Неправедные

Глава 35

Марина

На подобном концерте я присутствовала впервые. Нет, мне, конечно, приходилось видеть выступления бывших Ванькиных одноклассников на всяких там последних звонках, утренниках, и так далее… Но это было не то. Здесь, в местном клубе, выступали дети разного возраста, и способности у этих детей тоже были разные.

Кто-то пел хорошо. Кто-то выступал, умиляя харизмой, как, например, одна малышка, совершенно невнятно, но очень артистично исполняющая песню про маму. Кто-то читал стихи. Был танцевальный номер. Но меня поразило больше не это, а сама атмосфера: я поняла, что у занимающихся здесь ребят принято поддерживать друг друга. Например, когда вышла эта малышка, артисты постарше выстроились за спинами зрителей и так активно хлопали, создавая ей настроение, так подбадривали, что у дебютантки просто не осталось шанса застесняться.

Так было не только с теми, кто выходил на сцену в первый раз — практически каждое объявление номера сопровождалось бурей оваций и поддержкой со стороны не столько зала, сколько других артистов.

И мне понравилось за этим наблюдать. Единственное, я почему-то не видела среди этой группы поддержки ни Ваньки, ни Олеси, ни…

Нет, Серёжу я уже и не надеялась увидеть… Уже?

Чёрт, я же вообще не хотела его видеть, боялась. Но почему же теперь сердце хоть и сжималось от страха, но всё равно, словно ждало и искало чего-то?..

Я дождалась. Примерно через полчаса от старта концерта я сначала краем глаза заметила белое пятно. Серёжа! Я узнала его, даже не разглядев как следует, с первой же секунды, как заметила.

Пульс мгновенно участился и зашкалил. Мне сразу стало жарко, и почему-то начало казаться, что я сейчас выделаю столько адреналина, что Игорь непременно обратит на это внимание.

Но Игорь был увлечён, постоянно что-то бубнил, комментировал, и, в принципе, не должен был догадаться о том, что со мной творится.

— Так, дорогие мои, — взяла микрофон ведущая в бежевом брючном костюме с переливающимися разноцветными стразами вставками. Татьяна Валерьевна Белозёрская (свою фамилию она объявляла почти после каждого выступления, поэтому я её выучила). — Сегодня мы с вами собрались поздравить всех наших мам с праздником. А знаете ли вы, что у нас всех, и у нас, и у наших мам, и у пап, у всех у нас есть одна большая мать на всех. Догадаетесь, что это? Правильно! — ответила она кому-то из зала. — Наша общая мать — это наша Родина. Ну, ребят, вы уже поняли… встречайте… парень с гитарой… Серёжа Аверьянов с песней «Родина»…

Фамилию музыкального руководителя, то есть свою, она договаривала уже сквозь обрушившийся на нас, как сошедший с гор сель, поток активной зрительской поддержки. Я даже не ожидала: Серёжу приветствовали очень бурно, причём, в этот раз слышно было не артистов, а именно сам зал. Девчонки даже вскакивали с мест и, хлопая в ладоши, визжали.

Я была буквально ошарашена.

И наверное поэтому никак не отреагировала на очередной комментарий Игоря.

— Твой? — сказал он с интонацией брезгливости и упрёка, хотя при этом сам тоже машинально аплодировал.

Я ничего не почувствовала. То есть, его реплика никак не уколола и не устыдила меня. Может быть, только слегка разозлила. Про себя я твёрдо решила, что буду смотреть на Серёжу. Нет, он не мой, и больше никогда моим не станет, но сейчас я, возможно, в последний раз могу себе позволить так открыто любоваться им…

Серёжа на сцене вёл себя скромно. Даже более чем. Я не знаю, видел ли он меня. Но за всё время, пока происходила подготовка (двое ребят-растяп устанавливали микрофоны на стойки, бесконечно их перемещали и поправляли), он ни разу не поднял глаза в зал.

И лишь перед началом выступления, когда всё было готово — звук и свет настроены, а в помещении наконец-то установилась тишина, — мимолётно взглянул куда-то в левый ряд (обернувшись, я потом обнаружила там его маму, которую сразу узнала, и которая, кстати, тоже очень громко на него реагировала), уголок его рта слегка дёрнулся, это даже нельзя было назвать улыбкой, и опять опустил взгляд куда-то вперёд себя.

Дальше он смотрел только в пустоту. Лицо его при этом было задумчивым, спокойным и серьёзным.

Золотые маковки церквей над рекою,

Земляника спелая с парным молоком,

Я бегу по скошенной траве, а надо мною

Небо голубое высоко.

Я ещё мальчишка лет пяти,

И радость моя поёт, и счастье моё летит…

(Трофим «Родина»)

Это была очень красивая песня, мелодичный гитарный перебор… И в сочетании с голосом, проникновеннее которого я вживую правда не слышала… В общем, я расплакалась. Ещё до того, как начала думать о нас и вспоминать всё, что между нами было — просто со мной произошёл какой-то катарсис. Душа поднялась и вознеслась куда-то ещё выше с этим голосом, с этими красивыми руками, с этой белой рубашкой, со звучанием струн, с такими светлыми и такими бесконечно грустными глазами…

Нет, я, конечно, не разревелась окончательно, но была на грани: слёзы с трудом держались на ресницах, грозясь обнаружить моё состояние мокрыми потёками на щеках.

Когда гитара смолкла, я готова была умереть. Мне хотелось разрыдаться и немедленно броситься прямо туда, на сцену, к нему в ноги. Упасть на колени и перед полным залом вымаливать у него прощение.

Но это был лишь порыв. Голос разума быстро затушил его. С бурей оваций ко мне вернулась трезвость мыслей, и я незаметно шмыгнула носом и быстро утёрла влагу в уголках глаз.

Покидал сцену Серёжа тоже очень сдержанно. Он словно не слышал не стихающих аплодисментов и воплей девчонок и женщин всех возрастов. Выражение его лица практически не менялось, только взгляд из задумчивого сделался характерно сосредоточенным.

Он, как положено, поклонился и ожил (я заметила, потому что пристально на за ним наблюдала, хоть и пыталась делать вид естественно-рассеянный) только тогда, когда на замену ему вышла та девушка, что подходила ко мне. На неё он посмотрел. Я уловила, как потеплело между ними на мгновение. Они хлопнули друг друга по ладони — не на показ, это был сугубо личный жест, на ходу, на поднимая рук, поэтому, я уверена, его заметила только я — и Серёжа тут же скрылся за кулисами.

— А теперь пожалуйста встречаем следующую нашу артистку! Машенька Тимонина с песней «Расскажи мне, мама!»

И тут я всё поняла. Эта Машенька, скорее всего, влюблена в Серёжу. А меня она хотела выпроводить, потому что тоже знает о наших отношениях и наверняка боится его потерять. Видимо, между ними есть что-то…

От этой мысли мне стало не по себе. А что, если Серёжа всё-таки обманывал меня, крутя одновременно со мной и с этой девушкой?..

Весь оставшийся концерт мне было не до выступлений. Чувство ревности, которое я умудрилась так неосторожно в себе посеять, да ещё и так стремительно взрастить, теперь буквально изводило меня. Я против воли представляла, как кто-то другой, д р у г а я будет обнимать его, смотреть в его необыкновенные глаза, какой-то другой девушке он будет шептать на ухо всякий бред и говорить слова, западающие глубоко в сердце…

Я даже забыла, для чего я вообще оказалась на этом концерте, пока об этом мне не напомнил Игорь.

— Сейчас наши будут петь, — заёрзал он в предвкушении, настраивая камеру на своём телефоне.

Я не поняла, с чего он это взял — и огляделась по сторонам. Но взгляд уловил только сильно опустевшие задние ряды (разбежалась «поддержка»), отсутствие Серёжи и этой Маши.

Снова больно кольнула иголка абсурдной ревности, но тут послышался голос ведущей концерта:

— Итак, дорогие мои, у нас остался один, завершающий… номер… И перед вами будут выступать…

Белозёрская выглядела растерянной, она заглядывала в свой планшет, медлила и искала кого-то глазами. Обернувшись, я вдруг увидела Машу, которая что-то ей просигнализировала, выйдя из двери в стене с зеркалами и показав руками крест. И тут к микрофону, гремя каблуками, быстро прошагала Олеся. И только тогда я заметила знакомый выглядывающий из-за занавеса чёрный свитер, точнее, его край, и поняла, что к выходу готовится Ванька.

— Попрошу поприветствовать. Ваня Ионов! Пожалуйста, активнее, Ваня у нас дебютант…

— И-и-и… Ковалёва Олеся! Вокальный коллектив «Мажоры»… — перехватив инициативу и микрофон, договорила Белозёрская. — Эм… Всеми любимая «Серенада Трубадура». Музыкальный руководитель снова я, Татьяна Валерьевна…

Я не совсем поняла, что стало причиной заминки, как, видимо, и весь зал, который почему-то загудел, мне даже показалось, разочарованно. Но ко второму микрофону выдвинулся Ванька — и мне стало не до чего.

Ваньку когда-то хвалили учителя по музыке. Но это давно, ещё в начальных классах. То, что он осмелится петь, что он вообще поёт, для меня стало полной неожиданностью. И, конечно же, я страшно разволновалась.

Ладони вспотели, я набрала в лёгкие побольше кислорода и затаила дыхание.

Но когда, казалось бы, всё моё внимание наконец сосредоточилось на сыне, когда я, с полными любви и поддержки глазами, готова была как-то пытаться не вербально, хотя бы энергетически помогать ему, меня вдруг ошарашило появление справа от меня… очень близко… до дрожи, мгновенно охватившей каждую клеточку моего тела… белого сполоха, стремительно занявшего соседнее место.

Его запах… Немного холодный, сродни запаху снега… немного табачный… немного мятный, освежающий… и такой невыносимо-притягательный…

Я повернула голову, совсем слегка, чтобы Игорь не заметил, и с каким-то глубинным ужасом и предвкушением обнаружила сидящего прямо возле меня Серёжу! Он был очень близко! Даже не на следующем стульчике, который тоже так и остался свободным, а прямо рядом, в каких-то миллиметрах!

Его локоть, уже обнажённый подкатанным рукавом, покоился на нашем общем подлокотнике.

Я видела его профиль. Он смотрел на сцену. Немного осмелев, я повернулась чуть сильнее: он не просто смотрел на сцену, а смотрел сосредоточенно. Я бы даже сказала, напряжённо. Так, словно ждал чего-то. Очень серьёзный, вроде бы в расслабленной позе, но, в то же время, до упора напряжённый. Я буквально чувствовала волны его сжатой, как пружина, энергии.

Меня же он словно не замечал.

Я не могла понять, что происходит. Почему он сел ко мне? Случайно?

Нет. Тогда почему делает вид, что не видит? Это что, такая проверка на прочность?

Кого он проверят? Меня?.. Себя?..

Лично я вообще не могла находиться с ним рядом. Меня буквально трясло, разрывало, я едва сдерживалась, чтобы не вытворить что-то… хотя бы просто не сбежать прямо сейчас, когда моему сыну (про которого я, стыдно признаться, совершенно забыла), так нужна была моя поддержка.

Серёжа не двигался. Застыл, словно увлечённый пением Олеси. Так близко. На расстоянии поцелуя или удара… Зачем он это делает? Тут же Игорь! Сидит от меня по другую руку и вот-вот заметит его!

Я не знала, что мне делать. Пыталась смотреть и слушать Ваньку, но не могла. Сердце бухало не только в груди — мне казалось, у меня миллион сердец, которые бешено бьются в висках, в шее, над губами, в веках, в дрожащих и мнущих край платья пальцах… Да, на мне было то самое платье…

Игорь с меня его не снимал — я сделала это сама… А Серёжа…

Тут он резко сменил позу, подавшись вперёд, и, навалившись на колени, сложил в замок руки. Теперь я словно под увеличительным стеклом увидела их, каждую их линию, каждую выпирающую косточку, каждый бугорок вен, и будто разом всё прочувствовала… вспомнила все его нежные, ласковые прикосновения, привычку машинально поглаживать пальцем…

Горло перехватило, в лёгких как будто кончился кислород, и я с трудом сглотнула, всё ещё поражённо косясь на него.

Почему он сейчас здесь?.. Что он хотел сказать этим своим жестом? Или ничего?.. Или он издевается?..

Как он вообще может сохранять хладнокровие, находясь так близко?.. Просто — как???

Но внезапно музыка кончилась, Ванька и Олеся поклонились, и я вдруг поняла, что всё проморгала.

Серёжа аплодировал бурно, даже засвистел и закричал «Браво!», чем окончательно ввёл меня в оцепенение и привлёк внимание Игоря, который, убрав телефон в карман, нахмурился и спросил непонятно у кого:

— А этот чё здесь делает?

Но тут над нами раздался слегка искажённый взвизгнувшим микрофоном голос сына:

— Спасибо, друзья! Это моё первое выступление. И я вот что хотел сказать… Спасибо, во-первых, Олесе… — Пронеслась новая волна рукоплесканий. — Во-вторых, спасибо парню, который уступил мне это место…

Тут Ванька обратился к Серёже, и зал снова загудел, непонятно с какой эмоцией, а Серёжа бросил как-то с вызовом и нарочито небрежно: «Да всегда пожалста!»

— А теперь я хочу сказать кое-что по поводу сути сегодняшнего праздника…

Только тут я начала улавливать за сыном странное. Боже, куда я вообще смотрела! Да Ванька же пьяный! Его не шатало, но я наконец поняла, откуда взялась эта внезапная смелость — у него же даже язык слегка заплетался!

Мокрая, прилипшая ко лбу чёлка, нездоровый блеск в глазах…

Похоже, это заметила не только я, так как Белозёрская, кажется, порывалась что-то сделать, но ухмыляющаяся почему-то Олеся ей этого не позволила.

— День мам — это круто! Мамы — это круто! — заревел он вдруг в микрофон не своим, каким-то жутким, звериным голосом. — Только есть такая фигня, что родителей не выбирают… — С каждым новым словом он всё больше повышал тон, и вёл себе как будто в разы пьянее и развязнее. — Поэтому приходится всем… нам… мириться с тем, что есть… Вот я хочу тебе сказать, мама…

Тут вдруг всё на миг перекрылось каким-то грохотом. Я не сразу поняла… Только когда Серёжа вдруг тоже заорал на сидящего спереди и, кажется, абсолютно ничего не понимающего парня: «Я же сказал, подвинься! Не видно нихрена!», до меня дошло, что этот грохот исходил от обычного деревянного стула под тем парнем. Его вклинили в ряд, как дополнительное место, и шаткие ножки чуть не разъехались по скрипучему кафелю от удара Серёжи по спинке.

Поднялась страшная суета. Микрофоны, видимо, отключили (я поняла это только по тому, что Валерьевна очень рьяно махала руками звукооператору), но Ванька продолжал что-то кричать…

Из его фраз до меня доносились лишь обрывки.

«Стыдно»… «Осознавать, что твоя мать»… «Позор»…

И я даже не сразу их разобрала, так было шумно. Волна, поднятая Серёжей, нарастала и уже захлёстывала его самого: в их разборки с впереди сидящим парнем, которого, я расслышала, назвали «Лебедем», влез Игорь, желающий, видимо, не столько затушить конфликт, сколько усугубить его.

— Пожалуйста, мужчина… ребята!.. — пыталась что-то вставить в уже снова оживший микрофон Белозёрская. — Серёжа… Дима!.. Прекратите, немедленно прекратите!..

— Да кто-нибудь слышал вообще, она с ним трахалась! — вдруг раздалось с неимоверным фонящим звуком.

И я с ужасом встретилась глазами с Ванькой.

Это была какая-то секунда, пока его не сгребли всё та же Валерьевна и ещё кто-то, и не вытолкали куда-то за занавес…

Но меня поразил его вид. Весь всклокоченный, мокрый, дрожащий и раскрасневшийся. И взгляд — полный лютой, нечеловеческой ненависти… Мишин взгляд…

И тут звуки для меня словно выключились. Все разом. Меня оглушило. Остался только какой-то шум в ушах и глухое буханье где-то там, далеко, за грудиной…

Не видя ничего перед собой, я выбралась из зала, кое-как спустилась по шатающейся, обваливающейся под моими шагами лестнице и выскочила на улицу.

Глоток острого, как кинжалы, кислорода, вспорол мне лёгкие и вырвался наружу с каким-то жутким воющим звуком. Я зарыдала.

Голова отказывалась что-то понимать, воспринимать, принимать…

Меня просто накрыло дичайшей истерикой.

Я не могла поверить, что он мог это сделать…

Мой сын!..

Мой родной ребёнок!.. Как он мог, ведь это же всё ещё я!..