Новая надежда, старые обиды

ГЛАВА 3

БРОДИ

Был вечер пятницы.

В этот день мы пьем пиво в баре «Kelly's», где часто играет живая музыка. Группа, как правило, была никудышной, потому что у нас в Нью-Хоуп особо нет музыкальных талантов, и мы слишком далеко живем, к нам никто не заглядывал на гастроли.

Мы удостаивались «более-менее сносной» группой.

Сегодня вечером молодая светловолосая певица выступала в стиле кантри.

И она была более чем сносной. У нее чертовски хороший голос, и я подумал, какого черта она делает здесь, а не в Нэшвилле, подписывая контракт с каким-нибудь звукорежиссером.

К тому же она была хорошенькой. Очень хорошенькой. Хотя, на мой взгляд, слишком юной и худощавой.

Я люблю, когда у женщины есть за что ухватиться. И попроще. А с молодой светловолосой кантри-певицой проблем не огребешься. Десять лет в морской пехоте и три в качестве шерифа подарили способность читать людей.

К тому же, я думал о рыжеволосой девушке.

От которой уж точно одни неприятности.

И которая ненавидела меня по непонятным причинам.

— Я бы не стал выгонять ее из постели, — сказал Сэм у меня за спиной.

Я повернулся к своему старому школьному приятелю, который сидел на барном стуле. На стуле уже был отпечаток его задницы, судя по тому, как часто он здесь сидит. Я приходил в «Kelly's» каждую пятницу, потому что мне нравилась рутина, а это моя работа — показывать себя всему городу. Но я больше любил свое пиво, свою веранду на заднем дворе дома и одиночество.

А Сэм всегда был здесь, и со старших классов мы привыкли к старому распорядку пятничного дня.

Сэм остался таким же, только песочно-светлые волосы немного поредели, живот стал больше от употребления пива, и теперь он женат. На своей школьной возлюбленной Анджеле Харрис.

Несмотря на обручальное кольцо и двоих детей, он приходил сюда каждый вечер и в данный момент пялился на певицу так, что даже мне это не понравилось. Я начал понимать, что в моем приятеле мне много чего не нравилось.

Вовсе не потому, что он изменился. Он остался таким, каким был в старших классах. И мне стало чертовски стыдно за то, кем я был в старших классах, потому что раньше не понимал, каким придурком был он.

— Ты помнишь Уиллоу Уотсон из старших классов? — спросил я его, переводя разговор с кантри-певицы, которая, наверное, лишь недавно стала совершеннолетней, чтобы выступать в баре.

Сэм прищелкнул языком и усмехнулся, все еще искоса поглядывая на певицу.

— Чудачка Уотсон? — спросил он, допивая свое пиво и подавая знак принести еще.

— Чудачка Уотсон? — повторил я, и прозвище показалось мне до жути знакомым.

Он кивнул, вытирая пивную пену с верхней губы.

— Да, ее мама владеет ведьминским магазином или что-то в этом роде. Еще у нее есть брат. Который даже в футбол не играл, наверное, гей, — он улыбнулся сам себе, как будто посчитал, что это забавно. Я сердито посмотрел на друга, но не успел его перебить. — Она была на год младше нас, — он задумчиво потер подбородок. — Уродина просто до жути. Руки и ноги как палки, сисек нет. Очкастая. Вечно, блять, читала, — он сказал так, словно это было преступлением, а не признаком интеллигентного человека. — Ты должен помнить ее, братан. Ты ее часто задирал.

У меня свело живот.

В компании своего недалекого приятеля, под воздействием алкоголя и с полной концентрацией я вспомнил, как шел по пятам за сгорбившейся рыжеволосой девчонкой, которая шла по коридорам, как будто пыталась слиться со стенами.

Однако воспоминания были расплывчатыми, и я не мог вспомнить, что же такого сделал, раз вызвал у нее столько ненависти даже годы спустя.

Я потер рукой челюсть.

— Мы правда так плохо с ней обращались? — спросил я, ломая голову.

Сэм снова усмехнулся.

— Братан, мы вели себя как мудаки, — он пожал плечами. — Но мы были подростками и это было для нас нормой. И она была чертовски странной.

Я хмуро посмотрел на своего старейшего друга, мне не понравился его смешок. Это прозвучало подло. Жестоко.

— Мы были достаточно взрослыми, чтобы осознавать свои действия, — сказал я ему, испытывая непреодолимое желание надавать ему затрещин.

Улыбка исчезла с его лица, когда он понял, что я не собираюсь смеяться над тем, что мы терроризировали девочку.

— Конечно, — мрачно ответил он. — Мы все исправились, шериф, — он шутливо отдал мне честь. — Почему ты спрашиваешь о…? — он замолчал, и у него отвисла челюсть, когда он посмотрел на вход. — Кто это, черт возьми, такая, и не хочет ли она оседлать мои усы?

Моя рука крепче сжала кружку с пивом, и я принял твердое решение разорвать отношения со своим старым приятелем. С каждой неделей он, казалось, пил чаще, говорил больше глупостей и превращался в неандертальца.

Я не хотел поддаваться на его уговоры, но все равно повернулся, чтобы посмотреть, кто входит в дверь, хотя бы для того, чтобы мельком увидеть, кого мне придется защищать, если Сэм решит еще выпить и забудет о том, что женат.

И тут мои глаза округлились.

Это Уиллоу, мать ее, Уотсон.

УИЛЛОУ

Почему я решила пойти в бар, оставалось только гадать.

Ну, в этом не было ничего удивительного. Оставалось либо пойти, либо остаться дома на мамино «празднование» полнолуния. Я не хотела быть даже поблизости. Уже достаточно этих церемоний и ритуалов насмотрелась, запомнила на всю жизнь, особенно «вечеринку богини», которую она устроила, когда у меня начались первые месячные. Она сочла хорошей идеей пригласить всех моих «друзей».

У меня не было друзей. И мама, собрав всех девочек-подростков из моего класса, чтобы отпраздновать менструацию, сделала так, что у меня вообще больше не было возможности подружиться с кем-то.

Так что да, я пошла в бар по уважительной причине. Вроде как. Хорошо, что тут есть алкоголь. Это мне как раз и было нужно. Я бы предпочла пить в одиночестве в ванной, как любой уважающий себя человек, пребывающий в пучине отчаяния, но единственная доступная ванна была полна «лунной воды» и кристаллов.

В этом баре, как в маленьких городках, где все головы поворачиваются к новичку, входящему в дверь, подобного не было. И слава богу. В пятничные вечера в маленьком городке все собирались в местном баре, чтобы выпустить пар, выплеснуть свои печали или приударить за кем-нибудь. Городок вмещал в себя небольшое количество туристов, которые либо не могли позволить себе что-то подороже, либо использовали Нью-Хоуп как пит-стоп по пути.

Я подавила желание одернуть платье или поправить волосы, когда подошла к бару и почувствовала на себе множество любопытных взглядов.

Мне следовало одеться поприличнее. Следовало остаться в заляпанных спортивных штанах и потрепанной футболке, которые были моей униформой всю прошлую неделю. Но я сказала себе, что мне нужно перестать вести себя как жертва и, самое главное, не превращаться в девушку, которая раньше жила здесь.

Девушка, которая была слабой, чувствовала себя неуютно в собственной шкуре и позволяла другим определять ее ценность.

Конечно, федеральное правительство определило мою ценность как нулевую, но это было ни к чему.

В спешке покидая свою квартиру в Лос-Анджелесе, я успела прихватить кое-какую одежду. Скомкала ее в чемодане, как реликвию старой жизни, которая дразнила меня тем, какой я была в ней.

Мне пришлось продать большую часть своих сумочек и дорогой одежды, чтобы вернуться в Нью-Хоуп, но не все.

Оставила темно-оранжевое платье с высоким горлом, которое облегало каждый дюйм моего тела вплоть до икр. И изящные коричневые кожаные ботильоны на тонком каблуке. Еще темно-бордовое шерстяное пальто, которое идеально подходило к платью.

Я не слишком интересовалась модой, этикетками и брендами. Меня интересовала сила, которую давала мне одежда. Это был почти научный эксперимент. Если я комбинирую нужное количество вещей, подбираю оттенки — поняла, что монотонность выглядит лучше всего, и люди смотрят по-другому. Люди смотрят так, будто ты человек, у которого все в порядке с головой. Самое главное, они не смотрят на тебя как на легкую мишень.

Это также касалось прически, макияжа и украшений. Чтобы завершить образ, в нем должны присутствовать все компоненты. Поэтому я ухаживала за своими каштановыми волосами, подбирала лучшие средства, которые придавали им блеск и упругость. Я смотрела видеоролики о том, как наносить макияж, чтобы моя кожа не выглядела бледной. Придумала, как сделать, чтобы мой довольно маленький нос выглядел пропорционально относительно большим губам и глазам.

Макияж «кошачий глаз» придавал моему лицу проницательный и профессиональный вид, большинство мужчин воспринимали меня всерьез и в то же время находили привлекательной.

Еще один печальный факт, который я усвоила рано… Люди вели себя приятнее, если считали тебя привлекательной.

Особенно это заметно в Лос-Анджелесе.

В городе красивых людей, где многие готовы устраивать женщинам поверку, давая понять, что те ничего не будут стоить, если не «подправят» свой нос и не разгладят морщины. Вдобавок к тому, заставляли морить себя голодом.

Я никогда не понимала, как быть привлекательной. В старших классах я была, как говорят некоторые, гадким утенком. Поздно достигла половой зрелости, и это, конечно, сделало мою вечеринку по случаю менструации еще более унизительной, поскольку у всех остальных в моем классе месячные начались задолго до меня.

Так что, пока мои одноклассницы выбирали лифчики и открывали силу своей сексуальности, я была долговязой, носила очки и принимала «Аккутан», чтобы избавиться от прыщей.

Я «расцвела», как говорила мама, только перед самым поступлением в колледж. Как раз тогда, когда уехала из этого города. Возвращалась иногда на короткие каникулы, но даже тогда отсиживалась дома, ела мамину стряпню, зависала с отцом в кузнице, мастерила украшения — именно это занятие привело меня к недолговечному периоду славы и богатства в Лос-Анджелесе.

Я знала, что для тех, кто приезжает домой в свои маленькие городки на каникулы, это обычная практика — собираться в баре, встречаться друг с другом, вспоминать старые времена, хвастаться своей жизнью, видеть проблеск былой страсти, убеждаясь, что ты сделал правильный выбор, или напомнить себе о каком-то неправильном решении. По крайней мере, так рассказывали.

Опять же, у меня не было опыта с подобными явлениями в маленьком городке, но бар, в который я зашла за неделю до Дня благодарения создавал именно такую атмосферу.

Я окинула взглядом большое помещение. Никогда не была здесь раньше. Видела лишь с улицы бар с причудливой деревянной вывеской и матовыми окнами, через которые ничего не видно. Думала, что здесь будет темно, возможно, даже убого. Но внутри все хорошо освещено и красиво оформлено. В стиле горного Колорадо. Длинная деревянная барная стойка, все в естественных тонах. Никаких звериных голов на стенах. Только работы местных художников, которые я смогла заметить только потому, что моя мама тоже хранила работы местных художников и не раз позировала обнаженной.

Хотя не все головы повернулись при моем появлении, я заметила несколько любопытных взглядов. Я не отличалась уверенностью в себе, но в Лос-Анджелесе я усвоила один важный урок — «притворяйся, пока не добьешься успеха».

Я гордо подняла голову и шла так, словно мне было наплевать на все в этом мире, как будто я — хозяйка этого места и вообще не стеснялась идти в бар одна пятничным вечером.

К счастью, недалеко от двери был свободный стул, так что мне не пришлось долго плутать и встречаться с кем-то взглядом. По-любому встретила бы кого-нибудь, с кем училась.

Я устроилась на удобном стуле. Парочка слева от меня о чем-то горячо спорила, а мужчина справа — был поглощен игрой по телевизору, поэтому никто не подумал, что мое появление в баре означает, что я хочу завести друзей.

Идеально.

— Что тебе предложить?

Я вздрогнула от звука ее голоса, хрипловатого, словно она выкуривала по пачке сигарет в день. Обветренная, загорелая кожа барменши подтверждала эту теорию. Ее волосы были окрашены в светлый цвет, а из-под футболки с изображением мотоцикла «Harley Davidson» виднелись худые, мускулистые руки. На ней были джинсы, которые выглядели так, словно нарисованы. Она была симпатичной, но в своем роде резковатой.

Я пыталась вспомнить напиток, из-за которого меня бы зауважали.

— Виски. Неразбавленное, — раньше я никогда не произносила этих слов вслух.

Если я и пила — а это редко, — то только сладкое белое вино, охлажденное. Или красное вино с мамой.

Подведенные карандашом глаза барменши секунду рассматривали меня, оценивая взглядом знатока, который, как я полагаю, отточил ее мастерство. Я почувствовала себя неуютно под этим взглядом. Как будто меня взвешивали на прочность, которой как раз не хватает.

С другой стороны, моя закалка уже проявилась, я сидела здесь, в баре своего родного города, и мне было нечем похвастаться за годы, проведенные вдали от дома. Банально.

Я думала, она откажется обслуживать меня из-за того, что я неудачница. Но, конечно, нет. Она же барменша. Зарабатывает на жизнь. Поэтому она просто кивнула.

— Какое именно?

У меня пересохло во рту. Я не смогла бы придумать название виски, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

— На твой выбор, — сказала я.

Снова испытующий взгляд, затем еще один кивок.

Через несколько секунд передо мной стоял стеклянный стакан с жидкостью янтарного цвета. Я рассматривала его долю секунды, затем схватила и сделала небольшой глоток.

Я изо всех сил старалась не закашлять и не захлебнуться, как подросток, впервые попробовавший дешевую выпивку.

Хотя я, будучи подростком, никогда не пробовала алкоголь. В нашем доме всегда было дорогое вино, и родители предлагали его с пятнадцати лет. Моя мама была «толерантна» в этом смысле.

Папа не употреблял крепкие спиртные напитки. Может быть, иногда немного вина. Но он не любил алкоголь, и я, как всегда, следовала примеру, желая заслужить его уважение, хотя он никогда не давал понять, что я должна что-то заслужить.

Несмотря на то, что папа редко пил, иногда выкуривал сигару по особым случаям, гулял в лесу и ел сытно, но полезно, он умер от сердечного приступа в шестьдесят лет.

С этой мыслью я допила остатки в бокале, морщась от жжения, но радуясь, что мои мысли перескочили в другое русло.

Только после того, как я допила напиток, мой взгляд скользнул по барной стойке. Осмелилась посмотреть, кто еще на местном водопое, нет ли знакомого лица.

Я никого не надеялась увидеть. Когда ты из маленького городка, учишься в маленькой школе и на тебя вешают ярлык персоны нон грата, даже «ботаники» не хотят видеть тебя в своей команде.

Но, как бы то ни было, я выжила, да?

Мое сердце замерло, когда блуждающий взгляд наткнулся на чужой, который, казалось, был прикован ко мне уже долго. От этого по спине побежали мурашки. И не совсем в плохом смысле.

Броди Адамс.

Он здесь.

Сидит за стойкой бара. К счастью, в другом конце, и бар длинный, но все равно близко.

Он не в форме.

На спинке стула висела кожаная куртка, а на самом мужчине была кофта «Хенли» с длинными рукавами. Она обтягивала его широкие плечи, плотно облегая мускулистые руки. Джинсы не совсем видно, но, готова поспорить, его задница в них тоже выглядела великолепно.

Именно тогда я поняла, что уже долгое время пялюсь на него, а он все еще пялится на меня. Он нахмурил брови, как будто пытался понять меня. Запомнить.

О да, потому что он забыл, кто я такая.

Я крепче сжала бокал и, прищурившись, перевела взгляд на мужчину рядом с ним.

Он был толще, старше и в целом выглядел потрепанным, но я тоже узнала его. Сэм Нортон. Еще один из моих мучителей. Он был особенно жесток.

И он смотрел так, что мне захотелось помыться.

Мой разъяренный взгляд встретился с взглядом Броди.

Его выбор собутыльника сказал то, что я и так знала: люди не меняются. Броди Адамс все еще был засранцем.

И, в отличие от своего приятеля, он не получил кармического возмездия в виде лысины и пивного живота.

Он тоже заслужил расплату за свои грехи. Если карма этого не сделает, придется мне.