Неправедные

Глава 30

Сергей

А дальше было продолжение банкета. То есть, пародий. А я продолжил бухать. Заглушать раздирающую изнутри пустоту алкоголем — самый доступный из возможных способов. Самый лёгкий. Кто-то скажет — для слабаков.

А я и есть слабак. Именно так я себя и чувствовал. Разбитым, сломленным, слабым… А ещё чмом, ни на что не способным ничтожеством.

…Ты ничего не умеешь, не можешь, ты не научился ещё даже зарабатывать!..

Забив на Валерьевну, которая, походу, уже свалила, я запрыгнул прямо с ногами и по-турецки уселся на стоящий у сцены рояль. Оттуда было лучше видно и там не было Трунина — а мне уже не хотелось с ним общаться, я знал наверняка, что теперь обязательно найду в его мимике или тоне голоса осуждение.

И вот под светом софитов «я»: по, похожей на мою летнюю, клетчатой рубашке, капюшону и, главное, гитаре в руках с первого взгляда стало ясно, кого Лебедь изображает.

Он вышел на центр, поставил стул, сел. И тут же суетливо, с каким-то ультра-писком, набежали девчонки: Леська, Бекетова. Они стали умолять его спеть, а он, зажав чуть ли не всем телом гитару, начал рьяно отбиваться от них со словами:

— Отвалите от меня, отвалите, отвалите!..

И, если честно, это действительно выглядело весело. Но ещё веселее стало, когда он типа наконец согласился, гордо и с явным перебором задрал башку… и такой: «Ну, ла-а-адно!» — и начал петь…

В общем, Лебедю за актёрское мастерство твёрдый пятак. Орал он максимально погано, жутким, таким, что реально уши в трубочку и летучие мыши в окрестностях в ауте, голосом, и так отважно лупил по струнам… что я едва прямо на рояле не встал. Хотел поаплодировать ему стоя.

Серьёзно — было прикольно. Я даже из своей депры в эти минуты вынырнул.

И, если б меня так не шатало, я бы, наверное, всё-таки это сделал. Устроил бы ему овацию.

Но тут снова загремела музыка, и ко мне подобралась Леська.

— Ну что, как тебе?! — закричала, заставив меня склониться к ней.

Я, чтобы не надрываться, просто жестом показал ей класс.

И думал, на этом исчерпано. Но она всё тёрлась рядом, а через минуту-другую снова прильнула к моему уху:

— А помнишь, мы с тобой хотели этим прямо здесь, на рояле, заняться?!

Я и не расслышал толком, и просто сразу не понял.

— Чем, этим?

— Любовью, Серёж.

Тут я увидел её глаза. Она была не лучше меня, тоже поддатая. Но её слова меня всё равно озадачили.

— Ну, и что ты так смотришь? — усмехнулась она, отпив из вытянутой из-под занавеса бутылки.

— Почему «любовью»? — Я поискал взглядом Лохматого. — Просто тупым, животным сексом, разве нет?

Леська замерла, кажется, прямо с глотком во рту. Долго смотрела на меня сначала внимательно, словно не веря, затем, мне показалось, разочарованно, потом свалила.

А дальше был ещё один номер. Последний. На сцену на этот раз вышла она сама. Леська. Только разодетая, как пугало. На ней был чёрный балахон, широкие, совсем не по размеру ей, брюки, а под балахоном, видно, что-то напихано. Типа грудь. Огромная, неестественная, выпирающая вперёд и выглядящая не столько комично, сколько блевотно, отвратительно.

Ещё был парик — тоже чёрный. Чёрные стрелки до ушей, почти чёрная, с синим отливом, помада.

И тут зазвучала музыка, и она запела:

Сбереги меня, прошу.

Я слабее, чем кажусь.

Я тебе принадлежу навек…

Ты по-прежнему мой бог.

Я ловлю твой каждый вздох

И у сердца прячу боль от всех…

Это было странно, сначала, я уверен, никто не понимал ничего. Песня была «Тимонинская», то есть, Тимонина её когда-то очень хотела, но ТВ её обломала. Типа, слишком драматично, по-взрослому, не надо… Но все знали, что песня её (у нас было правило — «чужие», то есть, уже раз кем-то исполненные, ясно, что не оригиналом, песни не трогать). А тут её поёт Леська. Причём, честно — поёт круто. У Леськи вообще голос зашибись…

Твоё имя значит рай.

Бьется сердце через край.

Я, за ним, закрыв глаза лечу…

Все молитвы о тебе.

Все стихи и песни все

За один твой взгляд отдать хочу…

(Анита Цой «Небо»)

И тут начинается припев. И Леська начинает не петь — орать. Стрёмно, явно глумясь, визгливым, срывающимся на хрипотцу голосом:

Пожалуйста, Сега, не надо больнее!

Я жить без тебя не могу, не умею!

Хочу тебе, Сега, отдаться с разбега!

Пожалуйста, Сега, возьми меня, Сега!!!

При этом она тянет руки ко мне, трясёт, как цыганка, этими дебильными сиськами… Одна из них лопается, вылетает… Народ полегает в приступе истеричного хохота…

А я верчу башкой в поисках Тимониной. Понимаю, что та уже удрала, и, поддавшись какому-то, походу не совсем разумному всё-таки, порыву, соскакиваю с рояля и выдвигаюсь следом.

Я уже через стены и хлопнувшую за мной дверь слышал, как Леська орала в микрофон:

— Давай, Аверьянов, беги, утешай её! Только презики захвати, не забудь! Или что, ты все их истратил на Ванькину мамку?!!

Но просто не обратил внимания.

Тимонину я нашёл в коробке. Она захлёбывалась истерикой. Сидела, прямо на протёртом до бетона покрытии, в одной своей тонкой кофточке, рыдала и пыталась блестящим в ярком свете фонаря осколком пропилить себе кожу на руке.

— Блядь, Тимонина, чё ты делаешь? — Я опустился рядом, отжал у неё кусок стекла, отшвырнул в сторону.

На бледном подрагивающем запястье проявились розовые полосы, но крови не было.

— Да чё ты ревёшь — забей!

— Да ты не понимаешь, Серёнь… — прорвало её тут же. — Мы же подружились с ней… Я её считала подругой… Я ж её утешала… когда она тогда убивалась из-за тебя… когда ты извинился перед ней в спортзале, помнишь… я так её жалела…

Я обнял её за плечо, чтобы не было так холодно, привалил на себя, а она уткнулась мне в грудь и долго-долго, гнусаво, со всхлипами, причитала:

— Она же любит тебя, Серёнь, так же, как я, почти, а может даже больше… Мы на этом и сошлись с ней… Я же ей всю душу наизнанку вывернула… Всё, что знаю про тебя, рассказала… А она, выходит, просто использовала меня, а теперь, как ненужную вещь, выкинула…

— Блин, да забей, ты чё, Леську не знаешь. В ней же настоящего ноль, не слушай её…

— Не-ет, правда, Серёнь, она по тебе давно сохнет, чуть ли ни с пятого класса, просто, говорит, всегда боялась, что ты отошьёшь её, что ты слишком гордый…

— Слушай, да! Она тебе ещё расскажет, что я у неё первым был — это тоже её любимая байка, чтобы её пожалели…

— А ты что, не веришь? — Тут Тимонина подняла свои, залитые слезами и тушью, глаза на меня, посмотрела тревожно. — Как ты можешь не верить?! Ты же не можешь знать этого, Серёж…

— В смысле, не могу знать? — я начинал заводиться.

Все эти слухи, которые давно и с таким успехом распускала про наши отношения Леська, меня почти уже мгновенно выбешивали. Но сейчас я старался держать себя в руках, ведь Тимониной в данный момент нужна была помощь, мне было правда, по-человечески, жаль её.

— Ну, не можешь… — замялась она, но я перебил её:

— Ладно, давай не об этом. Лучше скажи, ты чё разревелась? Что песню твою забрали?

Но Тимонина как будто меня не слышала. Я не знал, что эта тема её так цепанёт. Знал был — держал бы язык за зубами.

— Подожди, Серёнь… — уже развернувшись ко мне всем корпусом и встав с корточек прямо на голые коленки, снова затянула она. — Ты не знаешь, что ты у неё был первым, или не веришь?

— Какая разница! — огрызнулся я.

— Нет, ну как… Это важно… Ты не понимаешь, она любила тебя, она себя для тебя хранила…

— Ой, всё! Это она тебе напела?!

Я встал, Тимонина следом, ища мои глаза глазами.

— Не, не всё, Серёнь… — Она всё цеплялась за меня. — Это было важно для неё, понимаешь?.. Это для любой девушки важно…

— Слушай, не я был инициатором! — в итоге всё-таки заорал я. — Я не заставлял её, не насиловал…

— Но ты знал, или нет?! — не унималась Тимонина.

— Знал! — гаркнул я. — И что это меняет?! Я чмо?! Да, я чмо! Мудак! Совратил бедную невинную девочку и бросил. Так?! — Тимонина молчала, глядя на меня огромными глазами. Я её шокировал. Я нихрена не хороший. Не такой, каким она себе меня рисовала. — Так?!!

И пусть я до глубины души уверен, что это всё сказки про белого бычка… Что Леська выдумала эту свою якобы девственность, чтобы уже постфактум носиться с ней, как курица с яйцом, и мстить мне всё за ту же уязвлённую гордыню, — если Тимонина так хочет разочароваться во мне — пожалуйста.

Потому я действительно не такой, как она представляла, я действительно НЕ хороший.

Я всех только разочаровываю…

Наш друг на друга взгляд прервал чей-то топот. Я едва успел обернуться, как с лёту получил по роже. Да так, что меня буквально снесло.

Несколько пар ног — я даже не понял, сколько их, — принялись мутузить меня с какими-то криками, поверх них слышался страшный визг Тимониной…

Я разобрал сдавленный голос Лохматого.

— Сука, сука, урод…

И только до меня допёрло, что вообще случилось, как Тимонина вдруг ещё страшнее закричала:

— Отошли все от него!!!

Когда я, отхаркивая кровь, поднимался но ноги, Тимонина стояла, угрожая им розочкой от разбитой, наверняка мною же, бутылки. «Их» оказалось всего трое: Лохматый, Буторин, Лебедь…

— Ты дура, что ли? — спустя глухую паузу, расслабленно усмехнулся Лебедь.

— Я сказала, отошли от него!!! — приложив острый край к своей шее, к сонной артерии, решительно повторила она.

— Ты чё, совсем больная?.. — пьяному в лоскуты Лебедю всё было похрен и до сих пор весело.

— Маш, оставь, — прощупав языком зубы и слегка продышавшись, требовательно сказал я.

— Да ладно, валим, она правда больная! — приобняв Лохматого, который уже просто злобно сопел, не сводя с меня взгляда, Лебедь всё-таки повёл его с площадки. — Чё связываться!.. Она ж за него нас всех по очереди вырежет, я её знаю… Вот блин, мне бы такую фанатку… Сег, братан, я тебе завидую, тебе повезло несказанно!..

Наконец они ушли. Я снова сплюнул, вытерся и так замызганным рукавом худи и снова опустился на задницу. Уселся поудобней, обхватил сгибами локтей колени, руки с грязными бинтами в замок… Странно, но даже без куртки было совсем не холодно.

Тимонина тоже села, спиной к спине, и какое-то время мы молча смотрели на звёзды — они сегодня были необыкновенно яркими.

— Ладно, Тимонина, пойдём, — опомнился я. — Не надо здесь сидеть, ты простудишься.

— Подожди, — тихо сказала она. Развернулась ко мне, взяла край своей кофтёнки, стала промокать мне лицо.

Медленно, очень осторожно. Я снова чувствовал от неё то, чего мне так не хватало — ласку, заботу… Ощущал на своей коже её тёплое дыхание.

И не знаю в какой момент между нашими губами — холодными её и горячими, пульсирующими от боли и всё ещё кровоточащими моими — совсем не осталось расстояния.

Этот поцелуй был неспешным. Мы друг друга даже не касались. Не двигались с места, не сближались телами.

Это был поцелуй — залечивание ран.

Поцелуй — понимание.