Неотступная память

ВЕСЕННЕГО ГРОМА РАСКАТЫ

Апрель 1942 года. Ноздреватый лед на озерах и речках.　

Земля — невыжатая губка. Талый снег, на котором заметен каждый след. Весенняя распутица снижала партизанскую активность. Но и оккупантов она накрепко «привязывала» к шоссе и большакам. В этих условиях мы постарались сказать свое слово. Провели серию засад и бронебойно-зажигательными пулями остановили несколько вражеских машин. В дневнике командира отряда — Моисеенко делал короткие заметки с первых дней возвращения в родные края — появлялись записи: «Сбили автомашину», «Сожгли немецкую казарму и порвали связь», «Взорвали железнодорожный мост», «Задержали отправку рабочей силы в Германию».　

В разведку наши бойцы отправлялись теперь верхом на лошадях. Лыжи мы спрятали неподалеку от своей базы — привязали к стволам высоких елок. Жители деревень, помогавшие нам, раздобыли для наших коней седла.　

Отряд рос. В наших шалашах звенели теперь и девичьи голоса. Стали бойцами Надя Федорова, Валя Дождева, Лена Кондратьева, Ира Комарова, Таня Михайлова. Ребята к ним относились по-рыцарски. Пусть несколько и старомодно это слово, но оно точно передает взаимоотношения мужской и женской половины отряда первого состава.　

Боевым крещением для девушек-партизанок стала засада вблизи моста через реку Нищу. С опушки леса они, Сергей, я и Борис Кичасов открыли огонь по крытой грузовой машине, шедшей со стороны Полоцка к Себежу. Машина свалилась в кювет, гитлеровцы, сидевшие в ней, — туда же. Нашими трофеями стали: пять тысяч патронов, винтовки, много медикаментов. В первом и последнем мы весьма нуждались.　

Помнится, в апрельские дни в отряд пришли Федор Дроздов из Богомолова и еще несколько человек из разных мест. Среди них был парень, очень похожий на Мустафу из кинофильма «Путевка в жизнь». Его сразу и прозвали Мустафой. Был он, как и герой кино, честным и верным товарищем. Жаль, что память не сохранила его фамилии.　

Все чаще и чаще мы наведывались на белорусскую землю. В Дриссенском районе уничтожили льнозавод и маслосырзавод. Нагрянули и в Юховичи, узнав, что там гитлеровцы собирались поставить свой гарнизон, для чего уже были оборудованы столовая и кухня. Мы основательно похозяйничали в помещении: разбили окна, двери, печь и часть посуды, кое-что заминировали.　

— Коль сработает, хорошая окрошка будет для всяких фюреров, — говорил Володя Силявский, маскируя мину.　

С. И. Киселев

О. Т. Паршенко (Бармичева)

В Юховичах я познакомил Сергея с Михаилом Игнатовичем. Тот в свою очередь представил нам активного члена своей группы Василия Кудашева. Прощаясь, Моисеенко сказал Игнатовичу:　

— Спасибо за помощь. Пока оставайтесь на местах. Вы наши глаза в местечке. Скоро заберем всех в отряд.　

Из Юховичей втот раз путь наш лежал к Идрице. По дороге приняли в отряд трех местных парней и одного окруженца — военного моряка. В Долосцах к нам присоединилась группа неизвестных — шесть человек, вооруженных винтовками и гранатами, — правда, запалы к ним были испорчены.　

Вблизи Идрицы на большаке мы подбили гитлеровскую машину с продовольствием. Часть галет взяли с собой, а 16 ящиков раздали деревенским ребятишкам.　

Отходя после диверсии, отряд очутился между двумя подразделениями охранных войск. Попало бы нам здорово, не увлекись одно из подразделений преследованием. Мы завлекли его к лесу, потом сильным огнем заставили залечь, а сами отвалили в сторону. Минут через двадцать слышим частые выстрелы на поляне, где оставили своих преследователей.　

— Что за чертовщина? — удивился Корякин.　

— Наверное, на карателей нарвался другой какой-нибудь партизанский отряд, — предположил Суворов.　

— Не с неба же он пожаловал, — съязвил Борис Кичасов.　

А ларчик открывался просто: подразделения охранных войск вступили в горячий бой между собой, приняв друг друга за «сергеевских ребят», на уничтожение которых их направил комендант Идрицы.　

— Почаще бы так! — смеялись партизаны.　

Заночевали в деревне. Утром подстерегла неприятность. Присоединившиеся к нам неизвестные — не удалось их даже расспросить, кто они и как очутились на нашем пути, — ограбили двух жителей: забрали пальто, костюмы. Отряд был поднят на ноги. Мародеров разоружили. Перед строем Моисеенко гневно сказал им:　

— Вы совершили гнусное преступление. Вам нет места в нашем отряде. Убирайтесь отсюда, но помните: мы вас больше не пощадим, если узнаем о таких же делах. Не спрячетесь. Разыщем. Расстреляем как изменников.　

— Зря, Серега, отпустил паразитов, — говорил после ухода мародеров Корякин. — Таких в армии расстреливают.　

— У нас же не армия, — слабо возражал Моисеенко. — Ну да поживем — увидим. Быть может, впрок пойдет им наше предупреждение.　

Я где-то в душе был на стороне Корякина, но понимал и командира. Прижиться в отряде эти шестеро еще не успели, явными предателями назвать их было нельзя, а среди нас не нашлось человека, способного провести следствие в короткий срок. Поспешный же расстрел мог вызвать кривотолки в соседних деревнях. Фашистские приспешники и так распускали про нас нелепые слухи.　

К началу мая весна щедро раскинула свой светлый шатер над землей. Жить в шалашах было еще холодно, большие переходы выматывали силы, но молодость брала свое, и у костров часто звучали песни. Заводилами были девушки. Подсаживался к ним иногда и командир. И тогда лился грустный напев:　

Задушевно пел Сергей. В те дни я нередко видел его грустным. Тому были две причины. Между ним и Надей Федоровой вспыхнуло большое чувство. Но Сергей, видимо, считал, что любовь помешает общему делу. Однажды я попытался поговорить с ним на эту тему, но он словами: «Не надо, Саша» отсек разговор.　

Очень беспокоился Сергей за мать. Она все еще томилась в себежской тюрьме. Однажды он сказал мне:　

— Не сердись, комиссар, пойду в Себеж и узнаю про маму.　

Мне, конечно, следовало отговорить Сергея или как-то воспрепятствовать его походу, но я не стал этого делать. Боль его сердца была и моей болью. Сергей проник в город, переодевшись в… женское платье. Роль бедной крестьянки сыграл мастерски. Сумел передать еду матери. Раз еду взяли, значит, жива[2].　

Возвращаясь в отряд, Моисеенко узнал о том, что фашисты все-таки разместили в Юховичах гарнизон. 26 апреля в местечко прибыло 52 человека из так называемого «добровольного украинского отряда». Командовали ими 7 гитлеровцев. На вооружении «украинцев» были винтовки, гранаты и один чешский пулемет.　

— Что будем делать, командир? — спросил я, выслушав его рассказ.　

— Большинство «украинцев» или «казаков», как их называют местные жители, очевидно, добровольцы поневоле. Попали в плен, бежать не смогли и согласились пойти на службу к фашистам. Думается, до поры до времени, — рассуждал Сергей. — Нам следует поторопить эту пору. Поначалу письмом, а потом и огоньком можно.　

В Долосцах, в доме Пузыни, мы написали несколько экземпляров письма-листовки примерно такого содержания: 　

«Товарищи! Вы поневоле, выполняя приказ бешеных псов-фашистов, пришли сюда, чтобы окрасить кровью своей и своих братьев нашу родную русскую землю. Народ будет презирать вас. Пока не поздно, переходите к нам в партизаны для общей борьбы с врагом».　

Ответа на наше обращение мы не получили: впоследствии выяснилось, что человек, пообещавший передать листовки солдатам гарнизона, струсил. И тогда вечером 30 апреля наш отряд приблизился к местечку со стороны деревни Голяши. Из казармы доносились звуки гармошки. К Моисеенко подошли Ира Комарова и Валя Дождева. Последняя предложила:　

— Товарищ командир, разрешите нам сходить в разведку. Раз гармонь, значит, веселье. Скажем, на танцы пришли.　

— Рискованное предприятие. Гибелью может обернуться. — Сергей задумался, а потом твердо сказал — Идите.　

Полтора часа напряженного ожидания и Валя докладывает нам, где стоят часовые, сколько народу в казарме. Разделив отряд — он насчитывал в конце апреля 40 человек — на две части, Моисеенко дал команду бесшумно двигаться к казарме, оборудованной в здании школы. Часовой заметил нас, когда мы были от него метрах в пятидесяти-шестидесяти. Выстрелив, он скрылся в здании. Застучали партизанские винтовки. Нам ответил пулемет, но брошенная командиром граната заставила его замолчать. В наступившей на время тишине раздались голоса партизан:　

— Бейте фашистов! Переходите к нам! Смерть оккупантам! Хлопцы, айда в лес!　

Казарма молчала. Моисеенко дал команду отходить. Мне сказал:　

— Молчат «украинцы», не стреляют, — значит, не подчиняются начальникам. Пусть думают. За ворот их в партизаны тащить не будем.　

— А мы куда сейчас? — спросил Корякин, исполнявший в отряде обязанности помощника командира.　

— На себежские дороги, к мостам. Устроим там тарарам в честь 1 Мая. — Сергей засмеялся. — Люблю грозу в начале мая. Так, кажется, завещали нам поэты-классики, Саша?　

— Так-то так, — ответил я, — но для грозы тола у нас маловато.　

— Раскаты весеннего грома слышны далеко. Он первый. Услышат люди наши взрывы — и у многих они веру в победу правого дела укрепят.　

Прав был Моисеенко. В честь 1 Мая мы подбили две машины на дорогах. Одна везла баки с горючим. Взорвали мы их. На другой были ящики с патронами. Пополнили за счет их наш боеприпас. А тол употребили для взрыва небольшого железнодорожного моста. Большого ущерба взрыв не причинил, но эхо его прокатилось по Осынщине. В деревнях говорили: «„Сергеевские ребяты“ войну продолжают».　

Из деревни Боровые разведчики и командир группы Степан Киселев принесли известие, что нас ищут «украинцы», покинувшие казарму. Все они вооружены.　

Встреча состоялась в деревне Березнюки. В лес ушло 22 солдата, в прошлом все военнопленные. В ночь с 3 на 4 мая они бросили гранаты в комнату начальника гарнизона, перебили всех гитлеровцев, забрали оружие. В партизаны не пошли в основном уроженцы Западной Украины, но уходу других не препятствовали.　

Был митинг. Моисеенко призвал наших новых товарищей воевать смело, оправдывать доброе имя бойца Красной Армии. От пополнения выступил бывший военный фельдшер Иван Кудим. Он сказал:　

— Мы слышали про «сергеевских ребят», хотя и недолго пробыли в Юховичах. Будем бить оккупантов, как и вы. Обещаем, что доверие оправдаем.　

На митинге присутствовали жители деревни, в том числе много подростков, девушек. И когда заиграла гармонь, началось веселье. Пели советские песни, танцевали. Украинский гопак сменялся темпераментной белорусской полькой, краковяком.　

Разные люди пополнили отряд. Были товарищи, которые искренне рвались в бой. Для них плен, хотя и невольный, — пятно в военной биографии. А кое-кто имел и шаткое настроение. Понравился командиру и мне с первых часов пребывания в отряде Иван Кудим. Он находился поначалу в лагере военнопленных в Витебске, потом в Полоцке. Кудим и еще несколько человек создали подпольную организацию в лагерях, но их разъединили. Он попал в Юховичи. В дальнейшем Кудич храбро воевал, и партизаны не могли нахвалиться им как «партизанским доктором». При любом удобном случае, а их было немало, он оказывал медицинскую помощь и деревенским жителям.　

Раскаты весеннего партизанского грома (активизировались не только мы, но и другие группы народных мстителей) вызвали приток в отряд военнослужащих, по разным причинам оказавшихся на оккупированной территории. Были среди них и средние командиры Красной Армии. Последнее обстоятельство иногда осложняло наши взаимоотношения: Моисеенко и я хотя и были старшими, но только сержантами.　

Из многих, пополнивших наш отряд в мае и в первые летние месяцы 1942 года, добрым словом хочется вспомнить Серкова, Марченко, Лысова, Белова. Все они ныне здравствуют, поддерживают связь с теми, кто вступил на партизанскую тропу в отряде «сергеевских ребят».　

Василия Серкова война застала, как и меня, в летних военных лагерях, куда он был взят на переподготовку. Из лагерей прямо на фронт. Участвовал в боях под Великими Луками. Раненым попал в плен. Партизанил с 4 мая 1942 года до августа 1944-го. Был рядовым, командиром взвода, начальником штаба отряда. За мужество и умелую организацию боевых действий награжден орденами Отечественной воины II степени и Красной Звезды.　

Уроженец Северо-Казахстанской области, Иван Марченко начал воевать с врагом в рядах бойцов Краснознаменного Балтийского флота. Оборонял эстонскую столицу Таллин в августе 1941 года. Там же был ранен и попал в плен. В концлагере уничтожил провокатора, за что гитлеровцы хотели его повесить. Бежал за несколько часов до казни. В партизанском отряде зарекомендовал себя хорошим разведчиком. Долго не расставался с краснофлотским бушлатом, подчеркивая свою принадлежность к морскому орлиному племени. Весной 1943 года Марченко был назначен заместителем командира отряда по разведке. После освобождения Белоруссии от оккупации некоторое время работал в городе Вилейке. Но не выдержал и добился отправки на фронт. Последний бой вел на окраине Берлина.　

Довоенная биография Ивана Лысова в значительной мере напоминала мою. Он, как и я, в гражданскую войну потерял отца. С малых лет ему пришлось познать нелегкий труд. Перед Великой Отечественной стал комбайнером— специальность в те годы редкая. В армии окончил полковую школу. И мне довелось в ней учиться в свое время. Боевое крещение Лысов прошел еще в 1939–1940 годах в период советско-финляндской войны. Великую Отечественную встретил в Литве, на границе.　

9 августа 1941 года попал в плен. Бежал. К нам пришел летом сорок второго. Отличился в первом же бою — прикрыл пулеметным огнем отход товарищей у железнодорожного моста через реку Свольну. Заслужил право командовать взводом, а в разгар партизанской войны на белорусской земле принял под свое начало отряд имени Сергея. Лысов был достойным преемником Моисеенко, отличался беззаветной отвагой, грамотно руководил подчиненными и пользовался любовью ветеранов — «сергеевских ребят».　

Долго скитался по тылам фашистских войск «окруженец» Александр Белов. Чтобы иметь оружие, он ночью на болотном острове разрыл могилу, где, по рассказу деревенского кузнеца, наспех был похоронен с оружием убитый красноармеец. Из могилы достал винтовку, патроны к ней и семь гранат. С ними и пришел к партизанам. Командовал отделением. Был отменным специалистом по добыче трофейного оружия и спрятанного красноармейцами при отступлении в первые дни войны боезапаса. В Дриссенской партизанской бригаде работал в особом отделе.　

Но вернемся к событиям мая 1942 года. Активизировались тогда не только мы, но и оккупанты. В Себеже, Невеле у них в немалом количестве размещались охранные войска. Не зная точно наших сил — в отряде было в то время 110 человек, — гитлеровцы решили разгромить нашу базу, месторасположение которой им стало известно. Женя Мелихова узнала о подготовке карателей к операции. Мы предоставили им возможность поливать автоматным огнем пустой лес.　

В дикой злобе гитлеровцы расправились с семьей наших боевых товарищей Илюши и Тани Михайловых. Ворвавшись в Долосцы, они схватили Степана Егоровича, его жену Агриппину Яковлевну, двенадцатилетнего Федю и восьмилетнюю Дусю, загнали в скотный двор и расстреляли. В последний момент Степан Егорович успел прикрыть своим телом сына. Впопыхах изверги не заметили — пошли поджигать избу Михайловых, — как ящерицей выполз из скотника, весь в отцовской крови, Федя. Долго бежал чудом спасшийся мальчик полем и лесом, пока не упал в объятия брата-партизана.　

Молча мы сидели вокруг Михайловых, а Федя изредка говорил несколько слов, не переставая дрожать. Володя Силявский, не стесняясь, плакал. Каратели сожгли и его избу, а что случилось с семьей, он не знал. Гневу нашему не было предела.　

— В ружье! — скомандовал Сергей.　

Мы знали манеру карателей: после расправы с патриотами в той или иной деревне они с целью грабежа шли в соседние населенные пункты. Решили устроить засаду двумя взводами. В одном из них был Илья Михайлов. Позицию выбрали на довольно открытом месте. Враг никак не мог предполагать, что здесь нарвется на засаду.　

Под вечер наблюдатели через связного сообщили: идет большой обоз, впереди разведка в количестве 8–9 человек. Разведку мы пропустили — солдаты шли беспечно, о чем-то болтали. Обоз растянулся. Как только впереди шедшая подвода сравнялась с правым флангом нашей цепи, мы открыли огонь. Каратели, ехавшие в хвосте обоза, быстро развернулись и ответили сильной стрельбой. Но их пыл угомонил наш пулемет. Лошади встали на дыбы, перевернули повозки и помчались в сторону. Тем временем наши наблюдатели почти в упор расстреляли разведку.　

Не прошло и часа, как все было кончено. Каратели отступили, оставив на дороге два десятка трупов и несколько повозок с награбленным добром. Особенно яростно действовал Илюша. Его лимонка взорвалась рядом с головной подводой. Среди убитых фашистов был офицер. Каратели его увезли. Позже в одной из деревень нам сказали, что именно этот гитлеровец приказал расстрелять малолетних Михайловых.　

В том бою мы не потеряли ни одного человека. Все были довольны результатом засады. В штабе Моисеенко говорил мне и Степану Корякину:　

— Вот так бы всегда и впредь, — и мечтательно добавил — Будет нас много, целый батальон, а то и полк, — Себеж или Идрицу штурмовать пойдем.　

— Объединяться с Дубняком надо, Сергей, мы уже толковали насчет этого, — напомнил я.　

— Да. Согласен. В ближайшие дни пойдем большой компанией искать этого белорусского вожака. Добрая у него фамилия. Дуб — дерево могучее. Умеет буре противостоять. — Улыбнувшись, Сергей ласково повторил: — Дубняк.　

Еще в апреле до нас дошла весть, что в лесах под Россонами действует партизанский отряд под командованием Дубняка. Рассказы о нем, как на первых порах о «сергеевских ребятах», обрастали домыслами, но бесспорным был факт: засады и диверсии отряд проводит и смело, и умело. Говорили, что Дубняк не то учитель, не то партийный работник. Мне почему-то казалось, что Дубняк — подпольное имя одного из местных товарищей. Так оно оказалось на самом деле.　

Встретиться Моисеенко с Дубняком не пришлось. 18 мая случилась беда. Сергей с частью отряда решил сделать налет на небольшой фашистский гарнизон в Жоглине. В пути напоролись на засаду карателей. Отстреливаясь, наши стали отходить. Сергей узнал, что штаб карателей расположился в Малееве, в здании школы. И тут последовал его опрометчивый шаг. Отправив бойцов на базу, он с двумя разведчиками ночью пошел в Малеево. У здания школы столкнулся с часовым. Тот открыл огонь. Шальная пуля оборвала жизнь Сергея, когда он спускался с холма.　

Нужно ли было командиру отряда, насчитывавшего более ста партизан, ходить самому в разведку? Наверно, нет. Но у Сергея всегда был довод: «Я местный, знаю в этом краю каждую тропинку». Да и привыкли «сергеевские ребята» к тому, что у их командира все ладно да складно получается. В те трагические часы об этом, конечно, не думалось. Я потерял друга, отряд — хорошего командира, Родина — своего верного сына. Было невыносимо тяжело.　

Степан Киселев с разведчиками сходили в Малеево и привезли на подводе в расположение отряда тело Сергея. Слезы неудержимо катились по лицам бойцов и командиров. Отряд не спал. Были все около Сергея.　

20 мая 1942 года ранним утром Николай и Борис Кичасовы, Степан Корякин и я встали в почетный караул. Пятый товарищ первой пятерки «сергеевских ребят» лежал посередине в цветах. Мертвый холод сковал его лицо. Нас сменили Степан Киселев, Илья Михайлов, Володя Силявский и малолетний партизан Федя Михайлов. После них у гроба стояли Ира Комарова, Валя Дождева, Лена Кондратьева и Таня Михайлова. Все партизаны, за исключением любимой девушки Сергея — Нади, стояли в почетном карауле. Федорова во время перестрелки у Жоглина оторвалась от группы и еще не вернулась.　

В 12 часов 30 минут Николай Кичасов построил отряд. Со слезами на глазах я сказал надгробное слово:　

— Товарищи! Сегодня от нас уходит наш командир, наш товарищ Сергей Борисович Моисеенко. Уходит из жизни на земле, навсегда, но никогда не уйдет из памяти тех, кто знал его. Немного он жил, но хорошо жил. Храбро защищал Родину. Отныне наш отряд будет называться его именем. Нас ждут бои и новые походы. Будем же достойны своего командира-героя. Вечная ему память! Смерть фашистам!　

И десятки голосов ответили:　

— Смерть фашистам!　

Похоронили Сергея на высоком месте в глухой боровине[3]. Могилу замаскировали. Салюта не давали, чтобы враги не нашли могилу — каратели были где-то рядом — и не надругались бы над телом Сергея. Сразу после похорон перед строем я объявил, что командиром отряда имени Сергея впредь будет его боевой друг Степан Харлампиевич Корякин, и спросил бойцов, хотят ли они выполнить желание Сергея и объединиться с отрядом белорусских партизан Дубняка. В ответ прозвучало:　

— Согласны!　

— Идем к Дубняку!