Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке

Глава 1. Введение

Роберту Анжуйскому, королю Неаполя (1309–1343), посчастливилось жить в эпоху двух самых известных литераторов Европы, оставивших после себя вошедшие в историю, но противоположные отзывы о его царствовании. Первым был Данте, описавшем характер Роберта в 8 и 9 песнях своей «Божественной комедии. Рай». Собеседником Данте стал Карл Мартел, старший брат Роберта, унаследовавший бы неаполитанский престол, если бы не умер в 1295 году. Теперь находясь в своём кругу рая он рассказывает Данте о своём ещё царствующем брате, который в отличие от отца, короля Карла II, охарактеризован как «сын щедрого, но сам на щедрость туг», и в целом является непригодным для королевских обязанностей. Судьбы двух младших братьев Карла Мартелла сильно отличались от его собственной. Второй сын Карла II, Людовик, был «рожден, чтобы быть опоясанным мечом», но вместо этого стал монахом, а Роберт, подходивший только для монастыря, наоборот стал королем[1]. Более того, Роберт был вероломным человеком, о чём Данте намекнул в следующей песне, где Карл Мартелл упомянул о измене которая принесёт несчастье его потомкам, поскольку его младший брат узурпировал трон, по праву принадлежавший, если не Людовику, то юному сыну Карла Мартелла[2]. В целом портрет короля получился весьма мрачным: скупой, невоинственный, вероломный и пригодный только для бесполезных проповедей, Роберт во всех отношениях в короли не годился.

Вторым известным портретистом Роберта стал Петрарка, который впервые встретил короля во время месячного визита в Неаполь в 1341 году. Целью поездки было трехдневное «испытание», в ходе которого Роберт оценивал достоинства Петрарки для получения им лаврового венка поэта, а затем отправил его на коронацию в Рим. После этого Петрарка в своих многочисленных письмах описывал Роберта в самой превосходной степени. «Он был мудрым и добрым, благородным и мягким, в общем королем королей», — писал Петрарка министру правительства в Неаполе после смерти Роберта и призывал ныне царствующую королеву следовать примеру усопшего деда[3]. Он был «выдающимся королем-философом, столь же известным своей культурой, сколь и своим правлением, единственным государем нашего века, который был одновременно другом знаний и добродетели»; «звездой Италии и великой честью нашего века»; «королем Сицилии, или, скорее, если учитывать его истинное совершенство, королем королей»[4]. Личные взаимоотношения с Робертом, несомненно, повлияли на оценки данные королю этими двумя выдающимися литераторами. Данте был сторонником одного из соперников Роберта, императора Генриха VII, за что и был изгнан из своей любимой Флоренции группировкой, состоящей в союзе с королями из Анжуйской династии. Петрарка, напротив, имел основания быть благодарным монарху за подтверждение его достоинств для получения поэтического лаврового венка. Другие известные современники, такие как поэты Никколо Россо из Тревизо, Пьетро Файтинелли и автор Баллады о Монтекатини присоединились к Данте в критике алчности, трусости и бесполезности проповедей Роберта; а вот проповедник Ремиджио де Джиролами, хронист Джованни Виллани и Габрио де Замореи из Пармы, напротив, восхваляли его мудрость, миротворчество и в целом идеальное правление[5]. Однако эти противоположные портреты были по сути разными интерпретациями одних и тех же сторон характера короля. Должен ли король быть мягкосердечным, за что хвалил Роберта Петрарка, или «рожденным, быть опоясанным меч»? Делала ли эрудиция монарха «королем королей» или, по презрительной фразе Данте, «re da sermone», пригодным только для проповеди? Эти противоположные взгляды свидетельствуют об общей неопределенности в отношении того, что являлось добрым и правильным правлением в XIV веке.

Учитывая драматические и в основном катастрофические изменения, которыми известен этот век, такая неопределенность не может вызывать удивления. Устойчивый рост поставок продовольствия, населения, торговли и организации правительств, характеризовавший XII и XIII века, в 1300-х годах казалось, достиг своего предела. Вслед за этим последовали частые нехватки продовольствия, ослабление и крах известных банковских домов, сокращение международной торговли. Между Англией и Францией, а также между многими государствами в Германии и Северной Италии разразились длительные и, казалось бы, неразрешимые переговорами войны. Во Фландрии, Стране Басков, Франции и Англии вспыхнули крестьянские восстания; революции на короткое время свергли политический порядок в Риме в 1347 году и во Флоренции в 1378 году, а короли Англии и Кастилии в 1327, 1369 и 1399 годах были свергнуты и убиты. Самым драматическим бедствием века стала Чёрная смерть, опустошавшая континент с 1347 по 1351 год и унесшая жизни от трети до половины населения Европы. Среди взлетов и падений, с помощью которых историки часто описывают историю Европы, XIV век представляется, пожалуй, надиром этой истории, этаким «веком бедствий»[6].

Общий вопрос, поставленный данным исследованием, заключается в том, что означало быть королем в такую эпоху: как власть адаптировалась (или не адаптировалась) к изменившимся социальным, экономическим и политическим условиям, отреагировала ли она на определенные тенденции, характерные для того века, и можно ли её сравнить с королевской властью в более ранний и более поздний период. Следует отметить, что даже основные термины такого исследования остаются предметом дискуссии. Так Джозеф Р. Стрейер предложил модель «долгого четырнадцатого века» как периода стагнации и регресса в области королевской власти и в других аспектах общества. Кризисы того времени «препятствовали нормальному развитию государственного аппарата», так что политические системы во всём латинском христианском мире «в 1450 году были менее эффективными политическими инструментами, чем в 1300 году»[7]. Для Бернара Гене этот период также представляет собой отдельный этап в европейской истории, хотя его характеристики, по его мнению, ещё предстоит доказать. «Есть ли основания сконцентрировать внимание на этом периоде, слишком часто остающимся на втором плане, и рассматривать XIV и XV века в эволюции западных государств как этап, столь же автономный и самобытный, как "средневековье" и "модерн"?»[8] Однако более поздние исследования ставят под сомнение не только идею упадка государственного управления в XIV веке, но и саму периодизацию. Некоторые высказывают предположение, что кризисы XIV века вдохновили общество на инновации, а не на регресс. Они ссылаются на создание централизованно управляемой армии, новые формы королевских церемоний, а также на формирование «дворцового этикета», усиливающего величие государя, как на некоторые практики, введенные правителями XIV века и продолженные последующими монархами эпохи Возрождения[9]. Другие уделяют меньше внимания модерну XIV века, чем пережиткам средневековья, сохранившимся и в более позднюю эпоху. Такие «модерновые» черты, как автономия и профессионализация государственной бюрократии, а также подчеркнутое величественное дистанцирование государями от подданных, по их мнению, не могут считаться преобладающими даже в XVI или XVII веках[10]. Возможно, об этой новой атмосфере говорит недавнее исследование Гленна Ричардсона Монархия эпохи Возрождения (Renaissance Monarchy), в котором он намеренно избегает любых утверждений о новизне, которая отличала бы правление государей эпохи Возрождения от более ранних моделей[11]. Не отрицая, того что за несколько столетий изменения, безусловно, произошли, такие работы обращают внимание на неравномерный характер этих изменений. Некоторые аспекты правления менялись быстрее, чем другие, в некоторых случаях наблюдалось как возвращение к традиционным формам, так и новшества, и, конечно, в различных регионах в разное время это происходило по-разному. Поэтому, скорее всего, необходимо более внимательно изучить конкретные способы правления на протяжении длительного периода с XIII по XVI век, с учетом хронологии и географии.

Царствование Роберта является богатым и в значительной степени ещё неиспользованным источником для изучения вопросов правления в ранней фазе этого периода, поскольку его карьера пересекалась со многими великими политическими, религиозными и культурными событиями XIV века. Прежде всего, он был фигурой, имевшей значительное влияние на европейской арене, благодаря совокупности владений, унаследованных им от своих предшественников. Его дед, Карл I, разными способами приобрёл земли и титулы, впоследствии перешедшие к Роберту. Родившись принцем из династии Капетингов и получив в юности в качестве апанажа графство Анжу, которое позже дало название его династии (хотя само графство вышло из владений династии в 1290 году), Карл приобрел графство Прованс, женившись в 1246 году на его наследнице Беатрисе. Затем он распространил свою власть на соседний Пьемонт, создав плацдарм, на котором его преемники в начале XIV века построили «графство Пьемонт». Однако самым его значительным успехом стало приобретение королевской короны, равной короне его брата Людовика IX Французского. По инициативе Папы Римского Карл I начал крестовый поход против наследников Фридриха II Штауфена в Сицилийском королевстве. Разгромив в 1266 году при Беневенто сына Фридриха II Манфреда, Карл в награду за это получил королевство в качестве лена от папства, как и короли из династий Отвиллей и Штауфенов до него. Не довольствуясь этим, Карл в 1277 году купил королевство Иерусалимское у его наследницы Марии Антиохийской и заключил брачные союзы, которые заложили основу для дальнейших завоеваний в восточном Средиземноморье, в том числе союз с династией Арпадов, женив своего наследника Карла II на принцессе Марии Венгерской. Но к моменту вступления на престол Роберта границы этой «Анжуйской империи» существенно изменились.

С падением Акры в 1291 году Иерусалимское королевство для западных держав было окончательно потеряно, хотя Роберт и сохранил за собой этот престижный титул. Планировавшаяся Карлом I кампания по завоеванию Восточной империи (Византии) так и не состоялась, но его сын Карл II сумел закрепиться и стать сюзереном некоторых областей Албании и Греции, передав их в качестве ленов младшим братьям Роберта. Но наиболее катастрофичной была потеря Сицилии в 1282 году в результате восстания, известного как Сицилийская вечерня. После этого жители острова приняли власть короля или его младшего сына из Арагонского дома и больше никогда не возвращались под власть Анжуйской династии. Историки называют королевство на юге Апеннинского полуострова, образовавшееся после Сицилийской вечерни, Неаполитанским королевством как признание этой территориальной потери, но сами короли из Анжуйской династии продолжали называть себя королями Сицилии и никогда не принимали необратимость этой потери.

Значительные территориальные владения, оставшиеся у Анжуйской династии ко времени воцарения Роберта (Неаполитанское королевство и графства Прованс и Пьемонт, а также герцогство Дураццо в Албании и княжество Ахайя на Пелопоннесе, вверенные братьям Роберта) пострадали от кризисов XIV века не меньше, чем любые другие страны Европы. Более того, существует мнение, что «век бедствий» начался в Южной Италии с потери Сицилии, что привело не только к финансовым проблемам для королевства, лишённого богатств острова, но и к длительной и трудноразрешимой войне за его возвращение, сравнимой со Столетней войной между Англией и Францией[12]. Во время правления Роберта Южная Италия регулярно страдала от нехватки продовольствия в 1317, 1322, 1328–1330 и 1339–1340 годах. Корона также имела тесные связи с итальянскими банковскими домами, крах которых ослабил как торговлю, так и королевские финансы в большей части Европы[13]. Все эти проблемы резко усугубились во время правления преемников Роберта, но нестабильность, вызванная восстаниями и войнами, стагнацией сельскохозяйственного производства и финансовым кризисом, уже была ощутима во время его тридцатичетырехлетнего царствования.

К тому же, унаследованные Робертом владения вовлекли его в некоторые из значительных перемен в политической системе XIV века, а также в связанные с ними военные и идеологические сражения. В частности, он был втянут в последние великие столкновения папства с Империей за контроль над Италией и главенство во всём христианском мире. Роберт, как и его предшественники, был за своё королевство вассалом Папы и его главным союзником в центральной и северной Италии, где практически в каждом городе и регионе пропапская партия гвельфов противостояла проимперской партии гибеллинов. Роль Роберта как сторонника Папы и гвельфов принесла ему различные титулы, такие как, сенатор Рима (1313), сеньор Флоренции (1313–1319), сеньор Генуи (1318–34), папский викарий в Романье (1310–1318) и даже, по поручению Папы, генеральный викарий всего «имперского» Италии, титул, который король теоретически носил с 1317 года до своей смерти. Таким образом, Роберт был главным соперником императоров Священной Римской империи, считавших не только Северную Италию, но и его королевство частью своих владений. В начале царствования Роберта и снова в конце 1320-х годов кандидаты в императоры начинали кампании в Италии, которые угрожали влиянию короля на севере и вторжением в само королевство с целью его свержения как мятежного вассала. В третий раз, в начале 1330-х годов, уже король Иоганн Богемский разработал план, который лишил бы Роберта его владений как в Северной Италии, так и в Провансе.

Между тем, сама концепция государственного устройства, на которой основывалась эта папско-имперская борьба, в XIV веке подвергалась нападкам, поскольку идея единого христианского содружества во главе с Папой или императором уступила место новой модели множества независимых национальных монархий. Монархи все больше стремились избавиться от верховенства любой универсальной власти, провозглашая себя «императорами в своих королевствах» и «королями, никому не подчиняющимися», одновременно стремясь укрепить границы своих владений и заручиться лояльностью подданных. Растущая популярность этой модели имела многочисленные последствия для статуса Роберта как короля. Его вассальная зависимость от папства стала актуальной проблемой, поскольку в глазах критиков она делала его неполноценным королем, но как основа его законного владения королевством, была статусом, от которого невозможно было отказаться. Удалённость его владений друг от друга также становилась все более очевидной проблемой, особенно по мере того, как соседи стали посматривать на них с завистью. Из-за разных языков и обычаев, эти владения было плохо консолидируемы и менее восприимчивы к риторике национальной идентичности, часто используемой для удержания подданных под властью одного правителя. Политика короля в Италии также стала предметом споров, поскольку одни современники призывали Роберта продолжать исполнять традиционную роль лидера партии гвельфов, а другие призывали к созданию единой итальянской монархии с ним во главе.

Последним политическим вызовом для Роберта стали сомнения в его легитимности, что было особенно опасно в эпоху социальных потрясений. Дело было не только в том, что он и его предшественники были относительно новой «узурпаторской» династией, а сицилийское восстание послужило примером для других потенциально недовольных подданных. Как намекает Данте в своих комментариях, само главенство Роберта в династии было под вопросом, ведь фактически, как третий сын короля Карла II, он вообще не должен был наследовать престол. Его старший брат Карл Мартел был наследником Неаполя, а благодаря браку с принцессой из дома Арпадов к 1292 году стал также королем Венгрии, унаследовав престол по материнской линии. Что касается младших сыновей, то в результате продолжавшейся войны с Сицилией они провели семь лет в плену в Каталонии, будучи политическими заложниками вместо своего отца, попавшего в унизительный плен во время морского сражения в 1284 году. Однако в 1295 году судьба Роберта резко изменилась. Осенью 1295 года, вероятно от малярии, умер Карл Мартел. По строгому толкованию права первородства его сын Карл Роберт должен был стать наследником престола вместо отца. Но, будучи маленьким ребёнком и уже наследником венгерской короны, Карл Роберт был, по мнению как короля Карла II, так и Папы Бонифация VIII, неприемлемым претендентом на неаполитанский престол. Таким образом, внимание было обращено на второго сына Карла II, Людовика, но тот, в конце 1295 года, освободившись из плена, объявил о своём отказе от всякой мирской власти и намерении стать францисканским монахом, и ни его отец, ни Папа не смогли отговорить принца от этого решения. В результате этих необычных обстоятельств Роберт стал наследником престола и в конечном итоге королем Неаполя. Но эти обстоятельства, а также существование соперника-претендента в лице Карла Роберта, на всю оставшуюся жизнь поставили под сомнение законное право Роберта на корону.

Помимо многочисленных имперских вторжений, неоднозначной роли Роберта в северной Италии, войны с Сицилией, трудностей в управлении его разрозненными владениями и его сомнительного статуса короля, Роберт был одновременно вовлечен в некоторые из важнейших религиозных и культурных событий первой половины столетия. Он лично участвовал в величайшей теологической полемике своего времени, в которой обсуждался вопрос о том, следует ли считать, что Христос и апостолы не обладали никаким имуществом. Апостольская бедность была основополагающим идеалом францисканского ордена и отрицание Церковью её ортодоксальности могло привести и привело многих членов этого популярного религиозного сообщества к ереси. Дебаты, проходившие с 1322 по 1324 год, привлекли внимание не только европейских церковных деятелей, но и светских правителей. Роберт был одним из тех современников, которые активно участвовали в дебатах, он даже сочинил и представил Папе собственный теологический трактат, а в последующие годы его подозревали в укрывательстве в своём королевстве и даже при своём дворе некоторых еретиков-францисканцев. Этот вопрос имел явные политические последствия, поскольку защита еретиков была равносильна неповиновению Папе, верховному сюзерену Роберта, а к концу 1320-х годов те же еретики вступили в союз с главным соперником Папы, Людвигом Баварским. Со строго культурной точки зрения, явный интерес Роберта к теологическим вопросам и его подозреваемая поддержка идеалистов конца XIII века, в то время подвергавшимся нападкам, указывают на его связь с традиционным и даже консервативным направлением схоластической теологии. Однако, в то же время, Роберт стал ассоциироваться с некоторыми из величайших деятелей гуманизма и искусства эпохи Треченто, поскольку, как часто отмечают историки, Боккаччо провел многие годы своей молодости в Неаполе, Джотто написал несколько картин для короля, а Петрарка, как мы уже видели, совершил знаменитый визит ко двору Роберта в 1341 году. Если XIV век был эпохой, отмеченной противостоянием между схоластической теологией и зарождающимся гуманизмом как между соперничающими концепциями европейского государственного устройства, то Роберт находился на перекрестке обоих направлений.

Короче говоря, правление Роберта представляется своего рода зеркалом этой эпохи, в котором можно увидеть реакцию правителей на меняющийся политический и культурный контекст. Тем не менее, его царствование на удивление мало изучено и редко фигурирует в общих или сравнительных исследованиях этого периода. Отчасти это пренебрежение объясняется общим представлением о стагнации и незначимости Неаполитанского королевства XIV века. Краткий обзор состояния Европы XIV века приводит к выводу, что Южная Италия в этот период «погружалась в бедность и беззаконие, характерные для этой эпохи»[14]. Исследование Алана Райдера о правлении в Неаполитанском королевстве в XV веке рисует аналогичную картину. Уже в начале XIV века «была очевидна напряженность, приведшая в последующие сто лет к политической и социальной анархии»; только с воцарением в 1442 году Альфонсо V Великодушного, первого короля Южной Италии из Арагонской династии, регион ожил благодаря «коренной реформе государства»[15]. Таким образом, если Неаполь при Альфонсо стал «одним из первых, а может быть, и первым из европейских государств, проявившим многие из тех характеристик, которые историки назвали "модерном"», то это было явным и сознательным контрастом с предыдущими правителями из Анжуйской династии, которые «были вынуждены, либо вследствие собственной слабости, либо из-за страха перед восстанием баронов, ослабить королевскую администрацию»[16]. В рецензии на монографию Райдера этот момент был сформулирован более лаконично: «Следует признать, что после великого царствования императора Фридриха II [умер в 1250 г.] никто, ни в Италии, ни где-либо ещё, не взирал на Неаполь как на образец в политике или управлении»[17].

Более конкретной причиной такого пренебрежения историей Неаполитанским королевством, по крайней мере со времен Второй мировой войны, является скудность сохранившихся документов. Весь государственный архив Анжуйской династии был уничтожен во время отступления немцев из Неаполя в 1943 году. С 1948 года группа исследователей работает над восстановлением содержания этих архивов на основе опубликованных ссылок и частных записей довоенных историков, но эта задача является трудоемкой и медленной, так, на сегодняшний день удалось добраться только до 1293 года, то есть, за шестнадцать лет до вступления Роберта на престол, и, возможно, потребуется ещё одно или два поколения, прежде чем удастся восстановить сведения за тридцать четыре года его царствования[18]. Эти обстоятельства во многом объясняют медленный прогресс в изучении самого Роберта. С конца XIX века на английском языке не появилось ни одного существенного обзора его царствования[19]. Даже на других языках существует только одна монография, посвященная этому вопросу: Роберт Анжуйский и его эпоха (Roberto d'Angiò e i suoi tempi) Ромоло Каггезе, опубликованная в двух томах в 1922 и 1930 годах соответственно[20]. Послевоенные исследования, такие как работа Эмиля Леонара Анжуйская династия в Неаполе (Les Angevins de Naples) и отдельные главы о королях, опубликованные в серии История Неаполя (Storia di Napoli), в значительной степени вынуждены были опираться на довоенные исследования и, как правило, повторяли общие интерпретации, сделанные более ранними историками[21].

Эти интерпретации в целом варьировались от неоднозначных до негативных и усиливали общую незаинтересованность в дальнейшем изучении этого царствования. По мнению Ромоло Каггезе, политика Роберта была «зачастую противоречивой и всегда неопределенной», лишённой какой-либо последовательности как в отношении его восточно-средиземноморских владений, так и в отношении самой Италии. Его управление самим Неаполитанским королевством было не намного лучше: «действия короны были неумелыми, неопределенными и несправедливыми. Государство возглавлялось человеком, не справляющимся со своими обязанностями, и группой неспособных или коррумпированных чиновников»[22]. Что касается деятельности короля в области культуры, то его собственные таланты «никогда не поднимались выше пределов посредственности», а его покровительство ученым было столь же бессистемным, как и его политика. «Противоречивый» и «поверхностно эклектичный» король — таковы выводы двух историков культуры его царствования[23].

Удивительно, но эти выводы в значительной степени повторяют интерпретации современников самого Роберта. Придерживался ли Роберт традиционной роли защитника Церкви и её сторонников-гвельфов в Италии против проимперских гибеллинов, или же он стремился к господству над всем полуостровом и созданию единой национальной монархии по образцу Англии или Франции? Современники Роберта в целом ожидали от него следования той или иной политике, а современные историки также склонны рассматривать эти варианты как единственно возможные. Одни подчеркивают его давний союз с папством и поддержку гвельфов, другие делают акцент на его стремлении править объединенной Италией[24].

Точно так же критика Данте и других литераторов, считавших проповеди Роберта бесполезными и даже вредными для его королевских обязанностей, подпитывает тенденцию отвергать культурность короля как посредственную и не имеющую отношения к существенным вопросам его царствования. Различие между «средневековой» и «ренессансной» культурой в меньшей степени обусловлено категориями XIV века, чем категориями XV и XVI веков, но оно по-прежнему разделяет исследователей меценатства и культурности Роберта. Какие бы недостатки ни выявлялись в этих различных категоризациях, они редко приводили к отказу от них. Вместо этого вся ответственность часто возлагается на самого Роберта, чья деятельность в области политики и культуры считается противоречивой и бессистемной.

Однако, если отбросить эти интерпретации, и взглянуть на всё это с новой точки зрения, то можно сделать иные выводы. Историки сосредоточившись на роли Роберта как главы партии гвельфов и его панитальянских устремлениях, были сбиты с толку противоречиями в каждом из этих направлений деятельности короля, но, возможно, его гибкость и была сутью дела? Стремление классифицировать его культуру как еретическую или гуманистическую, как правило, затуманивает основное значение его меценатства: его масштабы, его важность в его стиле правления, его функцию как двигателя королевской пропаганды. Что касается явного проявления Робертом личной эрудиции, то, безусловно, недостаточное внимание уделяется тому факту, что ученость и мудрость были качествами, с которыми его придворные и современники чаще всего его отождествляли, лейтмотивом его стиля правления и, следовательно, потенциально важным показателем того, что, по крайней мере, некоторые люди считали необходимым для доброго правления.

Поэтому следует подойти к королю с новой точки зрения: не как к изолированному действующему лицу, а в контексте его двора, уделяя серьёзное внимание людям, которые посещали короля, давали ему советы и служили ему, их карьере и мнениям, а также произведениям литературы и искусства, созданными ими на службе Анжуйской династии. Их свидетельства имеют решающее значение для оценки религиозных и культурных стратегий Роберта, поскольку в основном именно через покровительство конкретным людям король проявлял свои предпочтения. Кроме того, карьера и труды этих людей дают значительное представление о политике Анжуйской династии в целом. Некоторые из них были фактическими соавторами этой политики; другие разрабатывали правовую теорию, на которой основывалось господство Анжуйской династии, или составляли политические трактаты, в которых объяснялись (или оправдывались) деяния короля. В совокупности эти источники отражают главенствующие идеи, циркулировавшие при дворе. Наконец, эти придворные были главными авторами королевской пропаганды, которая формировала и распространяла образ Роберта — образ, который имеет решающее значение для понимания их концепции идеального королевства, влиявшей на восприятие современников не меньше, чем сами деяния короля. Основными средствами распространения этого образа были проповеди, живопись и скульптура, но свою роль также сыграли академические диспуты и полемические трактаты, защищавшие власть Роберта, атаковавшие его врагов и превозносившие особые достоинства его царствования. В XIV веке грань между теорией и пропагандой была ещё размытой, и многие из этих работ балансировали на этой грани[25].

Одним из главных архитекторов королевской стратегии и имиджа был, конечно же, сам Роберт. Его конкретные действия в области управления, правосудия, войны и дипломатии являются основой любого исследования его царствования, и несмотря на утрату правительственных архивов, много сведений можно почерпнуть из работ довоенных историков. Обширная двухтомная работа Генеалогия Карла II (Genealogy of Charles II) Камилло Миньери-Риччо, опубликованная в известном южноитальянском журнале в 1880-х годах, представляет собой помесячную хронику царствования Роберта, основанную исключительно на королевских архивах; монография Каггезе, несмотря на всю тенденциозность аргументов, содержит богатую информацию, также почерпнутую из этих архивов. Не менее важными, и до недавнего времени почти полностью упущенными из вида, являются свидетельства, которые дают сами проповеди Роберта. Сотни проповедей, составленных Робертом, делают его проповедническую деятельность одним из самых замечательных аспектов этого царствования, а самого короля показывают столь же важным архитектором королевского имиджа, как и любой из его ученых сторонников. Недавние анализы проповедей Роберта, проведенные Жаном-Полем Буайе и Дарлин Придс, показали, насколько богатым историческим источником они являются, и, учитывая, что из них опубликовано менее дюжины, сохранившиеся рукописи представляют обширный материал для изучения[26]. Когда задокументированные деяния Роберта сопоставляются с комментариями, которые написали как он сам, так и его сторонники, возникает гораздо более полная картина деталей и общего направления королевской политики.

В то время как свидетельства короля и придворных вместе взятые позволяют сосредоточить внимание на стратегиях и образах, продвигаемых во время его царствования, мнения современников за пределами двора позволяют в некоторой степени оценить распространение и влияние этих стратегий. «Символика власти» — это богатая и широко изучаемая область исторических исследований, и эта символика сама по себе является важной чертой интеллектуальной истории Европы, но, как все чаще подчеркивают историки, только восприятие этой символики может дать представление о её конкретном влиянии как инструмента правления. «Язык и тон многих дискуссий о образах королей», как заметил Сидней Англо, «предполагают именно те вещи, которые должны быть доказаны» в отношении принятия аудиторией королевской идеологии, и поэтому упускают из виду возможность, безусловно имеющую равное историческое значение, ограничений и неудач таких образов[27]. Ален Буро, аналогичным образом, предостерегает от предположения о «очень наивном восприятии» и «немедленной доверчивости» со стороны свидетелей королевских церемоний[28]. Действительно, современники являются не только важными свидетелями восприятия различных королевских стратегий и пропагандистских тем, но они также, хотя и косвенно, формировали этих стратегии и темы. Управление государством осуществлялось и осуществляется в контексте преобладающих ожиданий от лидера и поддержки, которую влиятельные группы населения ему оказывают или отказываются это делать: это является одной стороной диалога, другой стороной которого является королевский двор. Мы можем назвать все это «общественным мнением», если принять, что в эпоху до введения всеобщего избирательного права, общественность, имевшая значение, в основном ограничивалась феодальной и городской аристократией, иностранными правителями и грамотными людьми, которые им служили и их информировали. Что касается норм и идеалов правления, то это более широкое мнение представляет собой ещё одну ключевую арену, на которой можно проследить процессы преемственности и перемен.

Мнения даже этой ограниченной группы современников часто трудно уловить, но в совокупности разрозненные источники могут помочь оценить более широкое восприятие политики и пропаганды Роберта. Основным источником являются хроники, некоторые из которых были созданы в Италии в начале XIV века. Полезны также популярные баллады, переписка иностранных дипломатов и частные письма ученых людей. Иногда сторонники Роберта сами отмечали критику короля со стороны народа, пытаясь её опровергнуть, тем самым невольно давая представление о мнениях существовавших за пределами двора. «Безмолвные» свидетельства тоже бывают красноречивыми. Степень, с которой подданные принимали или игнорировали святых покровителей династии, может быть показателем популярности самих королей, как, например, продемонстрировала в своей работе Кэтрин Янсен[29]. В тех случаях, когда королевский двор пробовал и отказывался от различных стратегий или проявлял сдержанность в отношении королевской добродетели, которую сам король стремился продвигать, мы можем увидеть признаки ограниченного успеха этих стратегий. Короче говоря, более широкая аудитория, окружавшая короля и двор, была активным элементом в динамичном и часто экспериментальном процессе формирования королевской политики и имиджа.

В целом, отсутствие полной архивной документации, хотя и является большим неудобством, все же имеет и некоторое преимущество, поощряя более глубокое исследование альтернативных источников, а также различие методологических подходов и новых перспектив, которые они сулят. Подчеркивая взаимосвязь между абстрактными интеллектуальными конструкциями и конкретными политическими обстоятельствами, а также между королем, двором и более широкой аудиторией, они предлагают интегрированный и междисциплинарный подход к по-прежнему незаменимому изучению власти. В последнее десятилетие ряд исследований, посвященных Анжуйской династии, вскрыл эти возможности, что привело к важным выводам о составе двора Роберта и его более широкого окружения, политических последствиях определенных произведений литературы и искусства, а также реакции современников на правление династии[30]. Настоящее исследование следует по этому пути, обращаясь к литературным, художественным, дипломатическим и, где это возможно, архивным источникам о царствовании Роберта, чтобы создать представление о характере его правления в переходную и все ещё такую загадочную эпоху.

Возвращаясь к мнениям Данте и Петрарки, можно обнаружить некоторые изменения даже в течение полувека, когда правил Роберт. Критика Данте и других враждебных королю авторов в основном сосредоточена на 1310-х и 1320-х годах. Напротив, в последние годы правления Роберта и после его смерти, наблюдалось восторженное восхваление от Петрарки — самого известного из поклонников Роберта, к которому присоединился ряд других авторов, столь же идеализировавших это царствование. Даже с учетом влияния рефлексивной ностальгии, похоже, что те необычные аспекты стиля царствования Роберта, которые сбивали с толку ранних наблюдателей, стали восприниматься как неотъемлемая часть эффективного и достойного восхищения правления. С их помощью мы можем наблюдать, ещё до переломного момента в середине века, связанного с эпидемией Чёрной смерти, значительный сдвиг как в стратегиях правления, так и в более широком мировоззрении, которое считало их правильными.

В соответствии с историографической традицией Анжуйской династии, которая группируется вокруг определенных вопросов, и отражает создание положительного имиджа, столь важного для деятельности Роберта и его двора, в следующих главах рассматриваются различные аспекты царствования обозначенные различными прославленными добродетелями Роберта. Глава 2, Меценатство, открывает основную часть этого исследования анализом королевского двора и культурности самого Роберта. В ней собраны свидетельства меценатства Роберта в отношении художников и ученых, дополненные сведениями о его королевской библиотеке, чтобы дать более полное представление о интересах короля. Затем в ней прослеживаются связи между меценатством короля и его двором. Некоторые люди имели мало или вообще не имели связи с королевским окружением; другие были полностью интегрированы в королевскую администрацию и хозяйство. Значительное число лиц, менее формально связанных с окружением короля, свидетельствует о проницаемых границах двора и его функционировании в рамках широкой сети светских и церковных должностей в королевстве. Как культурное пристанище, к которому стремились ученые люди в поисках покровительства, двор Роберта был больше, чем кружок высокопоставленных дворян, но ещё не являлся отдельным социальным образованием, и его состав может служить примером для изучения развития этого сложноорганизованного института. Что касается самого царствования Роберта, то собранные здесь свидетельства позволяют переоценить гипотезу о том, что среда двора Роберта в середине его правления трансформировалась в сторону светско-национального гуманизма. Наконец, в этой главе все эти темы рассматриваются в широком контексте королевского имиджа Роберта, с оценкой того, как меценатство прямо и косвенно способствовало укреплению его репутации.

В Главе 3, Благочестие, исследуются религиозные воззрения короля и образ набожности и сакральности, который он стремился создать. Религиозные вопросы приобрели особое значение в оценках царствования Роберта из-за широко распространенного предположения о его симпатиях к еретическому крылу францисканского ордена. Переоценивая доказательства такой симпатии и рассматривая их в контексте его покровительства религиозным деятелям в целом, в этой главе демонстрируется по сути ортодоксальный характер религиозных убеждений Роберта. Далёкая от радикального религиозного идеализма, набожность Роберта была направлена на достижение классических целей: укрепление отношений с различными религиозными орденами и учреждениями, а также поддержка себя и своей династии благодаря репутации набожного и почти святого человека. Вассальная зависимость Роберта от папства стала одним из источников этого сакрального образа. Хотя некоторые современники высмеивали эту зависимость как унизительное положение, несоответствующее истинной монархии, сторонники Роберта рассматривали вассалитет как признак его превосходства, указывающий на его близость к представителю Бога на земле. Между тем, при дворе подчеркивался и второй источник сакральности, независимый от вассалитета по отношению к папству: святое происхождение, подтверждавшее присущую его роду святость. Эти стратегии существовали в напряженном соотношении друг с другом и отражали амбивалентные отношения между королем и Папой, но каждая из них по-своему способствовала формированию образа короля как правителя, узаконенного Богом. Судя по культу святых, идея святости этой новой династии была принята баронами Южной Италии, провансальцами и даже союзниками короля в центральной Италии, хотя население Неаполитанского королевства в целом отнеслось к этому более прохладно. Эта стратегия была популярна и среди других европейских династий, где понятие beata stirps (благословенного рода) в течении XIV века процветало, отчасти благодаря влиянию Анжуйской династии. Короче говоря, это была традиционная стратегия правления, хотя и творчески адаптированная к конкретным обстоятельствам окружавшим Роберта, отражавшая династическую легитимацию в XIV веке в целом.

В Главе 4 анализируется вторая классическая добродетель, с помощью которой Роберт стремился завоевать уважение и верность подданных — справедливое правосудие. В соответствии с широким средневековым пониманием этой добродетели, в главе анализируются различные аспекты внутреннего управления Робертом своим королевством (судебные, административные, экономические) в свете важнейших отношений короны с дворянством и городами. Мнения историков о его правлении сильно разнятся и окрашены интересом к определению того, когда и почему королевство, когда-то бывшее одним из самых могущественных в Европе, в конечном итоге оказалось в сильном упадке. Некоторые исследователи считали, что Роберт был слишком зависим от землевладельческой аристократии, другие же наоборот полагали, что недостаточно зависим; его экономические инициативы были как восхвалены, так и осуждены, а эффективность его реформ вызвала много споров. Однако в целом факты указывают на сознательные усилия государства по обеспечению справедливого правления и противодействию некоторым из наиболее пагубных явлений XIV века (особенно в отношении прославленной непокорности южноитальянских баронов) с целью сохранения королевской власти. Очевидно, что в королевстве назревал социально-экономический кризис, но благодаря скорее переговорному, чем авторитарному подходу и тщательному балансу между различными социальными группами, Роберт сумел сдержать центробежные силы и привлечь на свою сторону значительную часть различных влиятельных групп населения. Его собственные проповеди о правосудии или связанными с ним темам подтверждают такую характеристику его внутренней политики и сами по себе были частью его подхода к решению проблем с помощью убеждения и переговоров. Однако мнение современников о его справедливости и правосудии тоже было неоднозначным. Подданные в целом были довольно лояльны к короне, но они не считали справедливость короля его выдающейся добродетелью. Более того, комментаторы часто воспринимали сына короля и его викария как символ королевского правосудия, в то время как Роберт оставался для них более неоднозначной личностью — хоть и скупым, но в общем-то милосердным. В целом, такая оценка свидетельствует не о неприятии правления Роберта, а о некоторой неопределенности в отношении его манеры поведения и конкретных способов, с помощью которых он реагировал на саму по себе неопределенную и тревожную эпоху. Однако по сравнению с политикой его преемницы и её катастрофическими результатами, умение и общая эффективность подхода Роберта к правлению выделяются особенно ярко, как это и было для современников, которые прожили достаточно долго, чтобы испытать на себе возникшие позже проблемы.

Делегирование внутреннего управления было одной из черт, которая, по-видимому, вызывала недовольство подданных, поскольку, большую часть своего внимания король посвящал делам на территориях к северу от границ королевства, что было жизненно важно для безопасности и благополучия владений находившихся под его прямым управлением. В Главе 5, Благоразумие, анализируется политика Роберта в Италии как в отношении Священной Римской империи, так и отдельных итальянских городов-государств. Не будучи ни стойким сторонником гвельфов, ни амбициозным национальным монархом, Роберт был последователен только в гибкости своей политики. Используя энергичную антиимперскую риторику, он также изучал возможности сотрудничества с Империей; получая выгоду от своей роли главы гвельфов в Романье, Пьемонте и Тоскане, он был готов отказаться от союза с ними ради собственных интересов. Такая двуличность возмущала современников и озадачивала некоторых современных историков. Однако именно несоответствие ожидаемому поведению составляло логику и новизну его политического курса. Не связанный идеологическими условностями, скорее бережливый, чем щедрый, и всегда предпочитавший кропотливую дипломатию военным действиям, Роберт олицетворял тот гибкий, корыстный прагматизм, наиболее ассоциирующийся с эпохой Макиавелли. Хотя он принимал на себя различные роли, чтобы представить свои деяния в наиболее выгодном свете, его единственным руководящим принципом, как он заявлял своему и иностранным дворам, было благоразумие: разумная рефлексия, основанная на реалистичной оценке обстоятельств, которая впоследствии стала проповедоваться теоретиками и государями раннего Нового времени. Возможно, его новаторство заключалось в последовательном следовании этой политике, которую даже его собственные придворные с трудом могли понять.

Меценатство, истинная набожность, справедливость и благоразумие в разной степени способствовали формированию королевского имиджа Роберта, но качеством, с которым он чаще всего и теснее всего ассоциировался, была мудрость. Глава 6 посвящена развитию этого венчающего элемента его королевской личности, исследуя способы, которыми мудрость упоминалась в текстах и изображениях, значения, которые ей придавались, и её связь как с другими провозглашенными добродетелями короля, так и с конкретными деяниями, считавшимися её примером. Основанная на многовековой традиции, но с особой формулировкой и акцентом, сформировавшимися только в десятилетия, непосредственно предшествовавшие царствованию Роберта, королевская мудрость предстает как добродетель, подводящая итог его правлению и отражающая баланс традиций и инноваций в стиле правления в целом. Кроме того, реакция современников на неё свидетельствует о тонком изменении общего мнения о правильном и эффективном управлении. Для Данте и других критиков такой благочестивый интеллектуализм был для короля неподходящим, они считали Роберта пассивным, женоподобным, подходящим только для монастыря, оторванным от практических вопросов, которыми должен заниматься правитель. Такая критика отражает некоторую новизну в образе правления Роберта и вызывает спекуляции о причинах, по которым он принял такой образ, одной из которых могла быть сомнением в своей легитимности, при наличии претендующего на трон соперника. Однако такая критика была уравновешена и в конечном итоге заглушена хором похвал мудрости Роберта и если его справедливость или благоразумие оставались несколько непонятными для современников, то мудрость, подытоживающая его правление в целом, в конечном счете была образом, который современники могли оценить как понятный, приемлемый и, в конечном счете, идеальный.

Кроме того, ученная мудрость могла быть определяющей характеристикой европейского правителя XIV века. Наиболее это заметно во время царствования Карла V Французского, чей стиль правления и образ очень похожи на стиль и образ Роберта. Это проступает и в личности Карла IV Богемского, младшего современника Роберта и Карла V, а также в образе и способе правления Ричарда II Английского, хотя, на пороге XV века, сакральные и теологические качества мудрости уже уступали место более практичной ориентации на благоразумие. Между тем память о самом Роберте, прославленном несколькими гуманистами Северной Италии как образец для своих покровителей, на рубеже XV века претерпевала аналогичную трансформацию, поскольку его сакральная мудрость постепенно сменялась образом могущественного и прагматичного светского мецената. Наследие Роберта является красноречивым свидетельством меняющихся идеалов и ожиданий от правителей XIV–XV веков.

Философ и историк Бенедетто Кроче ещё сто лет назад заметил, что игнорирование историками Южной Италии во многом связано с тем, что этот регион не смог стать модерновым национальным государством[31]. Растущее значение сверхнациональных и субнациональных сил за последние сто лет создало благоприятные условия для преодоления этого «слепого пятна». Как заметил другой историк, конечная судьба государства не является надежным показателем исторической значимости его правителя и тем более не является надежным критерием его влияния в свою эпоху[32]. Не следует также переносить на царствование Роберта несомненные проблемы, с которыми столкнулось королевство при его преемнице.

Скорее, позднейшие несчастья королевства точно иллюстрируют то, что было значительным в царствовании Роберта. В первой половине XIV века, перед лицом разрушительных сил, как природных, так и социальных, погубивших его преемницу, Роберт реализовал подход к правлению, не только сохранивший его королевство и прославивший его память, но и во многих отношениях ставший символом той эпохи. Этот подход был основан на ярко выраженной склонности к переговорам, убеждению и гибкости в отношениях со склонными к бунту подданными и иностранными группировками, а также делал упор на создание имиджа, что вполне могло быть связано с трудностями ведения решительных и победоносных военных действий. Одним из примечательных фактов царствования Роберта является то, что оно не было отмечено какими-либо классическими «великими делами», такими как крестовые походы, завоевания или даже крупные внутренние реформы, и тем не менее он был провозглашен многими современниками и позднейшими поклонниками идеальным королем. Символом его идеального правления была мудрость, добродетель правителя, которая в XIV веке гармонично охватывала противоположные тенденции. Подобно аналогичному синтезу благодати и природы Фомы Аквинского, эта гармония была недолгой. Но в течение примерно столетия, когда отношения между земным и божественным знанием, между светской и духовной властью были спорными, когда испытания голодом, чумой и войной затронули практически все сферы жизни, а будущее европейских государств было весьма неопределенным, мудрость казалась многим лучшей надеждой на доброе правление и мир. Как формировались этот стиль правления и образ мудрого короля рассказывается на следующих страницах.