбила фашистская авиация в первые дни войны. И хотя ленинградская дорога была почти выведена из строя нашими отступавшими войсками, гитлеровцы держали в Идрице большой гарнизон. Впоследствии поселок и станция, летом 1944 года, стали местом ожесточенных боев. А в конце войны советская дивизия, получившая наименование Идрицкой, одной из первых ворвалась в Берлин, штурмовала рейхстаг.　

Тогда наша поездка, кроме волнений и тревог, ничего не дала, и нас за нее резонно отчитал Власов:　

— Ишь, какие разведчики выискались, — говорил сердито Андрей Лукич. — Ну, а як бы нарвались вы на гестаповцев? Они ж не идиоты — распознали бы, что вы за люди. Про вас и так уж наводил справки Зуй.　

Чем больше в те лето и осень первого года войны я узнавал местных жителей, тем сильнее становилось чувство глубокого уважения к ним. Абсолютное большинство из них не признавало принципа — «выжить любой ценой». Они не шли на сделку с совестью, когда предстоял выбор: клони голову, покорись — и ты получишь право на существование, иначе смерть. Выбирали последнее. Власовы, Мелиховы, Моисеенко и многие другие крестьянские семьи были настоящими советскими патриотами, и к ним, не менее, чем к партизанам, относится характеристика: люди с чистой совестью.