Новая надежда, старые обиды

ГЛАВА 5

УИЛЛОУ

Стоя за прилавком маминого магазина, обслуживая покупателя за покупателем, я поняла, что еще глубже упала на дно. В старших классах я тоже работала здесь, и это было еще одним поводом для насмешек — люди называли меня «Гермиона», но не в качестве комплимента. Гермиона крутая, если хотите знать мое мнение.

Я ненавидела эту работу тогда и ненавижу сейчас.

Только вот дело было не в работе… А то, что это означало. Как низко я пала.

Мама, с другой стороны, вовсе не пала духом. Нет, ее когда-то скромный магазинчик достиг новых высот не только из-за увеличения потока туристов, но и из-за того, что в моду вошла новая волна спиритизма³, а не бахвальства⁴, как это было, когда я училась в школе.

Девушки моего возраста с набитыми кошельками и элегантными нарядами покупали кристаллы, мужчины с залысинами и в вязаных кардиганах — шалфей, подростки — книги по оккультизму.

Мама еще открыла магазин по соседству, светлый и просторный, там пахнет сосной и корицей.

Короче говоря, мама обошла меня по всем фронтам.

Я была безмерно горда за нее. И мне было очень стыдно за то, что я раньше стыдилась ее.

Купаясь в ненависти и сожалении к себе, я нацепила улыбку ради клиентов и мысленно подсчитала, сколько дней мне потребуется, чтобы заработать денег для того, чтобы уехать отсюда.

Несмотря на то, что мама платила мне слишком много, это все равно займет какое-то время.

Колокольчики над дверью не заставили меня поднять голову — я уже давно не обращала на это внимания из-за количества посетителей. К тому же, я пыталась убедить женщину, стоявшую передо мной, что кристалл, который она покупает, впитает в себя весь негатив, оставшийся от ее самовлюбленного бывшего, хотя сама в это не верила.

И кто я такая, чтобы судить? Если эта женщина верит, что кусок камня улучшит ее жизнь, и готова заплатить двадцать баксов, я не буду вставать у нее на пути.

Может, стоит взять что-нибудь для себя. Хуже не станет.

Упаковав кристалл, пожелав женщине приятного дня и обогнув прилавок, чтобы поправить кристаллы на витрине, я увидела, кто недавно вошел в магазин и теперь держал в руке колоду карт Таро «Камасутра».

Броди Адамс.

Выглядел он так же хорошо, как и прошлым вечером.

Даже лучше.

Его униформа словно сшита на заказ, а мужественная внешность в таком магазине определенно подходила женской энергетике. Его темные волосы на макушке были растрепаны, — на улице ветрено. Подбородок покрыт густой щетиной, а шрам над глазом казался более заметным на фоне загорелой кожи в свете магазина.

Я остановилась как вкопанная, когда его ореховые глаза скользнули по мне. Не могла сдержать дрожь, которую почувствовала под его взглядом, вспомнив слова в баре, и намек, прозвучавший в них.

Я выпрямила спину, отогнала воспоминания прочь. Ухватилась за прошлое, которое влияло на меня всю жизнь.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, скрестив руки на груди, втайне радуясь, что надела красный кашемировый свитер, который отлично подходил к цвету моего лица, и потрудилась нанести макияж.

Броди показал колоду карт.

— Покупаю.

— Мы закрыты, — резко сказала я ему, отказываясь реагировать на колоду, которую он держал в руках.

— Сейчас середина дня, — подметил он. — И они не думают, что вы закрыты, — он кивнул на пару подростков в книжном отделе.

— Тогда уточню, — я шагнула вперед, чтобы выхватить колоду из его рук. — Мы закрыты для тебя.

Я подошла достаточно близко, чтобы почувствовать его запах. От него пахло кедром, снегом и чем-то древесным. Наверное, дрова рубил.

Броди напрягся.

— Послушай, я пришел сюда, потому что хотел извиниться. Опять. За прошлое. За то, что не вспомнил тебя. За то, что дружил с такими придурками, как Сэм Нортон.

Он выглядел и говорил искренне. Это могло быть вполне вероятно. А могло и не быть. Мужчины — великие лжецы. Я поняла это на собственном горьком опыте.

— Ладно, успокоил совесть, теперь… уходи, — я оттолкнула его руками.

Броди остался на месте, не сводя с меня глаз.

Он не уходил. И молчал довольно долго. Ну, может, минуту. Это было слишком долгое время, чтобы молча смотреть на кого-то. Его взгляд был стойким, и я отказалась смотреть в сторону, хотя мне очень этого хотелось.

— Можешь хотя бы напомнить, что я тебе сделал? — в его голосе слышалась мольба.

И изрядная доля стыда. И сожаление.

Но этого было недостаточно.

Я ошеломленно моргнула. Боже. Он так и не вспомнил. Это событие укрепило мою ненависть к Нью-Хоуп, потребовало многих лет терапии, и все еще преследовало меня во снах, а он даже не может вспомнить.

Я вся покраснела.

— Напомнить? — повторила я. — Я очень рада, что ты можешь себе позволить роскошь никогда не общаться с девушками, которые проявили доброту к Броди Адамсу, — повторила я. — Очень рада, что ты имеешь роскошь забыть об этом.

Он выглядел искренне раскаивающимся. На самом деле, он был немного похож на того мальчика, чью руку я сжимала много лет назад.

— Ничего личного, — пробормотал он наконец. — Моя жизнь тогда была совсем не такой, как казалось. Ты говорила, что не хотела возвращаться сюда. Что ж, я тоже не хотел. Но после того, как прошел базовую подготовку, я был направлен на службу, повидал ужасы, о которых мне не хочется вспоминать, потом решил, что маленький городок в горах — это место, где я смогу обрести покой. И для того, чтобы обрести этот покой, мне пришлось забыть многое дерьмо из прошлого.

Я на мгновение остолбенела. Не ожидала, что он будет таким откровенным и уязвимым, особенно перед коллекцией фаллических статуй плодородия. Я ожидала высокомерия. Была к этому готова.

Но я взяла себя в руки.

— Я очень рада, что ты обрел покой, — ответила я, не зная, был это сарказм или нет. — Но я — нет. Только не сейчас, когда ты стоишь передо мной. Находишься рядом. Так что, будь добр, оставь меня, буду признательна.

Он смотрел на меня с сожалением, но в то же время с оттенком жгучего желания, как и вчера вечером. Я изо всех сил старалась не поддаваться. В Лос-Анджелесе мне всегда нравились более мягкие мужчины, у которых не было мозолей на руках, которые никогда в жизни не держали в руках топор и для уборки нанимали клининг. Не думала, что мне нравятся суровые горные мужики.

Особенно те, кто носят форму.

Особенно те, кого я ненавижу.

Но оказалось, что да.

Но я не стану рабом своих низменных инстинктов.

— Ты не можешь ненавидеть меня вечно, — сказал он наконец.

Я внимательно посмотрела на него, удивленная его словами и обрадованная, что он произнес их, напомнив, что он такой же зазнайка, каким и был всегда.

— Я могу делать все, что захочу, черт возьми. Я взрослая и самостоятельная женщина, так что буду продолжать ненавидеть тебя, ну, не знаю, до скончания веков.

Его ноздри раздулись, и я заметила, как он сжал кулаки.

— Я же извинился.

Я всплеснула руками.

— Ох, он извинился, — я посмотрела вверх, как будто обращалась к небу. — Что ж, это все меняет, — мои прищуренные глаза вернулись к нему. — Давай заплетем друг другу косички и поговорим о наших надеждах и мечтах.

— Господи, Уилл, я…

— Не смей, — огрызнулась я. — Только друзья называют меня так, а ты мой враг. Враги должны обращаться ко мне, называя полное имя или, если больше нравится, мисс Уотсон. Мне, например, нравится.

Он раздраженно провел рукой по подбородку. Этот жест мне не понравился.

Нисколечко.

— Я не хочу быть твоим гребаным врагом, мисс Уотсон, — разозлился он, шагнув вперед, прямо в мое личное пространство.

Я не отступила. Хотя следовало. Мне не нравилось, когда нарушали личное пространство. Я не тактильная. Что расстраивало моих немногочисленных романтических партнеров.

Мне не нравилось, когда люди стояли слишком близко ко мне в очереди в продуктовом магазине, в службе безопасности аэропорта, да вообще везде. И все же я позволила Броди Адамсу это сделать.

Я затаила дыхание, когда его запах стал сильнее. Более опьяняющим. Подойдя ближе, он возвышался надо мной, заставлял чувствовать себя маленькой, хрупкой, ранимой… покорной.

Мне не нравилось это. Я хотела быть высокой, не нуждаться в защите, и, конечно, не считала себя покорной. Хотя, от этого слова у меня намокли трусики.

Я сглотнула, глядя вниз.

Его рука коснулась моего подбородка, приподнимая.

Я могла бы зажмурить глаза, но это выглядело бы слишком по-детски, а я хотела доказать себе и ему, что могу поддерживать зрительный контакт, не проявляя никакой реакции.

Мое тело не было согласно. Щеки вспыхнули, а бедра сжались, когда наши взгляды встретились.

— Я не хочу, чтобы мы были врагами, мисс Уотсон, — повторил он. — Я хочу пригласить тебя на ужин. Потом просто отвезти домой.

Его голос, мягкий и теплый, снова поразил меня. В хорошем смысле. В очень хорошем смысле.

Пока слова не просочились сквозь бабочек в животе к местам, где обитает логика.

Мое тело напряглось.

— Как мило с твоей стороны, что ты пришел и сказал мне, чего хочешь, — парировала я приторно-сладким голосом. — А я хочу, чтобы Эдвард Руки-ножницы сделал мне мазок Папаниколау⁵, — я не отрывала от него взгляда. — А теперь убери от меня свою руку, пока я не подала на тебя в суд за сексуальное домогательство и не добилась твоего увольнения.

Я была совершенно уверена, что не смогу выполнить свою угрозу, но мне понравилось, как она прозвучала.

И это сработало. Спустя одну очень долгую секунду. И слава богу, поскольку моя решимость начала колебаться.

Это потому, что у меня долгое время не было секса. А хорошего секса еще дольше. Я находилась в присутствии привлекательного мужчины, от которого исходило сексуальное возбуждение. Это рефлекторная реакция. Вот и все.

Броди, к счастью, отступил назад. Я с усилием удержалась на ногах, надеясь, что мой взгляд был ледяным.

— Я не сдамся, — ответил он, стиснув зубы.

— Что ж, тогда увидимся в полицейском участке, когда я буду подавать на тебя заявление, — я пожала плечами.

— С нетерпением жду встречи с тобой, — его взгляд целеустремленно прошелся вверх и вниз по моему телу, обжигая.

Потом он повернулся и вышел за дверь.

Я не могла не смотреть ему вслед. Может, он и придурок, но задница у него отличная. И я, наверное, была в каком-то трансе, потому что чуть не вскрикнула, когда рядом со мной появилась мама.

— Какао, — предложила она, держа в руках дымящуюся кружку.

Я уже давно привыкла к тому, что она во время праздников готовит мне какао, а не горячий шоколад, как делают чужие мамы. И я очень любила этот напиток и всегда пила его в это время года.

Я взяла предложенную ею кружку и отхлебнула.

— Спасибо.

— У вас с шерифом, кажется… был напряженный разговор, — подметила мама, смотря поверх своей кружки.

Она была в форме двух больших женских грудей, дополненных детально оформленными ареолами.

Я отхлебнула из своей кружки, обычной. По крайней мере, такой обычной, какую можно купить в мамином магазине. Ничего не ответила, и это, конечно, еще больше заинтересовало маму.

— Хм, тут что-то есть, — сделала она вывод.

— Можно и так сказать, — пробормотала я.

Ее глаза загорелись.

— О, моя богиня, это так прекрасно. Как в романах со вторым шансом. Тогда был момент неподходящий, и теперь ты вернулась…

— Я не вернулась, — перебила я ее. И тут же почувствовала виноватой за свой резкий тон, когда свет в маминых глазах померк. — И это не роман второго шанса, — добавила я, на этот раз менее язвительно, но твердо. — Между нами никогда не было романтических отношений. Ты помнишь, как я выглядела раньше?

Мама потянулась, чтобы заправить прядь волос мне за ухо. Я позволила ей несмотря на то, что от этого жеста почувствовала себя десятилеткой.

— Я помню, что ты была неповторимой и лучезарной.

— Жирная, неухоженная кожа не придавала мне сияния, — закатила я глаза. — И, несмотря на твой жизнерадостный взгляд на жизнь, даже ты должна признать, что я не та девушка, с которой бывший капитан футбольной команды, — я кивнула в сторону, куда ушел Броди, — стал бы общаться. Если только не для того, чтобы подразнить меня.

Всегда радостный взгляд мамы стал суровым.

— Подразнить? О чем ты говоришь?

По понятным причинам мои родители не знали о травле, которой я подвергалась в старших классах. Мой брат тогда уже окончил школу, прежде чем травля достигла своего пика. Да, папа был человеком с мягкими манерами, а мама — миролюбивой хиппи, но они любили меня всей душой. И ни за что не остались бы в стороне и не позволили бы, чтобы надо мной издевались. Они бы вмешались, что, скорее всего, усугубило бы ситуацию.

Так что они оставались в неведении.

— Ничего такого, — я махнула рукой. — Забудь, что я сказала.

— Уиллоу Артемис Уотсон. Я никогда не забывала и никогда не забуду ни единого твоего слова, — фыркнула она. — Над тобой… издевались в школе? — в ее голосе звучало потрясение.

Я вздохнула, ненавидя выражение ее лица и желая защитить ее от прошлого.

— Нет, мам. Просто я не была королевой выпускного бала и не походила на крутых чирлидерш. Я была скорее… странноватой. Для таких людей, как Броди, я была слишком… не такой.

Мама прищелкнула языком, ее горящий взгляд был направлен на входную дверь магазина.

— Я хочу отправиться в офис шерифа и поговорить с ним.

Я расхохоталась.

— Мама, ты не можешь отчитывать шерифа за то, что он делал восемнадцать лет назад.

— Могу и сделаю, если это касается моей дочери.

Она была абсолютно серьезна.

— Мам, — снова вздохнула я. — После всего, что случилось, меньше всего я хочу, чтобы на меня обращали внимание. Из-за этого я уехала из Лос-Анджелеса. Я хочу жить здесь, не привлекая к себе внимания. Просто хочу… быть. Давай забудем?

То, как мама наклонила голову, заставило меня забеспокоиться, что она не уважит мои желания — впервые на моей памяти. Но, еще немного посмотрев на меня сердитым взглядом, она грустно улыбнулась.

— Да, детка, конечно, — она погладила меня по щеке. И снова я позволила ей. — Тебе нужно прийти в себя. И мы забудем о Броди Адамсе. Ему отныне запрещено заходить в магазин, и он больше не получит от меня рождественское печенье.

Я не стала с ней спорить по этому поводу. К тому же, в городе обожали мамину доставку печенья. Попасть в список получателей очень трудно.

— Поверь, мам, я забуду о Броди Адамсе.

Мой подбородок горел от его прикосновений до конца дня.

Я не позволяла себе думать об этом.

Но, в конце концов, он мне приснился.

БРОДИ

Было три часа ночи.

Десять минут назад я проснулся от резкого толчка.

На этот раз меня разбудил не кошмар, в котором я нес на себе тело своего мертвого товарища.

Нет, это было воспоминание о том, как я сидел на трибунах, о теплом и сухом рукопожатии, об утешении, в котором я нуждался в тот день, и который вычеркнул из головы.

Я не верил в подавленные воспоминания. Думал, что это чушь, которую несут психотерапевты, чтобы оправдать десять дополнительных сеансов за двести баксов в час. Но не было другого объяснения тому, почему я до сих пор не помнил об этом моменте с Уиллоу. Нет, я помнил, что какая-то застенчивая девушка проявила ко мне незаслуженную доброту. Но и не думал, что это была Уиллоу, и уж точно не помнил, какое дерьмо мы вытворяли с ней после этого.

Стыд покрыл меня, как горячее масло.

Отец часто бил меня. Ничего необычного. Это прекратилось только тогда, когда я вернулся в город и понял, что больше его не боюсь и это ему стоит бояться меня.

Нет, я не общался с этим человеком. Просто старался держаться от него подальше. К черту, что думали остальные. Мой отец, теперь уже пенсионер, по-прежнему пользовался безупречной репутацией, и единственным черным пятном против меня было то, что я не захотел заботиться о нем в старости.

Он этого не заслужил. Но когда придет время, я позабочусь о том, чтобы его поместили в какой-нибудь дом престарелых.

«Никогда не позволяй кому-то выводить тебя из себя».

Это одна из многих строк из письма, которое мама написала мне, когда была беременна. Как будто она знала, что не сможет дать мне такой совет лично. От нее мне осталось только это письмо, не считая фотографий, развешанных по всему дому, где она улыбалась, и забавных историй, которые говорили жители города. Они называли ее хорошей женщиной. Которая почему-то вышла замуж за кусок дерьма. Может быть, мой отец и не был куском дерьма, когда она была жива. Но я понял, что человек не может просто так испортиться, особенно когда его единственный ребенок растет без матери.

Я всегда считал, что мой отец плохой человек. Он просто скрывал это от мамы, или она предпочитала видеть в нем лучшее.

Я стремился никогда не стать таким, как он. Прошел через жестокие тренировки, смыл с себя все плохое из прошлого, чтобы создать нового человека. Кого-то получше.

Посильнее.

Потом вернулся сюда, чтобы подавить в себе еще больше воспоминаний и обрести покой. Возможно, завести семью. Хотя это маловероятно. Меня все еще преследовали мысли о том, что я видел, что делал. Я беспокоился, что характер отца таился во мне, как скрытая болезнь, готовая вспыхнуть в любой момент.

Уиллоу была воплощением моих страхов. Боль на ее лице, которую она несла в себе годами, отпечаталась на мне. И я хотел это исправить.

Но еще и трахнуть ее.

Очень.

Ее горящие глаза, краснеющие щечки, хриплый голос — все это заводило меня.

Она сидела за стойкой бара и пила виски, пытаясь скрыть гримасу, не замечая, что я пялился на нее добрых полчаса, пока ее изумрудные глаза не расширились, встретившись с моими, а пухлые губы не поджались.

Я не ожидал, что она последует за мной в туалет. Но знал, она пыталась соблазнить меня, чтобы потом сделать какую-то подлость. Это было чертовски сексуально. Но она была пьяна. И зла. Но все равно хотела меня. Я ясно видел это на ее лице, наблюдал, как она борется с гневом и желанием. Мне пришлось побороть свою животную натуру, чтобы не отвести ее в туалет и не трахнуть, как она и просила.

Хорошо, что я этого не сделал, теперь, вспомнив, за что она меня ненавидит. Ведь тогда я смог бы трахнуть ее только один раз.

А я хотел большего.

И что-то подсказывало мне, что я никогда не насыщусь ею.