Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке

Якоб Буркхардт описал итальянские государства эпохи Возрождения как «произведения искусства», поэтому и правление их государей можно сравнить с театром: каждое царствование — это повествование о событиях и комментарии к ним, пробредшие особый характер и произведшие особое впечатление на подданных и иностранцев. В случае Неаполитанского королевства это, безусловно, была театральная постановка, где король являлся главным героем, поэтому, мы по традиции часто приписываем ему ответственность за решения правительства и общий характер правления. Но на самом деле Роберт действовал в окружении советников, приближенных и клиентов, различными способами участвовавшими в формировании политики. Некоторые влияли на политику в качестве высокопоставленных чиновников, другие в качестве послов или представителей провинций, служив публичным лицом короны. Некоторые составляли юридические, религиозные и политические трактаты, очерчивающие королевские права, разъясняющие королевские прерогативы и оправдывающие (или критикующие) королевские деяния. Подобно греческому хору, они помогали аудитории интерпретировать основной смысл правления. Формирование интерпретации являлось определяющим качеством пропаганды, которую многие сторонники Роберта являли в форме проповедей, картин, песен и других средствах массовой информации, распространявших идеальный образ короля. Люди, игравшие эти вспомогательные роли, вовсе не отсиживались за кулисами, а наоборот, были, так сказать, на авансцене, и их связь с королем была частью повествования о его царствовании.

Средство, с помощью которого был собран этот актерский состав вспомогательных персонажей, можно назвать меценатством. С одной стороны, меценатство было основой всех других аспектов политики и имиджа Роберта, именно потому, что оно собрало вместе всех этих людей, способствовавших их развитию. С другой стороны, меценатство было само по себе особенностью его правления, распространяясь на многих из самых выдающихся ученых и художников того времени, став частью его репутации правителя. Возможно, из-за того, что оно охватывало многих выдающихся деятелей, меценатство Роберта часто считалось чисто культурным явлением или, скорее, эпифеноменом, не связанным с политикой. В книжной серии Storia di Napoli политика и культура Анжуйской династии рассматриваются разными авторами в отдельных главах, а в объёмном исследовании Ромоло Каггезе, остающимся единственной монографией, полностью посвященной правлению Роберта, меценатству и королевскому двору посвящено менее тридцати страниц заключительной главы, показательно озаглавленной Закат короля[33]. Более того, королевскому меценатству в более широком институциональном смысле, как средству, с помощью которого укомплектовывались королевский двор и администрация, уделяется лишь самое незначительное внимание. Характер королевского двора при Роберте — его состав, социокультурный характер и отношения с другими институтами и социальными группами — остаётся практически terra incognita[34].

Рассматривая меценатство Роберта как неотъемлемую часть его правления и максимально точно отслеживая его получателей и объем, можно ответить на некоторые ключевые вопросы о его царствования и его месте в более широких тенденциях европейского правления. Первый вопрос, или, по крайней мере, тот, который доминировал в научных исследованиях до настоящего времени, касается основной культурной ориентации короля в эпоху раннего итальянского гуманизма. Хотя этот вопрос, как правило, не связан с существенным политическим анализом, он окрасил (или, возможно, отразил) предположения о его правлении в целом. Так, для тех, кто считает вкусы Роберта традиционно средневековыми, он был «чистым схоластом, живым хранилищем фраз, предложений и фактов» без какого-либо «истинного чувства искусства»; его собственная культура «никогда не поднималась выше пределов посредственности», в то время как общая среда, поддерживаемая им в Неаполе, была культурно «отсталой»[35]. Другие, однако, считают Роберта заметным покровителем культуры раннего Возрождения, а его царствование знаменующим начало «настоящего и подлинного догуманизма в Южной Италии, или, лучше сказать, гуманизма со всеми его уже определенными формальными характеристиками»[36]. Те, кто видит в меценатстве Роберта гуманистическую направленность, естественно, ассоциируют её с новшествами, а не с отсталостью, и поэтому больше склонны это подчеркивать. Действительно, один из немногих историков, связывающих культурную и политическую деятельность Роберта, интерпретирует его поворот к гуманизму как сигнал о широкой политической переориентации: так же, как Роберт принял гуманистическую культуру, он принял прозорливую светскую итальянскую политику, независимую от «средневекового» господства папства или других иностранных держав[37]. Составляя более широкую картину культурного меценатства Роберта, а не концентрируясь на нескольких отдельных личностях, можно с большей уверенностью определить основные культурные интересы короля и двора. Эти интересы оказываются довольно твёрдо традиционными и помогают объяснить более конкретные религиозные и политические позиции, которые будут обсуждаться в последующих главах: в среде двора было меньше «колебаний» и «противоречий», чем часто предполагается[38]. В то же время эта традиционная придворная культура заслужила высокую оценку человека, часто прославляемого как основателя гуманизма — Петрарки. В этом смысле двор Роберта представляется весьма характерным для переходного XIV века, до того как укоренилось представление (можно сказать, миф) о противостоянии «отсталой» средневековой культуры и гуманистического возрождения — представление, укоренению которого во многом способствовал сам Петрарка.

Не менее важным, чем средневековый или гуманистический характер культурной деятельности Роберта, является её объем. Роберт проявлял живой личный интерес к коллекционированию манускриптов и имел тесные отношения с пользовавшимися наивысшей репутацией учеными и художниками. Эта поддержка науки и искусства свидетельствует о том, что Роберт вполне представлял, что требуется от идеального короля. Она также показывает, что он считал необходимым для эффективного правления. Ведь меценатство порождало пропаганду, поскольку в благодарность за монаршую щедрость или в надежде на её получение ученые и художники льстили, превозносили и всячески прославляли короля. Количество пропаганды, исходящей из двора Роберта, отмечено не одним современником и было значительно дополнено усилиями короля по саморекламе посредством сотни проповедей и нескольких трактатов. Усилия, посвященные культурному меценатству и рекламе — по сравнению, например, с совершением прославленных деяний — являются вопросом, заслуживающим более тщательного изучения, не только для понимания характера правления Роберта, но и для отслеживания тонких преобразований в практике управления в более долгосрочной перспективе.

Если меценатство было мерилом культурных интересов и двигателем королевской пропаганды, то в более узком смысле оно представляло собой отношения внутри и вокруг королевского двора. Становились ли известные ученые и художники постоянными членами королевской свиты, делали ли они при дворе краткие остановки на пути своей карьеры или имели лишь и отдалённые связи с ним через индивидуальные заказы? Посредством каких правительственных ведомств талантливые люди могли подняться по социальной лестнице, и какие дарования были наиболее востребованы? Был ли королевский двор единственным центром меценатства в Неаполе, или он сосуществовал с широкой сетью других учреждений — университетом, религиозными орденами, высокими церковными должностями? Такие вопросы могут раскрыть характер королевского двора как культурного центра и как функционирующего правительственного органа, тема, привлекающая большое внимание исследователей раннего Нового времени. Вслед за влиятельной работой Норберта Элиаса Придворное общество (Die höfische Gesellschaft) королевский двор анализировался как отдельное образование, руководствующееся негласными правилами старшинства и этикета; как закрытый мир, сочетавший все более сложные ритуалы и церемонии усиливающие величие государя и его дистанцирование от подданных; и как средство приручения провинциальной знати, вынужденной участвовать в жизни двора и находиться под его влиянием[39]. Дворы славные своей культурой, безусловно, существовали как в средневековье, так и в раннем Новом времени, и, как показывает растущее число научных работ по этой теме, они породили некоторые схожие представления о дворе как об особой среде и даже о придворном как об особой роли в обществе. Опираясь на индивидуальные и институциональные особенности, лежавшие в основе культурного меценатства Роберта, мы можем проследить, как функционировал королевский двор, ставший известным центром культуры, в преддверии Возрождения. В процессе этого мы познакомимся с теми личностями, чьи карьеры и труды будут занимать видное место в следующих главах как незаменимые свидетельства королевской политики и имиджа.

Король-меценат

Одним из ярких проявлений культурного меценатства Роберта было приобретение им, путем заказа или покупки, научных трудов и произведений искусства. Значительно расширив основу, заложенную его отцом и дедом, Роберт создал королевскую библиотеку, возможно, лучшую в Европе того времени и служащую хорошим показателем его основных интересов[40]. Только в 1335 году король приобрел девять научных трудов: шесть трактатов по общим медицинским вопросам, один специализированный по хирургии, другой по физике и ещё один по «науке перспективы»[41]. В 1332 году были приобретены История Рима, История Роберта Гвискара, сборник хронологических таблиц по истории мира[42] и очень редкий исторический труд Ливия О Македонской войне (De bello Macedonico), являющийся четвертой декадой его Истории от основания города (Ab urbe condita libri)[43]. В 1335 году для короля было приобретено шесть книг по юриспруденции — глоссы к Декрету или декреталиям; в следующем году Роберт заплатил огромную сумму в 60 золотых унций, что было примерно в сорок раз больше годового жалования королевского писца, за экземпляр Свод гражданского права Юстиниана (Corpus iuris civilis), а в 1337 году король приобрел комментарий к Кодексу, написанный знаменитым тосканским юристом Чино да Пистоя[44]. Но наиболее многочисленными приобретениями были сочинения на религиозные темы. Они включали различные книги Библии и ряд комментариев к ним, Моралии (Moralia) Григория I Великого, О Троице (De Trinitate) Боэция, книгу-розарий, возможно предназначенную для личных молитв, переведенную с греческого житие Святого Максима и О духе и душе (De spiritu et anima) Святого Августина[45]. Любопытным приобретением, не вписывающимся в эти категории, был отчет о путешествиях Марко Поло по Азии, известный как Книга чудес света или О необыкновенных вещах в стране великого хана (De mirabilibus magni canis), купленный Робертом в 1336 году[46].

Хотя содержание королевской библиотеки не является достоверным показателем интересов самого Роберта — известно, что некоторые кодексы были заказаны в качестве подарков для сына короля, а другие приобрели хранители библиотеки[47]. В самом начале своего правления, возможно, в результате встречи с Эгидием Римским (Эджидио Колонна) в Авиньоне в 1309 году, Роберт заказал копию его знаменитого труда О правлении государей (De regimine principum), завершённую королевским капелланом в следующем году «для использования королем» [48]. Через несколько лет Роберт захотел получить «красивую копию Авиценны», когда-то принадлежавшую его врачу и, как король полагал, почему-то оказавшуюся в Провансе. В 1315 году он попросил архиепископа Марселя найти этот текст и купить его по сходной цене, поскольку «я знаю, что это хорошая книга, и считаю её для себя полезной»[49]. В 1334 году Роберт отправил ученого-медика Аццолино да Урбе с миссией по поиску греческих рукописей в Южной Италии, выдав ему королевской письмо с приказом всем подданным королевства помогать предъявителю в копировании любых произведений, которые тот пожелает[50]. Даже без личного вмешательства короля регулярная деятельность его многочисленных агентов, писцов и книготорговцев сама по себе свидетельствует о сильном интересе короля к науке, а прекрасная библиотека, которую эти люди помогли создать, стала одной из достопримечательностей Неаполя[51].

Книги перечисленные выше были в основном произведениями уважаемых классиков, но Роберт также приобретал новинки и комментарии ученых современников. Так в коллекцию Роберта попала всемирная история написанная клиентом короля францисканцем Паолино да Венето[52]. Но особыми любимцами короля были многочисленные естествоиспытатели, особенно медики. Аццолино да Урбе не только выискивал для короля манускрипты, но и переводил для него с греческого трактаты по медицине и астрономии[53]. Знаменитому медику Никколо да Реджо Роберт в 1310 году заказал переводы нескольких греческих трактатов, а около 1322 года ещё и Флеботомию Галена[54]. Два трактата по медицине — О пользе лекарств (De virtutibus medicamentorum) и комментарии к Аверроэсу — были заказаны у Дино дель Гарбо, названного тосканским хронистом Джованни Виллани «великим доктором физических, естественных и философских наук, лучшим и ведущим медицинским экспертом Италии своего времени»[55]. Салернский медик Маттео Сильватико, описавший короля как «сияющего среди государей мира своими знаниями в области медицины» посвятил ему Книгу о пищевых и лекарственных средствах (Liber cibalis et medicinalis)[56]. Генуэзец Андало даль Негро, проживавший в Неаполе с 1324 года до своей смерти случившейся десятью годами позже, снабжал короля астрономической и астрологической информацией[57].

Не меньшую поддержку получали от короля теологи и переводчики богословских или философских трактатов. Некоторые из этих ученых были евреями из Италии и Прованса. Калоним бен Калоним (Маэстро Кало) из Арля, с которым Роберт познакомился в начале 1320-х годов и выплачивал ему годовое жалование, перевел для короля труд Аверроэса (ибн Рушда) Опровержение опровержения (Destructio destructorum philosophorum)[58]. Два римских еврея, с которыми Роберт, возможно, встречался во время своего пребывания в качестве сенатора города в 1313 году, также стали его клиентами. Первый из них, Шемария бен‑Илия Икрити, под покровительством Роберта, создал шедевральный философский комментарий к Библии, а второй, Иуда бен Мозес Романо, переводил для короля произведения еврейских авторов и написал комментарии к псевдоаристотелевской Книге о причах (Liber de causis). Удивительно, но Иуде также приписывают обучение короля ивриту и если это правда, то интерес Роберта к исследованиям Библии был действительно глубоким[59]. Этот научный интерес может объяснить защиту Робертом еврейских общин, находившихся под его юрисдикцией, что было заметным отходом от политики его отца, который в начале 1290-х годов поддерживал принудительное обращение евреев Южной Италии в христианство. В 1320 году Роберт заявил, что с евреями в его королевстве обращаются лучшее, чем в любой другой стране мира[60].

Интерес Роберта к теологии и философии, безусловно, распространялся и на христианских ученых. Франциск де Мейронн, выдающийся магистр теологии, получивший образование в Парижском Университете, написал комментарий к Псевдо-Дионисию для Роберта, «чья любовь к истинной мудрости возвышенно влияет на его безмятежный ум, так что его по праву можно назвать не только прославленным государем, но и истинным философом»[61]. Францисканец Джакомо Бьянко д'Алессандрия написал, в 1315 году или ранее, краткое изложение Физики, Метафизики и Этики Аристотеля «по просьбе благородного государя, монсеньора Роберта, короля Иерусалима и Сицилии». Как заметил Мартин Грабманн, это удобное краткое изложение аристотелевской мысли, вероятно, являлось источником для частых ссылок Роберта на философа в своих проповедях и трактатах[62]. Францисканцу Арнальду Рояру Роберт заказал Труд о нравственных различиях (Opus moralium distinctionum), который по сути был справочным пособием и несмотря на своё название, являлся не трактатом о нравственности, а алфавитным списком терминов и фраз, объясняемых автором с помощью библейских ссылок, так же, как средневековые проповедники делали это в своих проповедях[63].

Очевидный интерес Роберта к этим темам вдохновил ученых посвятить ему множество теологических работ. И Джакомо, и Арнальд написали для Роберта комментарии к различным книгам Библии[64]. Удивительно, но в качестве подарков Роберту преподносились даже довольно проходные теологические работы. Частью продвинутого обучения теологов было написание комментариев к классическому трактату Петра Ломбардского Сентенции. Эгидий Римский, один из самых известных ученых ордена августинцев и автор руководства для правителей О правлении государей, посвятил часть своего комментария к Сентенциям Роберту; то же самое сделал южноитальянский францисканец Ландульфо Карачоло[65]. Такие подарки свидетельствуют о том, что Роберт был хорошо известен как особый покровитель теологов как внутри королевства, так и за его пределами. Одно из сохранившихся частных писем той эпохи указывает на то, что об этом хорошо знали даже в Англии. Английский юрист, живший в Авиньоне в начале 1320-х годов, писал своему другу, оксфордскому теологу Джону Латтреллу, что тот должен приехать в Авиньон не только ради покровительства, предлагаемого папской курией, но и потому, что «здесь находится король Сицилии, который безмерно чтит и награждает людей вашего факультета»[66].

Покровительством короля пользовались и художники, укрепляя имидж Роберта с помощью своих произведений, украшавших Неаполь. Самым известным из них был, безусловно, Джотто, выполнивший несколько заказов для королевской резиденции Кастель-Нуово, в том числе фрески дворцовой капеллы и тронного зала. Эти работы не сохранились, но благодаря свидетелю XIV века, описавшему фрески тронного зала в стихах, мы знаем, что на них были изображены «знаменитые персонажи» из Библии и античности, часто (и, возможно, всегда) в паре со своими спутницами[67]. Не менее известным был сиенский художник Симоне Мартини, которому Роберт заказал знаменитое панно с изображением своего брата Людовика Анжуйского вскоре после его канонизации в 1317 году. Эта картина прославляла не только Людовика, на которого ангелы возлагают небесную корону, но и самого Роберта, изображенного получающим корону Неаполя из рук своего брата. Пьетро Каваллини прибыл в Неаполь в 1308 году и, как полагают, начал роспись церкви клариссинок Санта-Мария-Донна-Реджина, на хорах которой находились многочисленные фрески, прославляющие Анжуйскую династию. Тосканский скульптор Тино да Камайно, во время своего длительного пребывания в столице, создал для короны шесть королевских гробниц, а также осуществил и другие проекты[68].

На корону работали и опытные иллюминаторы рукописей, в том числе Кристофоро Оримина, который около 1340 года украсил миниатюрами в стиле Джотто роскошную Анжуйскую (Мехеленскую) Библию. Эта Библия, кроме всего прочего, ценна и тем, что содержит несколько миниатюр с изображением членов Анжуйской династии, проживавших в Неаполе при Роберте. Долгое время считалось, что Библия была заказана чиновником королевской администрации, Никколо д'Алифе, поскольку, его герб изображен в начале кодекса, а в колофоне на листе 306, утверждается, что она принадлежит именно ему. Поскольку слева от колофона изображен мужчина преподносящий кодекс женщине, можно предположить, что Никколо подарил Библию Иоанне I, преемнице Роберта, вероятно, ещё до её вступления на престол, поскольку, как заметил Фердинандо Болонья, Библия и её миниатюры были созданы во время царствования Роберта. Совсем недавно Марк Дикман обнаружил, что герб Никколо был нарисован поверх герба, тесно связанной с королем, семьи да Капуа: Бартоломео да Капуа являлся главным правительственным чиновником Роберта, а его сын Роберто был возведен королем в графское достоинство. Поскольку Бартоломео умер до того, как эта Библия могла быть создана, скорее всего, её заказал именно Роберто, а позже она перешла к Никколо. Мужчина, преподносящий Библию принцессе Иоанне, мог быть любым из её владельцев, но, безусловно, кодекс иллюминированный прекрасными миниатюрами пользовался популярностью у нескольких членов королевского двора во время и после царствования Роберта[69].

По-видимому, Роберт также интересовался и музыкой. Согласно свидетельству одного современника из Пармы, довольно внимательно следившего за царствованием Роберта, король «был великолепным певцом, композитором и сам сочинил песню»[70]. Несомненно, он был хорошо знаком с двумя величайшими композиторами XIV века: Маркетто Падунский, посвятивший Роберту свой Фруктовый сад в искусстве мензуральной музыки (Pomerium in arte musicae mensuratae), служил в королевской капелле[71], а французский композитор и известный музыковедам Филипп де Витри, сочинил мотет (вокальный полифонический жанр западноевропейской музыки, особенно популярный в XIII–XVI веках), прославляющий Роберта и его царствование:

Упомянутый король — оплот правосудия и защитник Церкви, отважный воин, сведущий в теологии и законах — по имени прямо не назван, но его имя было зашифровано в акростихе, образованном начальными буквами каждой строки: ROBERTFS[73].

Однако полная картина меценатства Роберта выходит за рамки авторов, представленных в его библиотеке, и художников, получавших от него заказы. Ряд выдающихся людей занимали места в окружении Роберта в качестве советников, министров, доверенных лиц и публицистов. Многие из них создавали произведения, которые, насколько показывают сохранившиеся документы, не входили в королевскую библиотеку, но различными способами служили для оправдания, защиты и возвеличивания царствования Роберта. Как и вышеупомянутые ученые, эти люди и, пожалуй, даже в большей степени, участвовали в формировании политики и публичного имиджа короля. Поскольку они будут регулярно упоминаться в следующих главах, целесообразно представить их по отдельности.

Бартоломео да Капуа служил королевским протонотарием и логофетом, то есть был самым высокопоставленным государственным чиновником в королевстве и главным архитектором политики Роберта[74]. Как законодатель, он провел различные судебные реформы, упростившие процедуры, искоренившие злоупотребления и обеспечившие соблюдение прав подданных в суде[75]. Как известный теоретик права, он написал научные комментарии к Своду гражданского права и авторитетный глоссарий к Мельфийским конституциям (Constitutiones Regni Siciliae, сборник законов Фридриха II Гогенштауфена, остававшийся в силе и при Анжуйской династии), известный как Золотая глосса (Glossa aurea). Его теоретические формулировки были основаны на практическом опыте службы в качестве правоведа и чиновника, а Золотая глосса стала защитой суверенитета Анжуйской династии в отношениях как с Папой, так и с императором. Как королевский чиновник, он усердно трудился на благо Анжуйской династии ещё до вступления Роберта на престол и в 1295 году помог освободить будущего короля и его братьев из арагонского плена, а затем обеспечил признание Роберта наследником престола. Наконец, в качестве логофета во время царствования Роберта (здесь его публицистический вклад наиболее очевиден) он выражал волю короля и прославлял его правление в речах перед папской курией, иностранными посольствами и подданными[76].

Публичная деятельность Бартоломео от имени короля была лишь одной из его обязанностей, и дополнялась усилиями нескольких монахов из нищенствующих орденов. Одним из самых плодовитых из этих сторонников короля был Франциск де Мейронн[77]. Будучи близким другом одного из доверенных советников Роберта, провансальского барона Эльзеара де Сабрана[78], Франциск, обучавшийся на теологическом факультете Парижского Университета, в 1320–1321 годах написал в защиту правления Роберта трактат, обсуждавшийся в Париже примерно в это же время[79]. Сочетание научного потенциала, прокоролевских настроений и принадлежности к окружению Эльзеара (благодаря чему он, возможно, в 1309–10 или в начале 1320-х годов, познакомился с Робертом) привлекло к Франциску внимание короля. В 1323 году Роберт добился от Парижского Университета присвоения Франциску звания магистра теологии, несмотря на то, что тот прошел только половину необходимого учебного курса[80]. К Франциску проявил и благосклонность Папы, при дворе которого тогда гостил Роберт, а в 1324 году он был выбран для участия в папской дипломатической миссии к французской и английской армиям воюющим в Гаскони и, по-видимому, оставался при папском двора в течение следующих нескольких лет, до своей кончины, ещё молодым, около 1328 года[81]. Тем не менее, за свою короткую карьеру он успел написать не только посвященный Роберту комментарий к Псевдо-Дионисию, но и серию теоретических и явно публицистических работ: три трактата, в которых в общих чертах оправдывалась вассальная зависимость Роберта от папства и отмечалась широкая эрудиция короля; ещё один трактат, явно восхваляющий правление Роберта; и несколько проповедей, прославляющих брата короля, Святого Людовика Анжуйского[82]. Карьера Франциска свидетельствует о том, что королевская пропаганда не ограничивалось столицей, а распространялось на все подвластные Роберту территории.

Почти столь же плодовитым проанжуйским публицистом был доминиканец Джованни Реджина[83], как и Франциск ставший королевским клиентом в самом начале своей карьеры. В 1298 году, когда Джованни был студентом факультета теологии в Болонье, король Карл II приказал выплачивать ему из казны четыре унции золота. После возвращения в Неаполь Джованни в течение нескольких лет был лектором в доминиканском студиуме (studium, учебное заведение), а затем по просьбе короля был направлен для получения высшего теологического образования в Париже, где оставался студентом и регентом-магистром с 1309 по 1317 год[84]. В последующие годы, став уже выдающимся теологом, Джованни служил консультантом Папы по теологическим вопросам[85]. Но его основные обязанности были связаны с доминиканским студиумом в Неаполе и служением королю. В начале 1320-х годов Джованни входил в свиту Роберта посетившего Авиньон, где помогал продвигать, дорогой сердцу короля, проект по канонизации Фомы Аквинского, и был приглашён вместе с королем прочитать проповедь, когда в 1323 году канонизация была одобрена. Вернувшись вместе с королевской свитой в 1324 году в Неаполь, он, в следующем году, был выбран Робертом для проведения дознания по злоупотреблениям в королевских владениях. Однако главная заслуга Джованни перед короной заключалась в том, что он был талантливым публицистом династии: прочитал одиннадцать проповедей в честь умерших родственников Роберта, а также другие проповеди по случаям, имевшим политическое значение[86].

Вторым проповедником-доминиканцем и королевским публицистом был Федерико Франкони[87]. Хотя Федерико не был таким выдающимся теологом, как Джованни Реджина, он всё же достиг в своём ордене определенной известности. В 1334–1335 годах и снова с 1339 по 1341 год он был одним из четырех доминиканских инквизиторов в королевстве; в последний период он также был генеральным викарием доминиканской провинции Южной Италии и, таким образом, самым высокопоставленным должностным лицом ордена в королевстве. Незадолго до этого назначения, с 1337 по 1339 год, Федерико был приором Сан-Пьтро-а-Кастеллоo, неаполитанского монастыря, тесно связанного с королевским двором. Расположенный рядом с королевским дворцом, монастырь был основан матерью Роберта в 1300 году и дал приют тёте Роберта, венгерской принцессе Елизавете[88]. Верность Федерико королевской семье нашла выражение в шести поминальных проповедях, произнесённых им в честь отца и брата Роберта, и, возможно, в награду за эту преданность, ему была оказана честь произнести проповедь на похоронах самого Роберта в 1343 году[89].

Ещё три монаха, читавшие лекции в неаполитанском студиуме, написали трактаты с похвалой праведности правления Роберта, используя более или менее общую тему хороших отношений между духовной и светской властью. Первым из них был Гульельмо да Сарцано, бывший лектором во францисканском студиуме его родной Генуе, прежде чем перебраться в Неаполь, где он служил с 1316 по 1327 год[90]. Его первый трактат, написанный в 1322 году и посвященный Папе Иоанну XXII (при дворе которого тогда жил Роберт), излагал общий принцип, разделяемый многими в окружении короля, а именно, полноту и превосходство папской власти. Его второй трактат О превосходстве королевской власти (De excellentia principatus regalis), также посвященный Папе, был написан позже и содержал общие замечания о королевской власти, которые, как и трактаты Франциска де Мейронна, были довольно слабо завуалированной похвалой царствования Роберта. В благодарность за эту поддержку, Роберт в 1327 году распорядился выплачивать из королевской казны Гульельмо ежемесячную стипендию в размере одной унции золота[91].

Андреа да Перуджа, коллега Гульельмо по францисканскому студиуму Святого Лоренцо в Неаполе, запомнился прежде всего как главный участник полемики против претендента на императорский трон Людвига Баварского, объявившего Роберта низложенным и в конце 1320-х годов угрожавшего вторжением в его королевство. Трактат Андреа Против эдиктов Баварца (Contra edictum Bavari) повторяя аргументы, выдвинутые королевским двором, отстаивал полноту папского суверенитета, неподвластность Италии Империи, а также обличал ересь и незаконность избрания самого Людвига. Этот трактат, защищавший как папство, так и Анжуйскую династию, принёс Андреа благодарность обоих адресантов. В сентябре 1332 года Папа просил архиепископа Неаполя присвоить Андреа степень магистра теологии, несмотря на то, что местный университет обычно такую степень не присваивал[92]. Это особое исключение, безусловно, было связано с содействием короля, который как глава Неаполитанского университета санкционировал присвоение всех степеней; но два месяца спустя Роберт ещё более почтил монаха, прочитав по этому случаю в королевском дворце проповедь в честь Андреа[93]. Андреа да Перуджа был лектором францисканского студиума Неаполя в течение следующих десяти лет, а в 1343 году, вскоре после смерти Роберта, был назначен епископом епархии Гравина[94].

Но пожалуй, самым выдающимся теологом в окружении Роберта был августинец Агостино д'Анкона[95]. Уроженец Анконской марки, Агостино изучал и преподавал теологию в Парижском Университете с 1304 по 1315 год и тогда же написал несколько трактатов, закрепивших за ним репутацию самого ярого сторонника папства своего времени. В 1322 году Роберт пригласил его в Неаполь на должность королевского советника и капеллана, и Агостино оставался в столице, будучи лектором в августинском студиуме, до своей смерти, случившейся шесть лет спустя[96]. В эти годы он написал своё главное сочинение, Сумма о церковной власти (Summa de ecclesiastica potestate), завершённое в 1326 году и посвященное Папе Иоанну XXII. Эта работа получила одобрение королевского двора (Бартоломео да Капуа, отправил её в Авиньон со своей рекомендацией) и, как и Андреа да Перуджа, автор получил благодарность как от Папы, так и от короля. Иоанн XXII вознаградил «labor ingenii in opere misso pontifici» (автора гениального произведение гения, посвященного Папе Римскому.) Агостино единовременной выплатой в 100 золотых флоринов и продолжал оказывать ему финансовую помощь до конца его жизни. Роберт называл его «мастером Священного Писания, нашим советником, капелланом и верным другом», и согласился удовлетворить просьбу старого монаха пожелавшего умереть на родине, выдав охранную грамоту на перевозку его имущества в Анкону. Но в итоге Агостино умер, не успев совершить последнее путешествие, и был с почестями похоронен в церкви Сант-Агостино-алла-Зекка в Неаполе[97]. Сумма о церковной власти Агостино не было произведением, специально предназначенным для восхваления Анжуйской династии, но оно было выражением, со стороны одного из самых влиятельных теоретиков того времени, религиозно-политических взглядов, которые поддерживал король.

Седьмым монахом, заслуживающим упоминания, является августинец Диониджи да Борго Сан-Сеполькро, выдающийся теолог и лектор студиуме своего ордена в Авиньоне. Роберт пригласил его в Неаполь в конце 1337 или начале 1338 года, и Диониджи быстро принял это предложение. Хотя Диониджи не создал для короля никаких известных произведений, он нашел другой способ прославить Роберта и похоже, что переезд к неаполитанскому двору привлек внимание его старого знакомого, Петрарки. В течение года поэт и король вели переписку, и с помощью Диониджи Петрарка в 1341 году совершил свой знаменитый визит к неаполитанскому двору[98].

Ещё три священнослужителя, хотя они и не были членами свиты Роберта, заслуживают внимания за сильную поддержку короля и его династии, которую они проводили в городах Тосканы и при папском дворе. Первым и самым плодовитым из них был доминиканец Ремиджио де Джиролами из Флоренции. Ученик Фомы Аквинского и влиятельный проповедник с амвона церкви Санта-Мария-Новелла, Ремиджио, до 1315 года, прочитал в честь Анжуйской династии десять проповедей, пять из которых были посвящены добродетелям самого Роберта[99]. Вторым был Толомео да Лукка (Бартоломео Фиадони), ещё один ученик Фомы Аквинского и продолжатель его труда О правлении государей (не путать с одноимённым трудом Эгидия Римского). Хорошо известный своей защитой папской власти, Толомео обычно считается поборником республиканизма в Италии, однако же он являлся и стойким сторонником Анжуйской династии[100]. Одним из проявлений его верности стала инициатива по возвращению, из рук победоносной пизанской армии, тела племянника Роберта, павшего в битве при Монтекатини в 1315 году. Ещё одной его заслугой перед королем стала пропаганда чудотворной силы «королевского прикосновения», якобы свойственной королям Анжуйской династии[101]. А его трактат О юрисдикции Церкви над Королевством Апулия и Сицилия (De iurisdictione ecclesiae super regnum Apuliae et Siciliae) положил начало энергичной защите независимости Роберта от Империи перед лицом угрожающей юридической и военной кампании императора Генриха VII против королевства[102]. В свете этих фактов Марк Блок пришёл к выводу, что «Толомео, без сомнения, следует считать не столько сторонником Папы, сколько преданным приверженцем Анжуйского дома».

Города Тосканы, поддерживавшие партию гвельфов, во многих отношениях были «сателлитами» Неаполитанского королевства, а такие как Флоренция и позднее Прато, на протяжении многих лет находились под его прямым владычеством. Военные действия и мирные договоры заключаемые гвельфами редко обходились без участия неаполитанских королей. Таким образом, активная поддержка таких людей, как Ремиджио и Толомео, способствовала распространению идеального образа Роберта по всей Италии и за её приделами.

То же самое можно сказать и о францисканце Бертране де ла Тур, одном из самых влиятельных церковных деятелей своего времени. Будучи магистром теологии, получившим образование в Парижском Университете, он служил лектором францисканского студиума Тулузы, а в 1315 году был назначен провинциальным министром своего ордена в Аквитании. Здесь Бертран стал тесно сотрудничать с другим монахом, позже вошедшим в круг приближённых Роберта, Арнальдом Рояром, и привлек к себе внимание и благосклонность Папы Иоанна XXII, который в период с 1317 по 1320 год обращался к нему за теологическими советами и поручал дипломатические миссии. К этому времени Роберт проживал при папском дворе в Авиньоне, и его присутствие, возможно, способствовало назначению Бертрана, в октябре 1320 года, епископом Салерно. Но Бертран так никогда и не занял эту должность (доставшуюся его коллеге Арнальду Рояру), а через три месяца был назначен кардиналом. Он продолжал проживать в Авиньоне, консультируя Папу и служа до 1328 года лектором авиньонского студиума, вплоть до своей смерти в 1332 или 1333 году. В те же годы в Авиньоне он прочитал несколько проповедей, пять из которых (после 1317 года) были посвящены брату Роберта Святому Людовику и ещё одна по случаю смерти в 1328 году сына и наследника короля, Карла Калабрийского. Бертран, безусловно, был скорее клиентом папского двора, чем Роберта, но как житель подвластной Анжуйскому дому страны и слуга сюзерена и главного союзника короля, он, в прославлении династии, присоединился к другим провансальским сторонникам монарха, таким как Франциск де Мейронн[103].

Петрарка и неаполитанский гуманизм

В целом, книги, которые собирал Роберт и поддерживаемые им учёные, отражают основную культурную твёрдо традиционную ориентацию двора, с доминировавшей в ней теологией и заметным присутствием медицины, права и истории. Однако, по мнению ряда историков, примерно в середине его царствования культурная ориентация Роберта изменилась в пользу классического гуманизма. Столпами этих перемен были три человека — Никколо д'Алифе, Барбато да Сульмона и Джованни Барриле, — служившие в свите сына Роберта, Карла Калабрийского, во время его правления во Флоренции в 1326–1327 годах. Согласно существующей гипотезе, все эти люди познакомились с гуманизмом во Флоренции, и по возвращении в Неаполь, заняв должности в королевской администрации, возглавили переориентацию двора[104]. Влияние этих людей усилилось благодаря присутствию в Неаполе их единомышленников, Паоло да Перуджа и его молодого друга Джованни Боккаччо, приехавшего в столицу в 1326 году, чтобы помогать своему отцу в филиале флорентийского банка Барди, и остававшегося там до 1339 года[105]. В культурном плане эта переориентация в сторону гуманизма достигла своего апогея в 1341 году, когда Роберт пригласил ко двору Петрарку. Петрарка, конечно же, был самым прославленным в Европе представителем нового исторического подхода к классической античности, став не только «самым известным частным лицом своего времени»[106], но и для многих историков самим отцом раннего гуманизма. Апогеем его карьеры стала коронация лавровым венком, ставшая возрождением классической традиции и высшей честью, которую только мог себе представить поэт. Однако перед коронацией в Риме Петрарка захотел пройти своего рода «испытание», чтобы подтвердить право на эту честь, а единственным человеком, способным судить о нём объективно, был, по мнению поэта, только Роберт, «единственный король нашего века, являвшийся одновременно другом знания и добродетели»[107]. Визит Петрарки в Неаполь в 1341 году был связан именно с этим «испытанием», продлившимся три дня. Эта встреча, ставшая взаимным признанием друг друга, величайшего раннего гуманиста и короля, была описана как событие «имеющее ценность идеологического прорыва»[108].

Гуманистическая переориентация двора была связана и с политическими переменами. Все эти новые при дворе люди были итальянскими мирянами и «вскоре смогли заменить теологов и проповедников в формулировании идеологии и формировании общественного мнения». Они стали доминировать «не только в интеллектуальном окружении Роберта, но даже у руля его политики, управления королевством и дипломатии»[109]. Изменение предпочтений Роберта от теологов к светским авторам, от иностранцев к итальянцам, проявившиеся в назначении этих новых людей на влиятельные посты в королевской администрации и дипломатическом корпусе, предположительно, говорит о полном сдвиге в королевской политике. Повторяющимся моментом в историях о Роберте является его отказ в середине царствования от тесного союза с папством в пользу независимой политики в светской, церковной, национальной и общеитальянской сферах[110].

Гипотеза о связи между меценатством Роберта, его окружением и его политикой не является ошибочной. Как показано выше, многие из ученых, к которым Роберт благоволил, действительно заняли влиятельные посты при дворе и внесли вклад в «формулирование идеологии и формирование общественного мнения». Однако нет достаточных доказательств того, что окружение Роберта претерпело культурные или политические изменения под влиянием притока итальянских мирян в конце 1320-х годов. Джованни Боккаччо было всего тринадцать лет, когда он прибыл в Неаполь, и его становление как гуманиста было ещё далеко в будущем. Более того, находясь в Неаполе, он занимался тем, чем славилась столица, а именно, изучал гражданское право, восхищался работами традиционного энциклопедического характера и окунался в рыцарскую атмосферу, привнесённую французскими принцессами королевского дома[111]. Кроме того, хотя Боккаччо дружил с некоторыми членами королевского двора и безуспешно пытался получить покровительство некоторых представителей королевской семьи, он так и не занял при дворе Роберта никакой должности, и нет никаких свидетельств того, что король вообще знал о существовании этого молодого человека[112]. Что касается людей действительно находившихся под королевским покровительством, то их гуманизм, как оказалось, в основном проистекал из их дружбы с Петраркой — дружбы, в любом случае, начавшейся с визита поэта в Неаполь, а не в 1320-х годах. Их собственные сочинения, хотя и выражали энтузиазм по поводу классической литературы, были полностью средневековыми по стилю и чувствам[113]. Кроме того, хотя все вышеупомянутые люди занимали административные должности, они не были настолько влиятельны или многочисленны, чтобы доминировать при дворе (двое из них были лишь малозначимыми чиновниками) и нет никаких доказательств того, что они способствовали какой-либо серьёзной переориентации королевской политики[114]. Ни один из них не создал таких теоретических или публицистических работ, которые принесли бы им титул идеологических лидеров и архитекторов общественного мнения.

Культурный уровень двора в поздние годы царствования Роберта оставался таким же, как и в предыдущие десятилетия. Выдающиеся религиозные деятели, ушедшие из жизни в 1320-х годах, такие как Франциск де Мейронн и Агостино д'Анкона, были заменены столь же консервативными церковниками, такими как Паолино да Венето. Другие проповедники и теологи, такие как Джованни Реджина, Федерико Франкони и Ландульфо Карачоло, служили королю на протяжении всего его царствования. Смерть в 1328 году самого доверенного чиновника Роберта, Бартоломео да Капуа, была, без сомнения, для короля большой потерей, но другие гражданские юристы продолжали служить в аналогичных должностях вице-протонотариев и в последующие годы. Даже библиотека Роберта не претерпела никаких изменений, и как можно судить по сохранившимся документам, если он и приобрел много книг в последние годы своего царствования, то они по-прежнему были в основном религиозного, юридического и медицинского содержания.

Лишь несколько произведений искусства созданных во время царствования Роберта вызвали культурный резонанс, но, как лучшие примеры раннего гуманизма, они заслуживают особого внимания. Фрески тронного зала, написанные Джотто между 1328 и 1334 годами, затронули тему прославленных мужчин и женщин, ставшую очень популярной в Италии XIV и XV веков. Около 1337 года Петрарка приступил к работе над своим сочинением О знаменитых мужах (De viris illustribus), а Боккаччо позже написал отдельные произведения о знаменитых мужчинах и женщинах. Неаполитанские фрески Джотто, названные «первым в Италии XIV века циклом картин светского исторического содержания», безусловно, повлияли на последующий расцвет этой темы. Именно ученики Джотто подхватили то, что было затронутую их учителем в Неаполе, и распространили все это на другие итальянские дворы. Так мастерская Джотто в 1339 году создала аналогичный цикл фресок в миланском дворец Аццо Висконти, а Джоттино, представитель второго поколения школы Джотто, в 1369 году расписал «sala piena d'uomini famosi» (зал знаменитых людей) дворца Орсини в Риме. Трудно сказать, были ли Петрарка или Боккаччо вдохновлены творчеством Джотто. Боккаччо довольно часто бывал при королевском дворе и вполне мог видеть тронный зал перед своим отъездом в 1339 году. Петрарка же, безусловно, видел фрески во время своего визита во дворец в 1341 году и своим О знаменитых мужах, он, в свою очередь, побудил художников к созданию цикла фресок о выдающихся людях, заказанных его поздним покровителем Франческо да Каррара в период с 1367 по 1374 год. Безусловно, слава творчества Джотто сохранилась и в XV и XVI веках, его неаполитанский цикл помнили такие прославленные флорентийские художники, как Лоренцо Гиберти и Джорджо Вазари. В связи с этим следует отметить, что в изображении Джотто выдающихся мужчин и женщин не было ничего особо гуманистического. Сопоставляя библейских персонажей с персонажами античности и рассматривая последних в основном как образцы определенных добродетелей, цикл следовал «моралистической и энциклопедической чувствительности средневековой историографии»[115]. Проще говоря, цикл полностью соответствовал традиционному культурному духу двора Роберта и в то же время оставался образцом, которым восхищались в эпоху Высокого Возрождения. Всё это демонстрирует не переориентацию двора Роберта в сторону гуманизма, а скорее определенную преемственность между средневековыми и ренессансными темами[116].

Ещё более поразительным, чем фрески Джотто, является приобретенное Робертом сочинения Тита Ливия О Македонской войне. Это произведение великого историка было «практически неизвестно», пока Петрарка не обнаружил две его копии, отредактировал их текст и не объединил с двумя известными произведениями Ливия, что было расценено современниками как «необыкновенный подвиг в области классического образования»[117]. Как открытие этого давно утраченного труда, так и филологический подход к его редактированию (не говоря уже о личности редактора) сделали его примером нового гуманизма. Петрарка отыскал эти рукописи в папской библиотеке Авиньона в 1328 году, а кропотливая редактура заняла годы[118]. Однако уже в 1332 году Роберт приказал одному из своих писцов скопировать для королевской библиотеки четвертую декаду книги. Каким образом текст так рано попал в Неаполь, совершенно не ясно, тем более что Петрарка не имел никаких контактов с неаполитанским двором до конца 1330-х годов[119]. Но его наличие в королевской библиотеке, как и тема дворцовых фресок, свидетельствуют о том, что в таком великом культурном центре, как Неаполь эпохи Роберта, новые веяния вполне могли найти своё место в преимущественно традиционной культурной среде.

Знаменитый визит Петрарки ко двору в 1341 году наводит на аналогичный вывод, ведь будучи в целом традиционным мероприятием, он в то же время был задуман Петраркой как необходимая прелюдия к поэтической коронации в Риме, подытожившей гуманистическое самосознание поэта. Во-первых, Петрарка прибыл ко двору Роберта в рамках уже устоявшегося способа меценатства, поскольку, как и многие учёные теологи, он какое-то время жил при папском дворе в Авиньоне. Во-вторых, устроенное ему "испытание", было полностью средневековой процедурой, выстроенной по образцу церемоний присуждения академических степеней и не имеющей отношения к классической традиции вручения поэтических лавровых венков, но это, по-видимому, и было тем, чего ожидали как Петрарка, так и Роберт. Наконец, как позже вспоминал сам Петрарка, беседы, которые велись в ходе "испытания", показали, насколько Роберт был сведущ в теологии, философии и науке и насколько мало интересовался поэзией или классической литературой. Однако это не умалило уважение Петрарки к королю, которого он продолжал восхвалять в самых лестных выражениях даже долго после смерти Роберта. Таким образом, визит поэта не свидетельствует о каком-либо различии между «средневековым» и «гуманистическим», но напротив, настойчивое требование Петрарки как предварительного "испытания" у Роберта в Неаполе, так и сознательно классическая церемония увенчания лавровым венком в Риме подчеркивают их преемственность. То же самое можно сказать и о Джованни Боккаччо, ставшим известным гуманистом после довольно традиционных интеллектуальных поисков во время проживания в Неаполе, но при этом продолжавшим восхвалять Роберта как «самого мудрого человека своего времени, сведущего во многих областях, выдающегося литератора, поэта, историка и астролога»[120].

Вполне естественно, что вопрос о схоластической или гуманистической ориентации Роберта привлекает внимание историков, ведь Неаполь в первой половине XIV века был одним из великих культурных центров, стоящим на стыке двух эпох в искусстве и литературе, и определение его принадлежности к той или иной эпохе кажется важным не только для оценки общего характера царствования Роберта, но и для отслеживания движения Европы от средневековья к эпохе Возрождения. Однако противоречивые выводы развернувшейся по этому поводу дискуссии (одни исследователи выступают за средневековую культуру, другие за гуманистическую, третьи считают, что двор Роберта был полон противоречий) указывают на недостаток в основных терминах самой дискуссии. Идея возрождения классической культуры после веков средневековой тьмы и, следовательно, четкого противопоставления Средневековья эпохе Возрождения была изобретена после 1350 года, в основном в XV и XVI веках, итальянскими авторами прославлявшими свои собственные достижения и противопоставлявшими их невежеству более ранней эпохи[121]. Это изобретение следует считать одним из величайших рекламных ходов в истории. Оно оказало настолько сильное влияние, что шестьсот лет спустя все ещё определяет доминирующую периодизацию средневековой Европы, однако, как показали многочисленные исследования, оно было в значительной степени вымыслом. Классицизм эпохи Возрождения встал на прочный фундамент средневекового осмысления классических произведений, а «средневековая» схоластика процветала в Италии, как и в других странах, и в XVI веке и после[122]. Безусловно, что ученые эпохи Возрождения открыв для себя много классических трудов, в конечном итоге стали рассматривать их в ином историческом свете и сочинять свои собственные произведения, более близкие к классике[123]. Но начало этого поступательного процесса определенно не было противостоянием нового со старым, и навязывание такого подхода лишь затуманивает характер самого этого начала, что приводит к таким оценкам, как «отсталая» средневековая культура эпохи короля Роберта, или к необоснованным заявлениям о его причастности к пробуждению гуманизма. Даже те ранние гуманисты, которые помогли сформировать представление о культурном разрыве между Средневековьем и Возрождением, не судили Роберта в этих рамках. Для Петрарки и Боккаччо наиболее значимым в культуре Роберта был не её характер, старомодный или новаторский, а просто её масштаб. Как подчеркивали оба автора, он был «ученым во многих областях», «столь же известным своей культурой, сколь и своим правлением» и благодаря этим качествам, стал выдающимся человеком своего времени, тем государем, который, скорее всего, мог оценить и по достоинству вознаградить их интеллектуальные усилия.

Меценатство и публичность как инструменты власти

Мнения о Роберте, высказанные Петраркой и Боккаччо, важны не только для понимания характера его культуры, но и потому, что они обращают внимание на часто упускаемый из виду масштаб его меценатства. Интенсивность культурного меценатства Роберта и его результаты позволяют более четко увидеть его значение как инструмента власти. Во-первых, на том, что можно назвать наиболее инструментальным уровнем, меценатство Роберта было основой, на которой он построил свою репутацию ученого человека. Дело не только в том, что образованные клиенты короля предполагали или делали вид, что предполагают, что их покровитель обладает аналогичной образованностью, льстя ему в своих посвящениях как «истинному философу» или тому, кто «сиял среди государей мира своими познаниями в медицине». Собирая, читая и используя сочинения своих клиентов, король ставил их эрудицию себе на службу. Во время встреч с иностранными послами он расцвечивал свои речи перед ними сведениями, почерпнутыми из библиотеки. Об этом мы знаем из комментариев, обнаруженных в двух рукописных копиях Сатикики Паолино да Венето, которые свидетельствуют о том, что Роберт читал и комментировал текст, и на основе этой информации «говорил с иностранными послами об их родных странах, как будто он там был, за что они по праву восхищались его мудростью»[124]. Комментарии и сборники, такие как резюме Аристотеля Джакомо д'Алессандрия и словарь библейских ссылок Арнальда Рояра, несомненно, помогали королю в составлении проповедей. В примечании к проповеди, произнесенной перед тосканскими и болонскими послами, указано, что Роберт произнёс её «не заглядывая в свои книги, чтобы иметь возможность быстро отвечать на их вопросы»[125]. Это примечание подразумевает, что Роберт обычно составляя проповедь обращался к книгам из своей библиотеки. Создавая свои труды, клиенты короля способствовали укреплению его репутации эрудита. Его собственные трактаты также несут отпечаток влияния его клиентов. Жан-Поль Буайе, безусловно, прав, предполагая, что questio (исследование темы) Роберта о божественном и человеческом законе, представленное на рассмотрение университетских юристов, показывает влияние Бартоломео да Капуа, известного правоведа и высшего государственного чиновника[126].

Всё это, конечно же, затрагивает вопрос об авторстве Роберта. Кажется весьма маловероятным, что король, управляя своими далеко отстоящими друг от друга владениями, имел достаточно свободного времени, чтобы в одиночку составить несколько сотен, приписываемых ему, текстов. В то же время современники подтверждают его личное участие в изучении источников и составлении своих собственных проповедей. Поэтому не представляется противоречивым утверждать, что Роберт при создании своих произведений получал определённую помощь со стороны, но, что они всё же должны считаться его[127]. Для аудитории, которая слушала проповеди короля или читала его трактаты и дипломатические письма, Роберт, безусловно, был их автором, и эрудиция, которую он в них демонстрировал, была, как мы увидим, главной частью его самосознания и публичного имиджа. На данный момент мы можем просто отметить, что в формировании его имиджа меценатство сыграло решающую роль. В этом смысле влияние меценатства было центростремительным, поскольку эрудиция клиентов плодотворно использовалась их покровителем.

Меценатство имело и центробежный вектор, ведь по мере того, как число клиентов росло, все они, в меру своих сил, распространяли репутацию Роберта. В этой связи, безусловно, уместно отметить, что меценатство короля распространялось на многих известнейших людей той эпохи. Джотто, Симоне Мартини и Тино да Камаино входили в число самых известных художников Италии, да и Европы, начала XIV века. Никто из них не был уроженцем Неаполитанского королевства, и их связь с королевским двором не была неизбежной. Обращение Роберта к их услугам свидетельствует о его осведомленности о славе этих людей, и стремлении поставить на службу короне лучшие произведения искусства. Дино дель Гарбо был ведущим итальянским учёным-медиком, а Филипп де Витри и Маркетто да Падуя входили в число величайших композиторов того века. Известные теологи, такие как Диониджи да Борго Сан-Сеполькро и Агостино д'Анкона, были специально приглашены ко двору, а длинный список теологов, клиентов Роберта, отличается большим количеством ученых, получивших элитное образование в Париже. Слава этих людей способствовала славе их покровителя и распространяла вести о меценатстве Роберта на их родине и за рубежом. Например, говоря о славе Дино дель Гарбо, Джованни Виллани упомянул и о покровительстве ему Роберта. Таким образом, известность клиента в Тоскане способствовала распространению репутации короля. Английский юрист Стивен Кеттлбург услышал о меценатстве Роберта находясь в Авиньоне и сообщил об этом в Оксфорд. Именно покровительство Роберта Диониджи да Борго Сан-Сеполькро привело Петрарку в королевскому двору, а его визит, в свою очередь, украсил репутацию короля среди многочисленных поклонников поэта, как и похвалы, которыми он впоследствии осыпал монарха в своих многочисленных письмах.

В своих усилиях получить или отблагодарить Роберта за покровительство, клиенты буквально трубили о его самых разнообразных добродетелях. Они восхваляли благочестие Роберта и его преданность Церкви, его прославленное и благословенное происхождение, его воинскую доблесть и милосердную заботу о подданных. Учитывая совпадение своих интересов с королевскими, они часто особо подчеркивали его эрудицию или, как Филипп де Витри, могли восхвалять все эти качества одновременно. Таким образом меценатство создавало известность. В этом отношении количество, а также качество клиентов Роберта имеют важное значение, поскольку, поддерживая большое количество образованных и талантливых людей, он запустил настоящую рекламную кампанию. Некоторые историки отмечают примечательный объем гомилетической пропаганды, исходящей из окружения первых трех королей Анжуйской династии[128]. Более двух десятков поминальных проповедей, из рассмотренных в исследовании Давида д'Авре, до 1350 года были произнесены только за неканонизированных членов Анжуйского дома, что гораздо больше, чем за представителей любой другой королевской династии[129]. Если включить проповеди, произнесенные в честь живущих анжуйских принцев, Святого Людовика и по официальным случаям, то число династических проповедей возрастает до 65. Если же добавить официальные «проповеди», произнесённые Бартоломео да Капуа в качестве логофета, то получится чуть более сотни[130]. Примерно половина этих проповедей была произнесена только во время царствования Роберта[131]. Более того, эти проповеди дополнялись многочисленными другими формами королевской рекламы: не только фресками, панно, скульптурой и иллюминацией манускриптов, но и политическими, юридическими и религиозными диспутами, которые поддерживали правление и политику Роберта, одновременно принижая его соперников. С трудом верится, что Роберт не осознавал этого результата своего меценатства. Активное привлечение и широкая поддержка учёных и художников, в сочетании с его собственным саморекламой посредством частых проповедей, позволяют предположить, что король признавал создание своего привлекательного образа главным приоритетом для эффективного и успешного правления.

Означает ли это существенный сдвиг в представлении об идеальном и эффективном правлении? Несомненно, многие средневековые государи были щедрыми покровителями науки и искусства, и за счёт этого извлекали для себя выгоду из лести подданных. В некоторых случаях, например, в случае Карла Великого и Альфреда Английского в IX веке, императора Фридриха II и Альфонсо X Кастильского в XIII веке, это меценатство было достаточно выраженным, чтобы стать неотъемлемым элементом их царствований, наряду с великими военными деяниями. В последующие столетия после Роберта такое меценатство стало ещё более распространённым, а стремление к создаваемой им известности — более осознанным. Представители семейств Эсте, Гонзага, Монтефельтро и Медичи добились многого, но их имена в первую очередь ассоциируются с щедрым покровительством искусствам и литературе, а также лестными портретами, созданными их подданными. Это явление нашло отражение в знаменитом совете Макиавелли казаться, а не быть добродетельным правителем, и относиться к созданию своего имиджа как к главному инструменту правления. Именно это вдохновило Буркхардта сравнить итальянское государство эпохи Возрождения с произведением искусства и объяснить это потребностью этих государей в легитимации[132]. Тот же феномен хорошо заметен к северу от Альп, где одним из «фундаментальных изменений» при дворах XV и начала XVI веков стало использование государями «литературы и искусства для политической "пропаганды" в беспрецедентных масштабах», и где королева Елизавете I Английской, стала неразрывно ассоциироваться с именами Шекспира и Спенсера, а также с её собственным образом Деборы, Астреи и королевы-девственницы[133]. В целом, меценатство становится важной частью публичного образ таких государей, а широкая реклама — важнейшим инструментом их политики, что, возможно, и справедливо для некоторых средневековых правителей, но, безусловно, не относится к большинству, включая некоторых из величайших.

Короче говоря, то, что Стивен Гринблатт в отношении литературы назвал «ренессансным самоформированием», представляется, в отличие от эпохи Средневековья явлением, характерным для правления раннего Нового времени[134].

В этой связи меценатство Роберта может сигнализировать о важном моменте в изменении баланса приоритетов правителей. Его постоянная забота о своём публичном имидже и культивирование меценатства, необходимого для его создания (без памятных всем военных подвигов, столь основополагающих для репутации Карла Великого или Фридриха II), позволяют предположить, что именно в этом, а не в специфике самого меценатства, заключалось его предвосхищение более поздних европейских тенденций. Когда поздние гуманисты вспоминали о царствовании Роберта, меценатство было одним из главных восхваляемых ими достоинств короля. Петрарка, в 1373–1374 годах, писал, что Роберт был «так же знаменит своей культурой, как и своим правлением» и сделал Неаполь «самым благоприятным для развития наук городом»[135]. Тридцать лет спустя, в отрывке, процитированном в начале этой главы, гуманист Джованни Конверсини да Равенна восславил Роберта как ещё одного Августа и достойный пример для покровителей самого автора — сеньоров Падуи, именно потому, что «все в мире, кто искал награды за изучение литературы, приезжали в его королевство, и не напрасно»[136].

Культура и двор

В XV и последующих веках столь ярко выраженное меценатство и его публичность часто связывались с развитием королевского двора как особой среды. Классическим описанием этой среды служит литературное сочинение Придворный гуманиста Бальдассаре Кастильоне, ставшее лебединой песней того типа придворной среды, который уже приходил в упадок в Италии по мере того, как города-государства подпадали под власть иностранных правителей. На родине Кастильоне в Урбино «мудрые, талантливые и красноречивые» люди прислуживали сеньору, украшали его двор своими эрудированными беседами и соблюдали изысканные правила поведения, превращая придворную жизнь в особый мир[137]. Этот «феномен просвещенного двора» наблюдался по всей Италии XV и XVI веков, а также, начиная с герцогского двора Бургундии XV века, и в Трансальпийской Европе. Он характеризуется, во-первых, отделением двора от государственной администрации и формированием «придворной вселенной», социального круга «со своими собственными весьма специфическими правилами поведения и своей собственной столь же специфической культурой»; во-вторых, прославлением величия государя и дистанцированием его от обычных подданных, как посредством своей недоступности для них, так и своей «расчетливой политикой театрализации придворной жизни [и] демонстрацией регулярных публичных обрядов»; в-третьих, в соответствии с известным тезисом Норберта Элиаса, своей функцией «одомашнивания» или интеграции провинциальной знати, становившейся таким образом менее способной сеять беспорядки в своих территориальных владениях[138]. Вопрос о том, насколько универсальными были эти характеристики, остается предметом жарких споров среди историков. Более того, идея о том, что «фундаментальные изменения» отличали двор раннего Нового времени от его предшественников, всё чаще подвергается сомнению исследователями Средневековья[139]. В целом, хотя ярко выраженное меценатство и проистекающую из этого известность можно определить по относительно конкретным показателям (количество и качество клиентов-интеллектуалов, созданные ими письменные и визуальные произведения), весь вопрос о его социально-институциональном контексте — то есть вопрос о «дворе», его значении и хронологии его развития — остаётся открытым. Учитывая, что Неаполь при Роберте характеризовался очень высоким уровнем меценатства и обширной пропагандой династии, стоит отдельно исследовать эти вопросы, чтобы пролить свет не только на специфику окружения Роберта, но и на более общую хронологию и таксономию европейского двора.

Для начала необходимо определить, что представляет собой двор, — и это, что неудивительно, один из самых неоднозначных и спорных вопросов. Исследователи Средневековья, так и раннего Нового времени называли двор «изменчивым институтом и неуловимым субъектом», а также сущностью «неподдающейся институциональному анализу». Часто цитируемый английский автор XII века, Уолтер Мап, возможно, лучше всех выразил это: «При дворе я существую и о дворе говорю, но что такое двор, Бог знает, я не знаю»[140]. Большинство согласны с тем, что двор был или, по крайней мере, считался центром власти. Менее ясна его связь с правительственной администрацией. Падуанский придворный Джованни Конверсини, около 1400 года, сказал, что придворные были государственными служащими; Лоренцо Дуччи два столетия спустя утверждал, что придворные были familia (свитой) государя, теми, кто, в отличие от чиновников, служил лично ему[141]. Одним из объяснений этого является то, что в эпоху раннего Нового времени наблюдалось растущее различие между профессиональной «бюрократией» и более частным «двором», но этот тезис был подвергнут критике[142].

В Неаполе эпохи Анжуйской династии двор (как домохозяйство) ещё не был полностью отделен от администрации. Термин курия (curia), использовался в анжуйских регистрах для обозначения правительственной администрации, magna curia regis, чьи основные ведомства (суды, канцелярия, казначейство) к 1300 году были отделены от королевского двора. Однако некоторые высшие должностные лица magna curia regis, такие как камергер и сенешаль по-прежнему, отвечали за надзор за двором. Карл II около 1300 года заявил, что должность камергера «для этого королевства бесполезна и… лишена общественной пользы», как бы признавая частный характер должности камергера и её отличие от государственной бюрократии[143]. Роберт продолжал назначать камергеров и сенешалей, но поручал им преимущественно военные и административные задачи, оставляя повседневный надзор за двором другим подчинённым. Например, каталонец Диего де ла Рот долгое время носил титул великого камергера, но его основной обязанностью было исполнение должности викария Роберта в Ферраре и Тоскане, где он должен был контролировать как военное, так и административное управление этими беспокойными территориями, а Гуго де Бо, носивший титул великого сенешаля, служил Роберту в первую очередь в качестве военачальника[144]. Менее значительные люди, именовавшиеся сенешалями или казначеями «королевского двора», имели более частные обязанности, хотя их тоже, с некоторой двусмысленностью, иногда могли называть «государственными чиновниками»[145]. Если мы подойдем к вопросу с другой стороны, обратив внимание на тех, кто были идентифицированы как фамилиары (familiares), или члены личной свиты короля, то совпадение между двором и администрацией станет ещё более очевидным. фамилиарами часто называли казначея, хирурга и капелланов[146]. Но к фамилиарам относили и высших правительственных чиновников — казначея magna curia, судей высшей инстанции, канцлера, а также военачальников, от высокопоставленного магистра маршалов до более скромных капитанов[147]. Священнослужители высокого и низкого ранга также могли быть фамилиарам, «расширяя» двор до церковных центров государства; тоже самое можно сказать и о выдающихся богословах, проповедниках, художниках и учёных, ведь по крайней мере некоторые из ни проживали за пределами королевского замка или даже за пределами самой столицы[148].

Эти примеры указывают на проблему, выделенную Тревором Дином для изучения двора в целом, а именно отношения двора с администрацией, другим институтам и субъектами (церковь, университет, столица и другие города). На эти и другие вопросы, необходимые для точного понимания двора, — например, как клиенты попадали в королевскую свиту и насколько постоянным было их там пребывание, — можно найти ответы, проследив карьеры отдельных людей, уделяя особое внимание тем, кто обладал интеллектуальными и художественными способностями, наиболее тесно связанными с меценатством и популярностью короля[149].

Некоторые клиенты Роберта пользовались королевским покровительством, не приезжая к королевскому двору в Неаполе. Учёный-медик Дино дель Гарбо выполнял заказы короля не выезжая из Тосканы, а Шемария бен‑Илия Икрити и Иуда бен Мозес Романо — из Рима. Возможно, что Симоне Мартини написал картину Святой Людовик Анжуйский находясь в Ассизи и затем отправил её в столицу, по крайней мере, нет убедительных доказательств того, что он посещал Неаполь[150]. Калоним бен Калоним получал регулярное содержание из казны Роберта, но оставался в родном Провансе. Один из самых ревностных защитников и публицистов короля, провансальский монах Франциск де Мейронн, по всей видимости, никогда не ступал на землю Южной Италии. Последние два клиента, однако, представляют собой особый случай, поскольку их родной Прованс также был владением Анжуйской династии со своими королевскими чиновниками и администраторами, и сам Роберт провёл там около шести лет своего царствования. Следовательно, такие клиенты не обязательно находились далеко от королевского двора, поскольку оба вышеназванных были связаны с его провансальским отделением и имели туда доступ во время визитов короля в графство. Франциск де Мейронн, например, был фамилиаром одного из самых доверенных чиновников Роберта, Эльзеара де Сабрана, и как и Калоним, были удостоены королевской милости во время пребывания короля в Провансе между 1319 и 1324 годами.

Другие клиенты, особенно иностранные художники во время своих странствий, обязательно останавливались в Неаполе. Пьетро Каваллини, которому приписывают роспись двух городских часовен, в 1308 году получил от короля Карла II жалование и жильё. Тот факт, что его жалование было указано как ежегодное, и что семья сопровождала его в Неаполь, позволяет предположить, что он пробыл там по крайней мере год или два, но, вероятно, ненамного меньше, поскольку в более поздних документах он не упомянут[151]. Джотто пробыл в столице более пяти лет, с декабря 1328 года до своего возвращения во Флоренцию в апреле 1334 года. Ему были поручены особо важные заказы: роспись главной капеллы и частной капеллы (или капеллы Сан-Мартино) королевского дворца Кастель-Нуово, а также цикл фресок uomini illustri (знаменитые люди) для тронного зала. Как и Пьетро Каваллини, он получал регулярное жалование для себя и на содержание своей мастерской, но ему оказывались и более высокие почести. В документах он упоминается как «главный мастер работ» и королевский приближенный, а Роберт в 1330 году сделал особую пометку, записав, что Джотто «в знак нашего гостеприимства, может пользоваться теми же почестями и привилегиями, которыми пользуются другие приближенные»[152]. Ещё более почетное место при королевском дворе занял сиенский скульптор Тино да Камаино. В 1324 году он с семьёй переехал в Неаполь и оставался там до своей смерти в 1337 году. В эти годы он спроектировал гробницы для матери Роберта, двух его братьев, сына Карла и двух жён Карла, а также для несчастной Матильды де Эно, некоторое время помолвленной ​​с братом Роберта[153]. Если «Джино да Сиена», упомянутый в документах Анжуйской династии, это Тино (что кажется более чем вероятным), то после отъезда Джотто он взял на себя украшение королевской часовни Сан-Мартино, а в 1334–1335 годах руководил расширением военно-морской верфи рядом с королевским замком[154]. Выполнение таких поручений принесло Тино да Камаино звание придворного скульптора, архитектора и инженера[155].

Многие из клириков-интеллектуалов, которым Роберт благоволил, на ранних этапах своего царствования также стремились попасть в Неаполь. Многие из них начинали как студенты и лекторы студиумов в городах Северной Италии: Джованни Реджина в Болонье, Агостино д'Анкона в Падуе, Гульельмо да Сарцано в родной Генуе. Некоторые, потратив на это около восьми лет, продолжили обучение в Париже, что создало прочную связь между этим знаменитым богословским факультетом и двором Роберта. Другие подвизались или были связаны с папским двором. Обосновавшись в провансальском городе Авиньон, папская курия была по сути почетным гостем во владениях Анжуйской династии, тесно связанной с ней политическими узами. Однако курия также была и международным культурным центром, покровительствовала и продвигала умных и способных клириков со всей Европы, и именно там Роберт встретился с некоторыми из своих будущих клиентов. Паолино да Венето, например, начавший свою карьеру в качестве мелкого чиновника Францисканского ордена в родной Венеции, к 1310-м годам стал венецианским послом (что делает его одним из немногих, кто служил при другом светском дворе, прежде чем присоединиться к окружению Роберта). Обязанности посла позволили ему обосноваться в папской курии, где, в начале 1320-х годов, он получил должность папского пенитенциария. Во время своего пребывания в Авиньоне Паолино познакомился с королём Робертом, который в 1324 году помог ему стать епископом Поццуоли, назначил королевским советником и фамилиаром и впоследствии часто проводил с ним время за беседой [156]. Диониджи да Борго Сан-Сеполькро был лектором в папском студиуме в Авиньоне и близким другом нескольких влиятельных кардиналов. Джованни Реджина, клиент Анжуйского дома с юности, одновременно был папским советником по двум спорным богословским вопросам, которые папство пыталось разрешить. Арнальд Рояр, в 1322 году ставший епископом одной из важнейших епархий королевства и посвятивший королю несколько научных трудов, во многом был обязан своим продвижением давним связям с папской курией. Рояр был одним из немногих, кто покинул двор Роберта ради более высоких церковных должностей[157].

Большинство учёных, как клириков, так и светских, получивших королевское покровительство, постоянно оставались в Неаполе. Роберту имел многочисленные возможности вознаграждать своих фаворитов, однако лишь немногие из учёных были удостоены королевской милости. И это неудивительно, поскольку военные должности при дворе (адмирал, коннетабль, маршалы и их помощники) обычно предназначались для дворян и рыцарей королевства или для иностранцев, доказавших своё военное мастерство[158]. Отношения таких дворян с короной само по себе является важной темой для исследования, связанного с вопросом «приручения» аристократии и централизации государственной власти. Как важная черта, организованного Робертом, внутреннего управления королевством это будет более подробно рассмотрено в Главе 4. Здесь же достаточно отметить, что дворяне доминировали на традиционно высоких должностях в magna curia regis и занимали менее важные государственные посты, но в тоже время многие должности, связанные с повседневной деятельностью администрации, стали занимать талантливые люди более скромного происхождения.

Например, на должности двух глав администрации, протонотария-логофета и канцлера, были назначены люди не принадлежащих к феодальной аристократии. Должность протонория-логофета, безусловно, была наиболее влиятельной. Изначально протонотарий и логофет были разными должностями: один представлял короля письменно, другой — устно, но с 1296 года эти две должности были объединены в одном лице. Протонотарий-логофет председательствовал во всех трёх бюро magna curia regis, то есть в канцелярии, казначействе и суде. Он принимал все адресованные королю петиции и либо отвечал на них лично, либо пересылал в соответствующее бюро, а также проверял и скреплял своей подписью все исходящие королевские документы. Он был буквально вторым «я» короля и, как таковой, также выполнял многочисленные дипломатические обязанности, а для облегчения работы и управления текущими административными делами ему было разрешено назначать одного или нескольких вице-протонотариев. Как мы уже видели, в течении первых двадцати лет правления Роберта этот пост занимал Бартоломео да Капуа, выдающийся знаток гражданского права и представитель семьи, долгое время служившей короне. Эта должность, очевидно, требовала редкого сочетания навыков, а также полного доверия короля к её обладателю, и, возможно, именно по этой причине, после смерти Бартоломео в 1328 году, Роберт на этот пост больше никого не назначал. Что касается канцлера, то он явно находился в тени своего коллеги, с которым ему приходилось делить даже руководство самой канцелярией. Тем не менее, канцлер был высшим чиновником в администрации и имел юрисдикцию над всеми служащими magna curia regis, за исключением королевских советников. Вполне естественно, что эта должность в первую очередь предлагалась церковнослужителям, имевшим тесные личные связи с королём. В годы, непосредственно предшествовавшие восшествию Роберта на престол, и в первый год его царствования канцлером был не кто иной, как Жак д'Юэз, будущий Папа Иоанн XXII, также бывший советником Роберта и его брата Людовика (которого Жак, став Папой, впоследствии канонизировал). Позднее Роберт передал этот пост другому доверенному советнику, архиепископу Капуи Ингераммо де Стелла[159].

Правительственные бюро, созывавшиеся этими двумя главами администрации дважды в неделю, дали приют многим учёным людям, создавшим репутацию Роберта и его столицы[160]. Они могли быть членами суда или, подчинявшимися ему, провинциальными юстициариями; финансовыми чиновниками казначейства (magistri rationali, магистр учёта) или нотариусами канцелярии и помогали также в других бюро. Например, Джованни Барриле, которого Петрарка, на основании грамотно написанного письма, назвал «дорогим музам» человеком, в конце 1330-х годов, был юстициарием нескольких провинций королевства, а к концу 1341 года он стал магистром казначейства, советником и приближенным короля[161]. Барбато да Сульмона, впоследствии ставший другом Петрарки, в 1335 году получил должность в финансовом бюро королевы Санчи, в 1338 году дослужился до должности юстициария и за два месяца до смерти Роберта был назначен секретарём короля[162].

Хотя литературные таланты этих людей были весьма скромными и, по-видимому, не привлекли внимания короля, при его дворе все они обрели постоянную работу и благоприятную среду для своих занятий. Административные должности чаще всего занимали специализирующиеся по гражданскому праву юристы, имевшие немалые возможности для продвижения по службе. Три юриста по гражданскому праву занимали должности казначеев, а один из них впоследствии стал сенешалем Прованса[163]. Ещё четыре юриста, служивших в казначействе, сопровождали посольство, отправленное в 1317 году для оценки договора между Робертом и городом Генуя; сам же посол был профессором гражданского права[164]. В 1334 году, во время второго спора с Генуей по вопросам юрисдикции и торговли, представителем Роберта снова стал профессор гражданского права Джованни Ривестро, являвшийся также управителем двора[165].

Что касается самого королевского двора, то здесь наиболее перспективным путём продвижения для талантливых людей была капелла (часовня). Персонал капеллы, размещавшийся в одной из башен дворцового комплекса Кастель-Нуово, состоял и десятка капелланов, немного меньшего число клириков, отвечавших за обслуживание капеллы и её драгоценных предметов и одного или двух parvi clerici (молодых канторов) и somularii (ответственных за перевозку капеллы, когда она вместе с королём отправлялась в странствия)[166]. Топонимика фамилий персонала капеллы — Lombardus, Anglicus, de Ypra — позволяют предположить, что эти люди приезжали в Неаполь со всей Европы[167]. В знак благосклонности короля на эти должности могли быть назначены и местные жители, так, например, в 1338 году Роберт, пожелав вознаградить за оказанные услуги юриста Пьетро Криспано, принял его сына Пьетро в качестве клирика капеллы[168]. В дополнение к своим обычным литургическим обязанностям капелла была тесно связана с королевской библиотекой. Именно королевский капеллан в 1310 году скопировал для Роберта труд Эгидия Римского О правлении государей, а писцы упомянутые в королевских актах как клирики, возможно, были клириками капеллы[169]. Более того, главный капеллан, по-видимому, был и главой королевской библиотеки или, по крайней мере, руководил связанной с ней деятельностью. Один из капелланов, Джованни де Экзарчелли, в 1316 году получил четыре унции за «копирование, иллюминирование и переплёт книг для короля» (по-видимому, за надзор за этой работой)[170]. Ближе к концу царствования Роберта другой капеллан, Петрус Будектус, в актах упомянут как хранитель библиотеки[171]. Однако, персонал капеллы и библиотеки не был единым целым и начиная с 1332 года, в Неаполе арендовалось отдельное здание для размещения писцов королевской библиотеки, которые, таким образом, предположительно, не служили в капелле Кастель-Нуово[172]. Тем не менее, связь с королевской библиотекой добавляла престижа должности в капелле, что, несомненно, было одной из её привлекательных сторон.

Должности в капелле, конечно же, подразумевали и частые встречи с королём, благодаря чему персонал мог добиться более высоких почестей. Известный композитор, Маркетто да Падуа, посвятивший Роберту свой трактат Сад знаний в искусстве размеренной музыки (Pomerium in arte musicae mensuratae), служил клириком капеллы. Паоло да Перуджа, королевский фамилиар в 1324 году и нотариус канцелярии с 1330 года, в 1334 году упоминается как клирик королевской капеллы[173]. По словам его друга Боккаччо, Паоло стал хранителем королевской библиотеки, хотя никакие другие документы его назначение на столь высокую должность не подтверждают[174]. Именно высокопоставленные капелланы чаще всего занимали влиятельные должности в королевском окружении. Некоторым из них были удостоены звания королевского советника, и в этом качестве они присутствовали на заседаниях королевского Советах, проходивших по понедельникам и средам, а некоторые служили дипломатами при иностранных дворах[175].

Тесный союз Роберта с папством позволил ряду его клиентов занять в королевстве важные церковные должности. В 1324 году Роберт одарил своего фамилиара Паоло да Перуджа вакантным бенефицием[176]. Семь придворных капелланов, большинство из которых были королевскими духовниками или советниками, впоследствии стали епископами или архиепископами[177]. Другие клирики, прежде чем стать епископами, пользовались благосклонностью как короля, так и Папы и, вероятно, были обязаны своим назначением их взаимной договорённости. Так было с Паолино да Венето, которому Роберт помог получить епископство Поццуоли, находившееся в нескольких милях от Неаполя. Диониджи да Борго Сан-Сеполькро, приглашённый Робертом ко двору в 1337 или 1338 году, в 1340 году получил при поддержке короля епископство Монополи[178]. Биография Ландульфо Караччиоло, францисканского теолога из известной неаполитанской семьи, хорошо иллюстрирует сочетание личной инициативы, королевской благосклонности и папского влияния, которое смогло обеспечить ему многообещающую карьеру. Ландульфо, будучи ещё студентом, посвятил Роберту свои комментарий к Сентенциям Петра Ломбардского, а после 1317 года, возможно, произнёс несколько проповедей в честь брата Роберта, Людовика, в ярких выражениях восхваляя этого представителя Анжуйской династии[179]. Со своей стороны, Роберт, в 1320-х годах, отправлял Ландульфо с поручениями по всему королевства и за его пределами и всячески способствовал его карьере. В июле 1331 года, когда Ландульфо был епископом Кастелламаре-ди-Стабия, Роберт попытался передать имущество отдалённого монастыря его епархии, поскольку Стабия, по мнению короля, была слишком бедна, чтобы содержать своего епископа. Всего два месяца спустя Папа приложил значительные усилия, чтобы назначить Ландульфо в более богатую и важную архиепархию Амальфи[180].

Независимо от того, способствовал ли он их продвижению лично или нет, Роберт поддерживал тесные связи с епископами и лидерами монашества королевства, которые были неофициальными (а иногда и официальными) членами его двора. Будучи высшим прелатом королевства, архиепископ Неаполя тесно сотрудничал с королём в проектах религиозно-династического значения. Джакомо да Витербо, занимавший этот пост незадолго до восшествия Роберта на престол, вещая с кафедры собора способствовал канонизации его брата, Людовика Анжуйского. Преемник Джакомо, Умберто д'Ормон, сыграл важную роль в канонизации Фомы Аквинского, ещё одном, дорогом Роберту, проекте. При дворе Роберта влиянием пользовались и главы важных южноитальянских монастырей, так например, аббаты Санта-Мария-ди-Реальвалле и Санта-Мария-де-Капелли были капелланами Роберта, а аббаты бенедиктинского монастыря Святой троицы в Кава-де-Тиррени, скрипторий которого поставлял материалы для королевской библиотеки, удостаивались ещё более высоких должностей[181]. Филиппо де Айя, аббат Кава-де-Тиррени с 1317 года до своей смерти в 1331 году, был ближайшим советником короля и одним из самых могущественных прелатов королевства, а его преемник Гуттард (или Рикардус) стал капелланом и фамилиаром Роберта, затем его советником и, наконец, вице-канцлером королевства[182].

При королевском дворе служили и представители различных религиозных и светских учебных заведений. Медицинская школа в Салерно предоставила Роберту учёных-медиков и переводчиков, таких как Маттео Сильватико, ставшего в 1337 году королевским фамилиаром, и Никколо Деопрепио да Реджо[183]. Гораздо более тесные связи с королём имел Неаполитанский университет, фактически функционировавший как приложение к королевскому двору. Король контролировал назначения на его факультеты так же, как и в свою администрацию и двор, и часто присутствовал и выступал на академических церемониях, таких как присвоение учёных степеней. Исключая знаменитую медицинскую школу Салерно, Роберт стремился принизить все другие светские студиумы в королевстве, чтобы обеспечить превосходство Неаполитанского университета. В свою очередь, университет, в особенности его самый выдающийся факультет, юридический, снабжал королевскую администрацию многочисленными чиновниками[184]. Мы уже отмечали видную роль юристов в казначействе и среди избранных дипломатов Роберта. Несколько магистров права достигли весьма высоких государственных должностей либо во время преподавательской деятельности, либо после её завершения, что ещё больше укрепило связь короны с университетом. Джованни Грилло, преподававший гражданское право в Неаполе до 1306 года и служивший в королевском казначействе около 1317 года, занимал высокую должность вице-протонотария с 1324 по 1342 год[185]. Бартоломео Бранкаччо, юрист и клирик, занимал сразу несколько влиятельных должностей, а именно, профессора гражданского права до 1338 года и одновременно архиепископа Трани, а с 1334 года вице-канцлера, королевского советника, фамилиара и посла при папском дворе[186]. Андреа да Изерния, обучавшийся гражданскому праву в Неаполитанском университете, стал одним из его самых известных выпускников[187]. Он служил отцу Роберта в качестве судьи, чиновника казначейства и, наконец (по просьбе Бартоломео да Капуа) стал вице-протонотарием, сохранив эту должность при Роберте до своей смерти в 1316 году, продолжая при этом преподавать в университете. Андреа обладавший обширными познаниями в юриспруденции, в 1309 году он сопровождал Роберта в Авиньон на коронацию и помогал в решении деликатных политико-юридических вопросов, связанных с наследованием престола. В последующие годы он в комментариях к конституциям королевства обосновал суверенитет Роберта, и тем-самым дал королю оружие в его борьбе с императорами Священной Римской империи.

Религиозные студиумы королевства стали родным домом для многих теологов и проповедников, которым покровительствовал Роберт. Уроженцы королевства, такие как францисканец Ландульфо Караччоло и доминиканец Джованни Реджина, до и после своего углубленного изучения предмета в Париже, преподавали в этих студиумах в рамках обычной карьеры нищенствующего теолога. Франциск де Мейронн проделал схожий путь в Провансе. В этих студиумах находили пристанище и теологи прибывшие в Неаполь из-за рубежа. Агостино д'Анкона преподавал в августинском студиуме в Неаполе, а Андреа да Перуджа, Джакомо д'Алессандрия и Гульельмо да Сарцано были лекторами во францисканском студиуме Сан-Лоренцо. Хотя эти люди получали финансовую поддержку от своих собственных монашеских орденов, они иногда получали жалование или другие дары от короля, были назначены его фамилиарами и получали особые поручения. Их важнейшим делом была публицистика, поскольку как в своих трактатах, и в проповедях они защищали правление короля, прославляли его династию, разъясняли его политику и призывали слушателей к преданности монарху. Таким образом, эти студиумы играли значительную роль в придворной культуре, выступая в качестве пристанища для некоторых из любимых клиентов короля, а также являлись центрами обучения и проповедей, способствовавших формированию и распространению положительного образа Роберта.

Некоторое представление о численности этой свиты можно получить из актов, составленных в рамках подготовки к переезду короля в Авиньон (Прованс) в 1318 году. В список королевской свиты входили главный камергер королевства, двенадцать других камергеров, казначей и сенешаль двора, тридцать пять рыцарей, сто пять оруженосцев (в том числе двадцать один оруженосец «персоны короля»), десять коннетаблей, командовавших лучниками и пехотинцами, два капитана кавалерии, сорок девять служащих капеллы, десять медиков, три хирурга, два цирюльника, два хранителя королевской чаши, два юрисконсульта и брат Роберта, Иоанн Дураццо. В общей сложности в качестве членов свиты короля были поименно названы двести тридцать шесть человек — к которым следует добавить «большое количество», не упомянутых по имени, других слуг, включая кузнецов и прачек и, возможно, отдельную свиту для сопровождавшей Роберта, королевы Санчи[188]. И этот список далеко не полный, поскольку, другие акты указывают, что при дворе находились провансальские дворяне, такие как Эльзеар де Сабран, и приближенные, такие как Джованни Реджина[189]. В 1319 году ко двору был вызван королевский адмирал, а в 1322 году там присутствовали два южноитальянских графа и три чиновника государственной казны, сенешаль Прованса и архиепископ Капуи[190]. Такие внушительные свиты являются показателем возросшего великолепия и показной пышности княжеских дворов и были характерны для герцогов Бургундии XV века. Свита Роберта 1318 года сопоставима со свитой дворов Бургундии и Франции XV века накануне их расширения. Бургундский двор в 1426 году насчитывал двести тридцать четыре человека придворной прислуги из трехсот восьми человек непосредственно проживавших в резиденции герцога в 1450 году. В 1490 году число придворных французского короля достигло трёхсот восемнадцати человек[191]. Двор Роберта имел все признаки «величайшего великолепия церемоний» и «постоянных публичных показательных обрядов», характерных для XV века: инкрустированные драгоценными камнями мантии и короны короля, не менее ценные предметы культа, масштабное строительство и украшение королевского замка, а также сложные церемонии, такие как многонедельные празднества по случаю бракосочетания наследницы Роберта[192].

Хотя двор Роберта был многолюдным и роскошным, что часто ассоциируется с эпохой Возрождения, он не был «замкнутым» кругом. Правительственные чиновники регулярно занимали одновременно должности в других местах, например, преподавателей Неаполитанского университета; дворяне приезжали и уезжали для исполнения военных и административных обязанностей в провинциях. Религиозные студиумы столицы обеспечивали Роберта чиновниками, послами и многими из самых ревностных королевских публицистов. Некоторые клиенты получали королевское покровительство, не приезжая в столицу, а проживая в Провансе или других итальянских владениях или, как часто это делали художники, останавливались в Неаполе во время странствий в поисках заработка по Италии. Замкнутое придворное общество, управляемое сложными правилами или этикетом, не могло легко укорениться там, где персонал не был сосредоточен в одном месте, а обязанности распределялись между несколькими учреждениями. Двор Роберта не обладал и другой характерной чертой, часто ассоциируемой с закрытым двором, а именно, величественным дистанцированием короля от подданных. В отличие от герцога XVI века Гульельмо Гонзага, «затворившегося в старом дворе»,[193] Роберт общался со своими подданными напрямую, например, посредством многочисленных проповедей, которые он читал преподавателям университета, религиозным общинам, жителям раздираемых враждой городов и своим провинциальным судьям. Король был настолько доступен для своих подданных, что, согласно одному документу, некий Джованни ди Руджеро смог лично преподнести ему скромный дар в виде репы, за что Роберт отблагодарил его монетой. Придворные превозносили такую ​​доступность как добродетель, поскольку, король общался с подданными «дружески и по домашнему… почти фамилиарно»[194].

В целом, щедрое меценатство и широкая известность двора Роберта происходили из великолепия и показной пышности, но без создания замкнутого круга придворных или дистанцирования короля от подданных. Это может указывать на то, что начало XIV века было переходным моментом в эволюции двора, сочетавшим как некоторые черты Средневековья, так и черты, более характерные для раннего Нового времени. Это также может указывать и на то, что граница между Средневековьем и ранним Новым временем сама по себе была зачастую размытой, без чёткого водораздела «фундаментальных изменений в характере и значении королевского двора» в XV и начале XVI веков. Например, было замечено, что сложные правила придворного этикета, характерные для «закрытого» придворного общества, уже существовали при королевском дворе Майорки в 1330-х годах и практически не претерпели изменений при испанском дворе два столетия спустя, в то время как «открытый» и менее регламентированный стиль двора, часто ассоциируемый со Средневековьем, отмечался и в последующие века[195]. Двор и администрация пересекались при дворе Роберта, как и в большинстве средневековых дворов, но такое пересечение было характерно и для двора Франциска I XVI века, где Анн де Монморанси не только управляла двором (через заместителей, как при дворе Роберта), но и, будучи коннетаблем Франции, «фактически управляла правительством». Такое пересечение наблюдалось и позже, при королевском дворе Англии XVII века[196]. Однако дистанцирование государя от своих подданных не было чем-то новым для раннего Нового времени[197]. Конечно, королевские дворы со временем менялись, так, например, около 1500 года численность свиты заметно увеличилась, но не сразу и не во всех отношениях, а общий «фундаментальный» сдвиг начался приблизительно с конца 1450 года.

По-видимому, во время царствования Роберта структура двора, была хорошо приспособлена к некоторым основным целям правления. Меценатство Роберта связывало королевский двор с другими крупными институтами столицы и за её пределами (например, со студиумом Салерно и аббатством Кава), используя их значительные интеллектуальные ресурсы и укрепляя их лояльность короне. Длительное пребывание Роберта в Провансе способствовало аналогичному укреплению связей в этом втором по значимости владении Анжуйской династии, а также с папским двором. Более того, карьеры его придворных укрепили связи неаполитанского двора с Парижским Университетом, где некоторые из них учились и преподавали, и с различными уголками Италии, откуда многие были родом, что способствовало интенсивному обмену идеями. Однако, несмотря на неустойчивость своих границ, двор Роберта был довольно стабильным в плане состава, по крайней мере, в отношении выдающихся представителей культуры. Несколько учёных и художников побывав в свите Роберта, в конце-концов её покинули, так Арнальд Рояр занял более высокую церковную должность в родной Франции, Пьетро Каваллини и Джотто уехали получив другие заказы. Но большинство людей, присоединившихся к двору Роберта, оставались при нём до самой смерти, делая его культурный круг значительно более постоянным, чем, например, круг более позднего правителя Южной Италии эпохи Возрождения, Альфонсо Арагонского[198]. Эта стабильность, несомненно, во многом была связана с тем, что дворы других итальянских правителей не могли предложить такой же уровень меценатства. Попав в окружение короля, клиенты Роберта, как правило, оставались там, служили в правительстве, пропагандировали его добродетели и на довольно продолжительное время привлекали новых. В конечном итоге, как открытость двора Роберта, так и стабильность его культурной клиентуры способствовали выполнению главной функции королевского меценатства, о которой говорилось выше: благодаря своей длительной службе королю и широким связям, клиенты Роберта имели все возможности для развития и распространения блестящего образа монарха.