Неправедные

Глава 33

Сергей

— А это Ялта… сск! — Трунин дважды тапнул по экрану, и подъездные стены сотряс очередной приступ ржача. — Красавчик, чё… мы его тёткиной помадой разрисовали… Ты б знал, как он вонял потом! Сказал, в жизни больше пить не будет…

— Угу, меньше тоже… Стоп, — спохватился я, едва не выронив из набитого рта кусок горячей котлеты. — Это ж моя футболка, чё она делает на-а-а… как её?

— А-а-а… Варя, кажется… Вареник. Вы с ней весь вечер любезничали, а после «спички» вообще на второй ушли… — И Трунин, вспомнив какую-то допотопную мелодию, принялся водить руками круги в воздухе и заголосил: — Люби, меня, люби! Жарким огнё-о-м, ночью и днём, сердце сжига-а-йа-а-а…

— Не гони! — Я попытался отжать у него смартфон, но в итоге чуть не навернул и не размазал по стенам собственный ужин. — И не пой. Никогда вообще не пой больше, ясно?

Тут от разгорающейся борьбы нас спас хлопок Тимонинской двери. Тимонина снова спускалась к нам, а за её спиной опять возникла тёть Наташа.

— Ну ребят, ну зайдите уже, ну что вы как… Маша, пусть Серёжа заходит!..

— Понял? — повторно поддел я Трунина, с трудом сдерживая улыбку и последний кусок котлеты во рту. — Серёжа пусть заходит, а Юрец пусть тут тусит. Один.

— Ну Серёжа, ну я… — Тёть Наташа всплеснула руками и скрылась.

Тимонина сунула нос мне через плечо.

— А что вы тут смотрите?

Я не успел просигналить Трунину, чтобы не воскрешал экран. Или успел, но он не понял. Ну, или понял, но специально…

— Фотки с Сегиной днюхи, — охотно отозвался он, вновь ослепив нас ярким светом своего видавшего виды «Ксяоми». — Прикинь, забыли про них. Только вот сейчас вспомнили. А, кстати, чё тебя не было?

— А Сега меня не приглашал. — Тимонина подняла на меня колючий взгляд.

— А Сега вообще никого не приглашал, — пробубнил я, дожёвывая и глядя на неё максимально жёстко. — Кто хотел — сами пришли. Кто загасился — тот загасился.

Тимонина надулась и отошла от меня, зато на её месте почти сразу возникли девчонки. Откуда они взялись вообще — чёрт их знает. Я думал, Трунин с Наськой давно разбежались, но сейчас почему-то и она, и Ялтина сеструха подкатили как ни в чём не бывало.

— О-о-о, это чё, пюреха с котлеткой? Как в детском садике? У нас тут что, столовка открылась? — поломав мне на время мозг, Настя быстро слямзила чуток пюре прямо с моей тарелки пальцем.

— Да это Машка местных бомжей подкармливает, — «пояснил» Трунин, не придумав ничего более оригинального, чтобы мне отомстить.

— А ты чё, правда у неё живёшь?

Я обернулся: Тимониной, оказывается, уже не было. Меня вот прям озадачило, что Настя это у меня спрашивает. Именно у меня, ведь мы с ней вообще «мало знакомы», то есть, никогда особо не общались, а если и общались, то исключительно при Трунине и только на общие темы.

— Временно, — ответил я, сунув ей почти насильно испорченную тарелку. И хотел было спуститься глянуть, куда подевалась Тимонина, но меня задержал очередной Настин вопрос:

— Серё-о-о, а ты в воскресенье выступаешь? Ну, на концерте?

При этом она поймала меня за рукав и улыбнулась в глаза так, как никогда раньше не улыбалась, и тогда я догнал, что меня прямо здесь и сейчас пытаются юзать в качестве реквизита для игры под названием «Заставь Трунина рвать свои кудрявые пакли». А я игр терпеть не могу, поэтому гаркнул не особо-то вежливо:

— Нет! — И пустился вниз по лестнице. — Я вообще не приду больше в клуб, меня ТВ уволила!

— Чё ты врёшь?! — донеслось мне в спину. — Как не придёшь?! У тебя же два номера по программе!.. Ну, Сег!.. Ну, Серё-о-о! Ну стой, куда-а-а ты?!

До того, как встретиться с Труниным и зайти к Тимониной, я наведывался домой. Шмотки там, бельё, плюс мамке от меня что-то нужно было.

Так вот, мамка, помимо прочего, привязалась насчёт этого концерта. А я на него вообще не собирался. То есть, полностью. Я был уверен, что ноги моей больше в клубе не будет. Но мамка начала давить на жалость. Что она с подругами намылилась туда в кой-то веки, что ей надо хоть куда-то вырваться. И чем ей вообще жить, если не гордостью за сына… Короче, она меня дожала…

Но я сам ещё не смирился, так что трогать эту тему тоже было такой себе идейкой…

После подъездной духоты порыв предзимнего ветра с изморосью подействовали на меня словно пощёчина, отрезвляюще. Тимонину разыскивать не пришлось — она стояла под крышей. В одной моей бывшей рубашке, колготках и ботинках. Замёрзшая, понурая. И курила.

Я был удивлён. О том, что закурила, не знал. Притёрся рядом, молча отжал у неё сигарету, вложил в зубы себе, уставился в никуда.

— Ты сейчас уйдёшь опять? — спросила она спустя какое-то время бесцветным, мертвецким голосом.

Я не отвечал, ждал, когда посмотрит. Она повернулась. Лицо у неё было какое-то замученное, бледное, из-под капюшона к нему сосульками липли мокрые волосы.

— Серёнь, почему ты всё время уходишь?

— А ты как думаешь?

— Я?.. — Она опустила взгляд. Постояла, помолчала ещё немного и продолжила так же спокойно, едва шевеля губами, будто под транками: — Я думаю, ты боишься со мной наедине остаться. Когда дома никого. И ночью. Почему ты боишься меня, Серёж?

Кутаясь в рубашку, она спустилась с приступка, сразу став заметно ниже меня и, развернувшись, оказалась прямо напротив.

Я выдохнул дым над её головой и, избавившись от сигареты, сунул руки по карманам.

— Останься сегодня, — промямлила она, оттягивая без того длинные рукава и старательно заворачивая в них пальцы. — Мама сейчас к подруге уезжает до завтра. Отец до конца недели в командировке… Останься, Серёнь… пожалуйста…

— Зачем?

Из-за глубоких теней я никак не мог разглядеть, какого цвета у неё глаза. Помнил, что, кажется, серые. Или серо-голубые. Или, может, синие, если это вообще не одно и то же…

Она всё хотела что-то сказать, мялась и отрывалась на ни в чём не повинных рукавах.

— Просто… если ты боишься, что будет как с Ковалёвой, то не бойся, — наконец решилась она. Даже в тусклом свете единственной лампы над входом я уловил, как её бледные щёки залились румянцем. — Я уже говорила, я ничего от тебя не буду требовать, Серёнь. И не буду мстить тебе, как она это делала. Я просто хочу, чтобы ты… Чтобы это был ты, понимаешь?

Она снова подняла на меня взгляд. Полный надежды, молящий какой-то… Я понял, что она на грани, и что от того, что я скажу сейчас, зависит многое, поэтому тщательно подбирал слова.

— Нет, Маш, ты не этого хочешь. То, чего ты хочешь, я тебе дать не могу.

— Почему?! — горячо и резко перебила она. — Почему ты не можешь полюбить меня, Серёнь?! Ну, что мне ещё сделать?!

— Только тише! — Я шагнул с приступка и прибил её к себе, потянув за одежду. Уткнул в плечо. Ощутил спиной, поверх футболки, под распахнутой курткой, тепло её ладоней. — Не кричи пожалуйста. Просто не кричи сейчас…

— Ну почему, Серёнечка, почему? — взвыла она, вцепилась в меня крепко. — Ну, чем я тебе не такая?..

— Да такая ты… Ты классная… Охуенная… Просто нечем мне любить, понимаешь? Нет у меня такого органа. Не отрос ещё. Трахать есть чем, любить — нихуя…

— Ты врёшь! — Она оттолкнула меня, вернее пошатнула, оттолкнувшись сама. — Я же слышала вас с Юркой тогда в туалете!!! Ты любишь её! Ту парикмахершу с Риги, Ванькину мать! Это правда? Ты её любишь, да?!!

— Да никого я не люблю!

Машкины вопли начинали заводить, и меня это расшатывало. Я буквально чувствовал, как теряю над собой контроль.

— Не правда!

— Я чё тебе, доказывать что-то должен?!

— А мне не надо ничего доказывать! Я и так всё вижу, всё понимаю! Ты изменился, Серёнь, ты на себя не похож стал! Скажи, она что, тебя бросила?!

— Да никто никого не бросал! — Я с досадой осознал, что уже сам ору, как потерпевший. Тимонина ковырнула там, где было нельзя. — И вообще, что за драма: любишь, бросила?! Мне в принципе похуй на такие вещи, ты ещё не поняла?! Не для того создан! Вот знаешь, что я люблю?! Тусить по клубам, бухать и трахаться! — Она категорично замотала головой. — Да, Тимонина, да!!! Причём, каждый раз с новой девчонкой! Потому что все вы одинаковы! Все видите то, чего нет, сочиняете сами, а потом разочаровываетесь, что ваша фантазия и реальность нихуя не совпали. Поэтому единственный выход, чтоб не успеть превратиться в ваших глазах в чмо — это менять вас как… — Я на секунду заткнулся, горло сдавило спазмом. Но сглотнул и тут же продолжил, но уже чуть ровней: — Короче, сегодня с одной, завтра с другой, а потом получать от ваших дружков-лузеров по хлебалу! Вот что мне интересно, Тимонина, вот моё жизненное кредо! А придумывать про меня разные сказки не надо, я вам, блядь, не принц из этих сказок!

— Да это не ты, Сега!!! — переорала меня она. — Я не знаю, что она с тобой сделала, но тебя я узнала не вчера! Ты совсем другой, на самом деле, не кобель какой-то, и верный! И даже Леська говорила, что если вы переспите, то по-любому будете вместе, потому что ты…

— Леська дура! — перебил я. — И ты дура! Обе повелись на образ, который ТВ из меня сляпала! А я, блядь, не такой, я нихуя не романтик с гитарой, ещё раз говорю… Я обычный пацан, которого задолбало носить маски! Так что разуй уже глаза, Тимонина, и отвалите от меня все, желательно раз и навсегда! Пожалуйста! Просто отвалите от меня наконец… ладно?!

Тимонина замолчала. Долго наблюдала, как я нервно выбиваю сигарету из пачки и тщетно чиркаю зажигалкой, потом прищурила глаза:

— Тогда, если ты такой плохой, почему не пойдёшь со мной сейчас? Что-то же тебя останавливает?

Я помедлил с ответом, прикуривая в ладонях. Потом задрал башку, выдохнул прям ей в лицо и проговорил ледяным скотским голосом:

— А я, может, и мудак, но не совсем тупой. Просто учусь на своих ошибках, ясно?..

Тут из подъезда, распахнув дверь с ноги, вывалился Трунин, и Тимонина, не долго думая, вцепилась ему в рукав:

— О, Юрка, идём со мной!

Трунин напрягся:

— Не понял. Куда?

Я покачал головой, почти беззвучно заржал.

— Чего ты не понял?! — сорвалась на нём Машка. — Ко мне идём говорю, у меня мама ща свалит! А Серёнечка пусть едет тусит дальше. Да, Серёнь? То есть, Сергей Сергеич теперь для меня, правильно я понимаю?!

Я снова покачал головой, только уже без смеха, лишь с саркастической улыбкой.

— Ты сейчас так похожа на Леську.

— Да пошёл ты!!!

И она удрала, хлопнув тяжёлой дверью, прогромыхав не зашнурованными ботинками по ступенькам и оставив Трунина стоять на пороге с отвисшей пачкой.

Однако тот не долго медлил. Одарив меня взглядом, по которому трудно было что-то вообще понять, в итоге тоже развернулся и просто молча скрылся в подъезде.