Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке

Для политических теоретиков от Аристотеля до Фомы Аквинского справедливость была краеугольным камнем доброго правления. Без справедливости, как утверждал Августин Блаженный, государственная власть была бы не более чем разбоем в больших масштабах; по словам же Фомы Аквинского, править по справедливым законам было первой и главной обязанностью государя. Аристотель называл справедливость самой сутью порядка в политическом сообществе и приравнивал его к общественному благу[405]. Этим общественным благом, а следовательно, и конечной целью справедливости, был мир. Как писал Фридрих II в своих Мельфийских конституциях, «мир и справедливость — как две сестры в объятиях друг друга»; поэтому он повелел своему королевству соблюдать «то уважение к миру, которое не может существовать отдельно от справедливости — и без которого не может существовать сама справедливость»[406]. Эти несколько авторитетных источников, к которым можно было бы добавить ещё множество, дают представление об общих параметрах средневековых представлений о справедливости. Вальтер Ульман определил её как «чистую идею правильного поведения», идею, выраженную через кодифицированные законы, но ими не ограничивающуюся: «Справедливость — ещё не оформленное право: она находится в преддверии права»[407]. Таким образом, справедливость, безусловно, включала в себя создание справедливой и эффективной правовой системы, способной реагировать на жалобы подданных, но она включала в себя и гораздо большее. Справедливый правитель должен был поддерживать общественный порядок — не только карая преступления, когда они совершались, но и предотвращая их возникновение. Помимо предотвращения преступлений и кары преступников, он должен следить за тем, чтобы его собственное правительство не стало «преступным» и, чтобы вводимые им налоги не были несправедливыми или обременительными, а чиновники не были коррумпированы. Короче говоря, как гарант общественного блага, справедливость была не только юридической, но и административной, экономической и нравственной, и именно эта глобальная концепция сделала справедливость столь важной в средневековых представлениях о добром правлении.

Ранее правление Анжуйской династии, то есть внутренняя политика Карла I, Карла II и Роберта, рассматривалась в рамках более широкой темы о судьбе Южной Италии, поэтому возникал вопрос — как государство, занимавшее лидирующее положение среди средневековых монархий при Отвилях и Штауфенах, в итоге столь сильно утратило политическое значение и экономическую жизнеспособность? Согласно ранней историографической традиции, упадок государства наступил сразу после царствования Фридриха II и с приходом к власти Анжуйской династии. Считается, что Карл I, вынужденный даровать земли и привилегии Церкви и франко-провансальским рыцарям, оказавшим ему помощь при завоевании королевства, «феодализировал» страну в ущерб власти и доходам короны, а также навязал репрессивное «дурное правление», спровоцировавшее в 1282 году катастрофическое восстание на Сицилии[408]. Это восстание ещё больше усугубило проблемы, поскольку Анжуйская династия не только навсегда потеряла остров, где производилось большое количество зерна и находились королевские маноры, но и, чтобы обеспечить лояльность материковых баронов, была вынуждена предоставить им дополнительные вольности и привилегии[409]. Наконец, зависимость династии от североитальянских купцов и флорентийских банкиров рассматривается как факторы, способствовавшие снижению коммерческой независимости и упадку экономики Южной Италии[410]. При Роберте эти разрушительные тенденции, как правило, только усилились, сделав его царствование мостом к тому политическому и экономическому развалу, характерному для последующих ста лет. Роберт ещё более полагался на флорентийских банкиров и позволил им главенствовать в экономике королевства в ущерб местным предпринимателям; он же наделил дворян ещё большими привилегиями, в частности, предоставив им юрисдикцию в сфере высшего правосудия, которая когда-то была исключительной прерогативой короны[411].

Таким образом, царствование Роберта, служит примером политики ранних анжуйских королей в её соотношении с политикой предыдущих и последующих династий; его можно рассматривать и в рамках конкретных проблем того времени, печально известных бедствий XIV века, поразивших всю Европу. К ним относятся затяжная война после Сицилийской вечерни 1282 года, усугублённая двумя имперскими вторжениями; периодическая нехватка продовольствия, самая сильная из которых продолжалась с 1328 по 1330 год; и налоговый гнёт, вызванный войной, дефицитом сельскохозяйственной продукции и постепенным упадком с конца 1320-х годов крупных флорентийских банковских домов[412]. Вражда между землевладельческой знатью, городским патрициатом и простым народом (popolo), характерная в этот период для Северной Италии, также часто затрагивала и юг полуострова, как и, по-видимому, широко распространенный разбой[413]. Даже великое достижение Высокого Средневековья, централизация власти, для правителей Неаполитанского королевства породило только новые трудности, поскольку подданные, хорошо знакомые с системой управления, манипулировали ею в своих собственных интересах. Это явление было одним из главных препятствий для правительств позднего Средневековья по всей Европе и хорошо засвидетельствовано для владений Анжуйской династии. Дворяне могли охотно служить центральному правительству, но также использовали занимаемые ими должности как средство для законного создания банд вооруженных сторонников, с помощью которых они устанавливали порядки в подчинённом районе. Подданные всё чаще обращались к королевскому праву как к альтернативе вендетте, но они также прекрасно умели его обходить или использовать в своих интересах[414].

Как следует из вышеизложенного, тема внутреннего управления Роберта включает в себя множество взаимосвязанных вопросов: от королевского законодательства и фискальных мер до административной структуры, реформ и выборного персонала, рассматриваемых в свете отношений с различными слоями населения и региональных различий. Эти темы в последние годы привлекли значительное внимание, но наиболее активно занимающиеся ими историки первыми признали, как много ещё предстоит детально изучить, особенно в отношении царствования Роберта[415]. По мере продолжения исследований и реконструкции анжуйских реестров периода царствования Роберта, общая картина его внутреннего управления значительно обогатится, но даже сейчас разнообразные фрагменты документальных источников из предвоенных исследований и более поздней литературы, рисуют совершенно иную картину политики и обстоятельств Анжуйского государства в этот переломный полувековой период. Во-первых, политика правительства обнаруживает значительную преемственность как с отвильско-штауфеновской, так и с более поздней «модерновой» политикой Арагонской династии, что позволяет предположить, что правление ранних королей Анжуйской династии не было тем разрывом, как это иногда считается. Во-вторых, в правлении Роберта можно обнаружить общую политику баланса и переговоров, заслуживающую сравнения с другими государствами позднего Средневековья, как характерный ответ на проблемы этой смутной эпохи.

Наконец, этот ещё формирующийся портрет можно обогатить, обратив внимание на примечательные, но часто упускаемые из виду свидетельства современников, высказывавшихся о справедливом правосудии Роберта. Король часто проповедовал на смежные темы справедливости, милосердия и мира, иногда в теоретическом ключе, иногда в рамках конкретных судебных и миротворческих мероприятий. Эти проповеди освещают как концепцию идеального правления Роберта, так и воплощающие её способы взаимодействия между короной, королевскими чиновниками и подданными. Проповеди сами по себе представляли собой примечательную попытку Роберта представить себя правителем, заботящимся о справедливости и благополучии своих подданных. Успех политики Роберта и её публичность — вопрос спорный, но, по всей видимости, правление короля было довольно хорошо воспринято подданными. За время его долгого царствования не произошло крупных восстаний, а представители различных социальных слоёв проявили значительную готовность к сотрудничеству с королевской системой правления и внутри неё. Учитывая сопротивление королевской власти, характерное для королевства после 1343 года, эту готовность не следует недооценивать. Более того, некоторые комментаторы как при королевском дворе, так и за его пределами, восхваляли справедливое правосудие короля, а также мир и процветание во время его царствования. Тем не менее, существуют свидетельства тенденции ассоциировать королевское правосудие скорее с наследником престола и викарием, Карлом Калабрийским, чем с самим королём, и приписывать Роберту более неоднозначную роль. Таким образом, в неоднозначных взглядах на справедливость Роберта чувствуется не столько враждебность к режиму, сколько дискомфорт от особого стиля правления короля, поскольку он (и его подданные) были вынуждены приспосабливаться к реалиям новой эпохи.

Структура королевской администрации

Основой внутреннего управления Анжуйской династии была административная иерархия, уже хорошо развитая её предшественниками как в Провансе, так и в королевстве. Краткое описание её отделений и учреждений может послужить отправной точкой для понимания структуры королевской администрации. Вершиной иерархии в первые годы правления Анжуйской династии, с юридической точки зрения, была Великая королевская курия (magna curia regis). Этот орган был практически неотличим от группы высших знатных офицеров, служивших королю в качестве адмирала, коннетабля, камергера и так далее, что было традиционным для средневековых правительств. Однако, позднее судебные функции курии стали всё чаще передаваться в ведение отдельного бюро, состоявшего из примерно полудюжины судей, судей по апелляциям и адвокатов фиска, а также их нотариусов. Во всех судах председательствовали королевские юстициарии, а высший из них назывался «судом генерального юстициария»[416]. Как указывалось в капитулярии Карла I, посвященном генеральному юстициарию, этот суд был уполномочен рассматривать «преступления публичные и частные, большей и меньшей тяжести, по всем гражданским и уголовным делам»[417]. Он был последней апелляционной инстанцией по всем делам, рассмотренным в низших судах, и непосредственно занимался делами, касающимися знати и королевских чиновников. При Карле II был учрежден второй высший суд — Викариальная курия (curia vicarie). Находясь под надзором генерального викария королевства, то есть наследника престола, этот суд, по словам Карла II, был предназначен для рассмотрения «всех случаев насилия, оскорблений, разрушений и преступлений, по поводу которых к его высочеству Роберту, герцогу Калабрийскому, нашему наследнику и генеральному викарию, могут быть обращены жалобы»[418]. Как следует из этого описания, отличие Викариальной курии от суда генерального юстициария было несколько расплывчатым, но её создание было призвано сократить количество накопившихся дел в верховном суде и, следовательно, быстрее и эффективнее осуществлять правосудие, избегая того, что Роберт позже назвал «юридическими тонкостями и судебными процедурами, которые весьма длительны, запутанны и мучительны»[419].

Однако именно в провинциях подданные обычно сталкивались с королевским правосудием во всех его различных проявлениях. В одиннадцати административных провинциях королевства и двадцати бальяжах или вигериях Прованса высшими королевскими должностными лицами были провинциальные юстициарии (в Провансе бальи или вигье), должностные лица, назначавшиеся на двенадцать месяцев и отвечавшие за финансовый, судебный и военный надзор в своих округах[420]. Они рассматривали уголовные дела в первой инстанции или апелляции из местных судов, и были выше сеньоральных судов своего округа. Таким образом, они (вместе с juge mage [магистры суда, главные судьи] в Провансе) были посредниками между местными судами и высшим апелляционным судом короны. В вопросах поддержания порядка им помогали, командовавшие замками и крепостями королевства, военные капитаны, которых провинциальный юстициарий мог привлечь для подавления бунтов или преследовании преступников. Среди провинциальных фискальных чиновников наиболее важными были секретари (secreti), отвечавшие за сбор прямых и косвенных налогов, но существовало и несколько других должностей: старшие прокураторы и портоланы (portulans), отвечали за сбор портовых пошлин, magistri salis — за соляной налог, siclarii — контролировали чеканку монет, а massarii (управляющие), отвечали за учёт, хранение и расходование денежных средств и материальных ресурсов в королевских владениях.

Существование в столице и провинциях целого корпуса специализированных чиновников подчинявшихся королевской курии было многообещающим началом для эффективного внутреннего управления, но его функционирование в огромной степени зависело от лиц, занимавших эти должности, и от более широких социальных рамок, в которых они действовали. Отношения между короной и знатью, короной и муниципалитетами городов, а также между знатью и самими городами формировали социальную среду, в которой эти государственные чиновники действовали. Поэтому, прежде чем более подробно рассматривать королевскую администрацию, целесообразно ознакомиться с характером этих социальных групп и отношениями с ними короны.

Корона и дворянство

Наиболее важным вопросом при анализе внутреннего управления королевством являются отношения государства с известной своей склонностью к мятежу, землевладельческой знатью, которой новая династия делегировала значительную часть королевской власти, с таким трудом созданной её предшественниками — Отвилями и Штауфенами. Как метко подытожила Серена Морелли, «[анжуйская] монархия ответственна за то, что предоставила достаточно власти "мятежной", непостоянной и беспокойной аристократии, возродившейся в конце XIII и XIV веков, после правления Штауфенов, что необратимо ослабило власть королевскую»[421]. Первый король из Анжуйской династии, Карл I, раздал внутри королевства лены большому числу трансальпийских сеньоров, но только за счёт враждебных ему семейств, а не путём массового отчуждения от королевских владений[422]. Более того, он и его преемники поддерживали отношения между местными и трансальпийскими семьями, устраивая между ними браки, что было быстро принято самими знатными семьями, стремившимися укрепить своё положение при новом политическом режиме. Эта стратегия подавляла потенциальное соперничество и укрепляла связи между лояльными Анжуйской династии дворянами[423].

Для знатных дворян, проявивших ​​преданность, анжуйские короли, безусловно, были благодетелями. Яркий тому пример, семья Сансеверино, ставшая при первых анжуйских королях самой могущественной в королевстве. В ранние неспокойные годы царствования Карла I, Руджеро ди Сансеверино оказал большую услугу делу нового короля, возглавив его партию в Базиликате, регионе, известном большой лояльностью к династии Штауфенов[424]. В качестве благодарности Карл I вернул Руджеро его земли в Сансеверино и графстве Марсико (Базиликата) и укрепил его положение, назначив его военным капитаном как в Базиликате, так и в соседнем Принципато[425]. В 1289 году Руджеро получил также сеньорию Салерно (ранее принадлежавшую наследнику престола), а когда город Салерно отказал ему в повиновении, король встал на сторону своего вассала, заключил в тюрьму, а затем сослал непокорных членов городского патрициата[426]. Чтобы обеспечить лояльность этой семьи, Карл I приказал выдать Маргариту де Водемон, дочь французского барона, недавно получившего лен в графстве Ариано, за Томмазо ди Сансеверино. Этот брак, был выгоден как для Сансеверино, так и для короны, поскольку способствовал укреплению связей с другой знатной семьей и её владениями[427]. Благодаря таким бракам, а также королевским пожалованиям, различные члены семьи Сансеверино, ко времени вступления Роберта на престол, владели шестью графствами в Базиликате и Калабрии и продолжали занимать правительственные должности в качестве военных капитанов или юстициариев в различных провинциях королевства[428]. Кроме того, в первые годы правления Роберта Томмазо ди Сансеверино, граф Марсико, получил привилегию merum et mixtum imperium, то есть право осуществлять высшее (т. е. уголовное) правосудие в своих владениях[429]. Конечно, семейство Сансеверино выделялось из-за количества полученных привилегий, но и другие бароны находившиеся в фаворе у короля не слишком отставали, так например, семья Руффо владела графствами Катандзаро и Монтальто, а их баронство Синополи в 1335 году было возведено в статус графства; семья же д'Акино, во времена Роберта, владела тремя графствами в разных провинциях королевства[430].

Знатные провансальские семьи также пользовались благосклонностью короны, как на своей родине, так и в королевстве. Сабраны, бароны Ансуи в Провансе, получили два близлежащих графства в королевстве (Ариано и Апиче) и служили Роберту на различных должностях. Эрменго де Сабран в первые годы царствования Роберта был главным юстициарием королевства; его сын Гийом служил генерал-капитаном в Калабрии и Аквиле, а также занимал должность бальи в Провансе, в то время как Эльзеар де Сабран стал дипломатом и во время отсутствия монарха председательствовал в королевском Совете[431]. Семья де Бо, столь же влиятельная в Провансе, как Сансеверино в королевстве, получила во владение не менее трёх графств и одно герцогство. Поскольку де Бо владели землями как в Провансе, так и в королевстве (иногда разные ветви, иногда в лице одного человека), то они служили важным связующим звеном между этими двумя главными анжуйскими территориями, и эта связь подкреплялась различными должностями которые члены этой семьи занимали в королевской администрации. Раймунд де Бо, сеньор стратегически важного графства Авеллино в королевстве и барон д'Обань в Провансе, в 1315 году был назначен Робертом сенешалем графства; Амиель д'Оранж, из прованской ветви семьи, был советником и фамилиаром Роберта, а также военным капитаном и юстициарием в Калабрии. Однако самым видным членом семьи де Бо был Бертран из ветви де Берр. Будучи графом Монтескальозо (в провинции Базиликата) и герцогом Андрии (Терра-ди-Бари), Бертран, в 1309 году женился на сестре Роберта Беатрисе и служил шурину в качестве военного капитана в королевстве, Тоскане, Пьемонте и Ломбардии, а также главой посольства при папском дворе[432]. Неудивительно, что корона последовательно поддерживала эти семьи в их многочисленных тяжбах, рассматривавшихся в верховном суде, так, например, она встала на сторону семьи Сансеверино в её конфликте с патрициатом Салерно[433]. Французские графы де Бриенн владевшие ленами в Восточном Средиземноморье, в королевстве были графами Конверсано и Лечче и как и де Бо, через брак, членами королевской семьи[434]. Во владениях Анжуйской династии Бриенны были одной из шести самых могущественных дворянских семей. Хотя этим знатным семьям корона делегировала обширные полномочия, нельзя сказать, что королевская власть ими была в значительной степени монополизирована. Как заметила в отношении Сансеверино Сильвия Полластри, отношения между королевской семьей и дворянством были основаны на взаимной выгоде. Корона получала поддержку и услуги влиятельных дворянских семей, чья лояльность для Анжуйской династии была критически важна и чью политику (например, браки) тщательно контролировала; аристократия же получала земли, права и полномочия, связанные с государственными должностями, а также доступ к королевскому двору, откуда и проистекали эти привилегии[435].

Однако, эти крупные дворянские семьи были немногочисленны и обладали относительным господством на ограниченных территориях. Создание обширных феодальных владений стало свершившимся явлением уже после царствования Роберта, когда строгие законы, регулирующие браки и наследование земель среди знати, больше не соблюдались, и стремление аристократии к консолидации собственных династических владений получило большую свободу действий[436]. В Терра д'Отранто, «каблуке» итальянского сапога, высшее дворянство во времена Роберта было представлено только братом короля, Филиппом Тарентским, и Готье де Бриенном, графом Лечче, состоявшим в родстве с королевской семьей по браку. Остальная часть провинции принадлежала мелкому дворянству не имевшему обширных земельных владений и только к концу XIV века семье Орсини удалось создать в этом регионе обширный феодальный манор[437]. Даже Сансеверино, крупнейшие титулованные землевладельцы в эпоху Роберта, были разделены на пять отдельных ветвей и объединили свои семейные земли в более обширное и единое династическое владение лишь позднее в том же веке[438]. Во время царствования Роберта в королевстве насчитывалось около тридцати графств, и большинство семей владели лишь одним[439]. Эти семьи были самого разного происхождения. Некоторые из них были местной аристократией, как, например, Челано, владевшие одноимённым графством в Абруццо; другие были дворянами прибывшими из-за Альп, как, например, Жуанвили, чьё баронство Сант-Анджело-деи-Ломбарди было возведено Робертом в статус графства. Некоторые были простыми рыцарями, за верную службу короне получившими титул. Рикардо Бурсон, сын французского рыцаря, участвовавшего в завоевании королевства Карлом I и впоследствии служившего ему шателленом и провинциальным чиновником, был возведен Робертом в ранг графа в 1335 году[440]. Да Капуа также были обязаны своим продвижением королевской службе: Роберто, внук того Бартоломео да Капуа, который возглавлял администрацию Роберта в качестве протонотария и логофета, был аноблирован в 1337 году и стал графом Альтавиллы, к юго-востоку от Салерно[441]. Бартоломео Сигинульфо, великий камергер королевства, в 1305 году приобрел графство Казерта. После его падения графство перешло к Диего де ла Рату, каталонцу, который также занимал пост великого камергера и часто служил Роберту в качестве военного капитана в Северной Италии[442].

В целом, структура феодальной аристократии в королевстве демонстрирует баланс между несколькими крупными землевладельцами, чьи тесные связи с короной тщательно поддерживались, и большим числом семей различного происхождения, многие из которых в плане своих земель и состояния зависели от королевской службы. Роберт отмечал преданность обеих групп в своих проповедях, восхваляя их возвышение или возведение в графы за службу короне[443]. Эта лесть, похоже, возымела желаемый эффект, так как подводя итоги царствования Роберта, городской патриций Бартоломео Караччиоло отметил, что король «облагородил своё королевство, создав нескольких графов и чиновников», и перечислил новую и старую, местную и трансальпийскую знать[444]. В то же время Роберт внимательно следил за их деятельностью и четверть королевского законодательства была посвящена разъяснению воинских обязанностей дворян, правил наследования ленов и предоставления приданого, а также условий, при которых они могли требовать феодальной помощи от крестьян-арендаторов[445]. Несомненно, не случайно, что небольшая, но стратегически важная провинция Принципато-Ультра находилась под властью трёх трансальпийских семей, продемонстрировавших свою преданность короне. Эта горная местность, отделявшая Неаполь от житниц и портов на Адриатике, находилась под контролем папского анклава Беневенто и поселив в непосредственной близости к югу от него семьи Сабран, Жуанвиль и де Бо, корона отдала регион и пути сообщения с восточным побережьем в надежные руки[446].

Несмотря на существовавший баланс между старыми и новыми семьями, крупными и мелкими землевладельцами, эта феодальная аристократия в целом обычно характеризуется получением всё большей финансовой и юрисдикционной свободы от короны. Знаменитые Конституции Сан-Мартино, обнародованные в 1283 году будущим Карлом II, викарием своего отца, стали первым шагом в этом направлении. Стремясь обеспечить лояльность материковой знати после восстания на Сицилии, Карл уменьшил их военные и финансовые повинности в пользу государства. Срок их военной службы был сокращён, а адоа (денежная выплата заменявшая службу) была уменьшена на 16 %. Более того, если раньше дворяне собирали со своих арьер-вассалов только треть этого адоа, то теперь они могли требовать половину без особого королевского согласия[447]. К концу своего правления Карл II предоставил некоторым представителям аристократии привилегию, которая при Штауфенах была исключительно королевской: merum et mixtum imperium, то есть право высшего правосудия в их ленах. Предположительно, что подобные уступки при Роберте настолько усилились, что стали «качественным скачком» в приобретении дворянством вольностей и власти и неумолимо привели к появлению наследственных титулов, уклонению от военной службы, отчуждению ленов и другим признакам неконтролируемого, а в конечном итоге и вовсе неуправляемого дворянства[448].

Нежелание дворян нести военную повинность было распространённым явлением в Европе позднего Средневековья и одним из характерных вызовов государствам XIV века. Однако в умеренных дозах замена военной службы денежной выплатой могла работать в интересах короны, поскольку она склоняла баланс королевских армий в сторону более профессионального персонала, более зависимого от королевской милости, чем крупные землевладельцы, и была для государств источником дохода, в котором оно постоянно нуждалось[449]. Хотя полные записи о годовых доходах Роберта от адоа отсутствовали даже до тотального уничтожения анжуйских регистров, несколько цифр дают представление о его общем росте. В 1316 году адоа принёс менее 6.000 унций; в 1341 году эта цифра превысила 8.000. В общих годовых доходах, которые могли колебаться в районе 120.000 унций, это увеличение было важным, но вряд ли настолько большим, чтобы указывать на массовый отказ аристократии от военной службы. Для сравнения, в начале XV века адоа приносил более 20.000 унций золота в год[450]. Короче говоря, уступая, в определенных пределах, желанию знати платить, а не служить, Роберт отреагировал на это таким образом, который нанес бы наименьший ущерб государству, добавив столь необходимые деньги к королевским доходам, но по-прежнему сохраняя общую практику прямого участия знати в войне, что позволяло аристократии поддерживать связь с короной и служить ей.

Что касается делегирования королевской власти высшей аристократии (merum et mixtum imperium), то более пристальный взгляд показывает, что это мнение сильно преувеличена. Карл II, конечно, отклонился от практики Штауфенов, которые ревностно охраняли высшее правосудие как исключительную прерогативу короны, но в очень ограниченной степени. Он передал его в 1305 году Бартоломео Сигинульфо, своему главному камергеру, а затем вторично в 1309 году на ещё более ограниченный срок. В последний год своего царствования он даровал право на высшее правосудие Бертрану де Бо пожизненно. Однако, Бертран был членом королевской семьи благодаря браку с принцессой Беатрисой, а предоставление права на высшее правосудия ближайшим родственникам, как мы увидим ниже, было совершенно другим делом. Что касается самого Роберта, то единственным известным примером того, как он уступил право на высшее правосудие дворянину, был уже упомянутый Томмазо ди Сансеверино[451]. Право на высшее правосудие часто признавалось за дворянством и стало наследственным при Иоанне I, и хотя она предприняла слабые попытки обратить этот процесс вспять, при её преемниках оно только умножилось[452]. К началу царствования Альфонсо Арагонского в середине XV века очень многие дворяне претендовали на такое право, которое новый король подтвердил или даже расширил[453]. Стоит отметить, что если широкое распространение merum et mixtum imperium является признаком ослабления королевской власти, то оно характерно как для арагонских «модерновых государственных строителей», так и для слабых, поздних королей из дома Анжу-Дураццо. Однако это не было характерно для царствования Роберта, чей капитулярий Ad fastigium прямо подтверждал запрет Фридриха II на владение дворянством правом высшего правосудия, «если только оно не будет получено от нас по особой привилегии», что было крайне редкой привилегией[454].

Однако для членов королевской семьи это было не редкостью, и именно эти примеры, часто упоминаемые наряду с примерами в отношении аристократов, склонны преувеличивать картину уступок права на высшее правосудие. Так, отмечается, что Карл I передал merum et mixtum imperium своему сыну и наследнику, будущему Карлу II, в его принципате Салерно, а Карл II, в свою очередь, сделал то же самое в отношении своего наследника Роберта, а тот, в свою очередь, в отношении своего сына Карла Калабрийского. Другие члены королевской семьи также обладали подобными правами в своих ленах. Брат Роберта, Филипп, владевший принципатом Тарент, был наделён merum et mixtum imperium в его пределах своим отцом и управлял этой территорией большую часть царствования Роберта. Супруга Карла II, королева Мария, в 1308 году получила право на высшее правосудие в своих ленах, как и супруга Роберта Санча в 1312 году[455]. Но это не было новшеством. Сам Фридрих II, хотя и был против отчуждения права высшего правосудия от короны, даровал его своему сыну и наследнику Манфреду в выделенном ему принципате Тарент. Более того, эта привилегия была ограниченной и зависела от власти короля. Как указывал Карл II, королевские родственники могли осуществлять высшее правосудие в своих ленах только в отношении приближенных из своего окружения и только вне королевского двора; Роберт же уточнил, что корона сохраняет за собой право на рассмотрение апелляций и вынесение окончательного приговора виновным в преступлениях герцогским чиновникам[456]. Такие права предоставлялись Анжуйской династией, как и многими другими династиями, с целью «распределения власти между её членами в соответствии с систематической политикой и чёткой стратегией»[457]. Эта стратегия предполагала предоставление членам династии права на управление в различных регионах королевства для уравновешивания и контроля над местной знатью, и при необходимости эти полномочия могли быть расширены за пределы их наследственных ленов. Так, в располагавшемся на границе двух регионов, графстве Молизе, где амбициозные местные сеньоры стремились к захвату новых земель, Роберт в 1314 году уступил своему сыну Карлу несколько стратегически важных городов, посредством которых корона могла эффективнее противостоять замыслам дворянства и защищать плодородную (и уязвимую) равнину Молизе[458].

В Провансе баланс сил и юридический статус-кво были совершенно иными. Многие знатные семьи обладали правом на высшее правосудие ещё до перехода графства к Карлу I, и вместо того, чтобы полностью ликвидировать эти права, корона тщательно следила за их соблюдением. При Роберте, как и при его предшественниках часто проводились дознания по поду разграничения прав короны и дворянства, здесь можно привести в качестве типичного случая бальяж Кастеллано, недавно проанализированный Лаурой Вердон[459]. Дознания по праву юрисдикции, во время царствования Роберта, проводились здесь трижды, в 1310, 1319–1320 и 1332 годах. Процедура включала в себя допрос от двух до девяти свидетелей в каждом из примерно двух десятков мест в пределах округа: в дополнение к расспросам о любых репрессиях или незаконных действиях местного сеньора, подлежащих штрафным санкциям, дознаватели спрашивали, кто (местный сеньор или король) и какой юрисдикцией обладает в этой местности. По сравнению с дознанием 1278 года в том же регионе, к моменту правления Роберта не произошло никаких заметных изменений в правах ни одной из сторон, что говорит о том, что и знать, и корона были удовлетворены соблюдением установленного баланса власти. Но в любом случае этот баланс был смещен в пользу короны, поскольку в Провансе, в отличие от Южной Италии, отношения между дворянством и графами-королями представляли собой не постоянно растущую власть аристократии, а наоборот «оттеснение от власти дворян, ставших жертвой формирующегося модернового государства» Анжуйской династии[460].

Этот государственный аппарат и участие в нём аристократии являются важным аспектом отношений между короной и дворянством, который мы обсудим ниже. На данный момент мы можем завершить обзор этих отношений, сделав несколько замечаний о высшем суде короля, где рассматривались дела дворян. При Штауфенах дворянство пользовалось правом предстать перед судом пэров под председательством великого камергера — привилегией, номинально сохранившейся и при Анжуйской династии. По сути, этот суд пэров превратился в профессиональную комиссию, возглавляемую главным юстициарием и укомплектованную юристами, прошедшими обучение в Неаполитанском университете. Дворяне по-прежнему имели право присутствовать на заседаниях суда, более того в королевских актах времен Роберта прямо настаивалось на их присутствии при рассмотрении важных дел, но они больше не состояли в курии, дела же решали многочисленные и авторитетные профессиональные юристы[461]. Это было одним из нескольких признаков «всё более выраженного бюрократического и, следовательно, всё менее вассально-феодального характера королевских чиновников»[462].

Высший королевский суд рассматривал самые разные дела, многие из которых так или иначе касались дворянства. Дворяне могли обращаться в суд по поводу своих тяжб с другими знатными семьями или членами своей собственной семьи, что они, по-видимому, часто и делали. Флориан Мазель, изучая историю трёх знатных провансальские семей, показал, что де Бо почти в пять раз чаще обращались в королевский суд или к судье, специально назначенному королём, чем пытались решали свои споры самостоятельно. Очевидно, что они обращались в суд, с которым имели близкие отношения и от которого могли ожидать благосклонность, что было выгодно им самим, но также способствовало утверждению верховной власти короны. Однако даже менее знатные семьи обращались в королевский суд примерно так же часто, как и де Бо[463].

Однако в других случаях знатные семьи брали дело в свои руки, устраивая вендетты с соперничающими семьями, захватывая города и замки, а иногда и нападая на представителей королевской власти. Разрозненные свидетельства создают впечатление, что подобные случаи были нередки и участились к концу царствования Роберта. По-видимому, в них участвовали в основном представители низшего дворянства, которые в период довольно неустойчивого социального мира первых анжуйских королей надеялись получить путём захвата такие же земельные владения, как и те, что корона даровала своим сторонникам. Например, Аквавива из Абруццо, владевшие землями в графствах д'Акино и Лорето, попытались захватить город Атри, а в 1337 году стать сеньорами соседнего Сан-Валентино[464]. Cемья Пипино, возвысившаяся на службе короне, была также недовольна своими приобретениями. Благодаря королевской милости они стали крупными землевладельцами в Капитанате, графами Минервино и Вико, капитанами королевского города Лучера, а также купили у королевы Санчи соседний город Сан-Северо. Однако соперничество с семьёй делла Марра и усиление королевской власти в регионе, по-видимому, раздражали «ненасытного и вспыльчивого» Джованни Пипино, который вместе с двумя младшими братьями возглавлял отряд наёмников, опустошавший регион с 1338 по 1341 год[465]. Аналогичные примеры соперничества и вендетты между дворянами можно привести в Тропее в Калабрии, Сульмоне в Абруццо и Гаэте на северо-западной границе королевства[466]. Как ни странно к подобным случаям жестоких междоусобиц относились довольно мягко, даже в случае с бандитизмом братьев Пипино. Когда в 1338 году жители Сан-Северо выступили с оружием в руках против Пипино, Роберт встал на сторону этих дворян как законных сеньоров города, а в 1339 и 1341 годах король довольствовался заключением перемирия между Пипино и делла Марра. Только когда братья Пипино нарушили перемирие, напав на своих соперников, и заперлись в своём замке Минервино, Роберт приказал арестовать их и заключить в замок Кастель-Капуано в Неаполе[467]. Подобные вспышки насилия нарушали общественный порядок, но не воспринимались как серьёзная угроза короне. Более того, именно Пипино стали для потомков символом вероломной неблагодарности по отношению к королю, чья щедрость их возвысила[468].

Потенциально более опасным, чем распри дворянских семей, считалось предполагаемое оскорбление величества камергером Бартоломео Сигинульфо. Член городского патрициата Неаполя, Бартоломео, в награду за верную службу был вознесен Карлом II на вершину власти, назначен великим камергером и пожалован леном в графстве Казерта, а в 1309 году, в последние месяцы царствования короля, даже одарён правом на высшее правосудие в своих владениях. Позже в том же году, когда Роберт уехал в Лион на коронацию, брат нового короля Филипп Тарентский обвинил Бартоломео в измене. Сын Роберта и викарий королевства, Карл Калабрийский, немедленно конфисковал лены и имущество великого камергера, а также арестовал его родственников из числа неаполитанского патрициата, в то время как сам Бартоломео отправился в Прованс, чтобы защитить своё доброе имя перед королем. Роберт, явно доверяя любимому слуге своего отца, позволил ему свободно вернуться в королевство, чтобы доказать свою невиновность, и приказал вернуть конфискованные у него владения. Однако по возвращении в королевство (согласно более поздним актам) Бартоломео нанял бандитов убить Филиппа Тарентского в Аверсе, а сам укрылся в замке близ Поццуоли. Возможно, что у Роберта всё же были некоторые сомнения относительно всей этой истории, поскольку ходили слухи, что Бартоломео был любовником жены Филиппа, а принц банально хотел свести счёты с соперником[469]. Но в любом случае, король старался соблюдать надлежащую правовую процедуру, предоставляя Бартоломео все возможности для защиты. Он послал двух уполномоченных графов, а также юрисконсульта и нотариуса, чтобы вызвать Бартоломео в высший суд, на одном из заседаний которого должны были присутствовать пэры королевства под председательством Карла Калабрийского. Когда же Бартоломео не явился, суд объявил его мятежником, но никаких дальнейших действий не предпринималось до возвращения Роберта в королевство в 1310 году, когда король вновь лично издал эдикт, предписывающий Бартоломео явиться в суд в течение года. Только 30 декабря 1310 года его имущество было окончательно конфисковано, но сам Бартоломео в суде так и не появился[470].

Однако подобные случаи (реальной или предполагаемой) измены были немногочисленны и весьма ограничены по масштабу. В 1323 году, когда Роберт снова покинул королевство для поездки в Авиньон, ему сообщили, что «сицилийские мятежники тайно склоняют к измене некоторых обитателей замка Джераче» в южной Калабрии[471]. Волнения, спровоцированные Аквавивой в Абруццо в конце 1330-х годов, по мнению Роберта, были вызваны изгнанием гибеллинами лояльных ему гвельфов из города Атри[472]. Возможно, что присутствие войск враждебных держав близ северной границы королевства и на Сицилии побуждало некоторых беспокойных или недовольных подданных менять свою политическую ориентацию. Но более вероятно, что подобные вспышки насилия были результатом соперничества местных амбициозных семей. В любом случае, они никогда не охватывали больших масс людей, не были инициированы представителями могущественной высшей аристократии и не представляли реальной угрозы для короны. Роберт бдительно следил за своими дворянами, но ему не было нужды прибегать к суровым карательным мерам.

Корона и муниципалитеты

Многие дела, рассматривавшиеся высшим судом или требовавшие прямого вмешательства короля, были связаны с конфликтами между дворянством и «жирными людьми» городов. Напряженные отношения между этими двумя сословиями являются классическим примером противостояния в средневековых обществах дворянства и бюргерства, что для монархии представляло собой средство для ограничения власти землевладельческой аристократии. Однако различие между дворянством и бюргерством не всегда было столь четким. Прованс, как и Северная Италия, был относительно урбанизированным регионом, в котором эти два сословия в значительной степени смешались: землевладельцы часто проживали в городах, а разбогатевшие бюргеры приобретали собственность в сельской местности и вступали в браки с представителями местной знати[473]. Но удивительно то, что эта же картина наблюдалась и в некоторых провинциях Южной Италии. Перепись 1290 года показывает, что дворяне Терра д'Отранто, как правило, владели собственностью в городах провинции, например, Лечче[474]. Землевладельцы также вступали в seggi (организации городского патрициата) в Неаполе, в то время как городской патрициат Неаполя и Амальфи приобретал феодальные владения в провинциях[475]. Поэтому в частых конфликтах между «дворянами» и «народом» в различных городах Южной Италии дворяне в зависимости от сложившейся ситуации могли выступать и как бароны и как городские патриции. Стирание же различий между бюргерами и дворянами, несомненно, только способствовало обострению этих конфликтов.

Тем не менее, короли из Анжуйской династии проводили особую «городскую политику», направленную на стимулирование экономического роста муниципалитетов, вывод их из под юрисдикции знати и укрепление связей с короной. В частности, провинция Абруццо пользовалась особой королевской благосклонностью, где город Л'Акуила, основанный Папой Григорием IX для противодействия влиянию его врага Фридриха II, был естественным союзником и другом королей, включившим его в личные королевские владения[476]. Роберт укреплял связи этого города с короной и поощрял купеческую олигархию, особенно в торговле шафраном и шерстью. Поддержка была оказана и двум другим городам провинции. В 1315 году Сульмоне было предоставлено право на проведение ​​второй ярмарки, в то время как рост торговли Кьети, особенно продукцией кожевенного производства, был обусловлен предоставлением налоговых льгот портовым городам в 1318 году[477]. Город-крепость Бриндизи в провинции Терра-д'Отранто стал важным торговым портом и в 1315 году Роберт хвастался, что он «самый знаменитый среди городов и земель этой провинции», и поощрял хождение по королевству чеканившейся там монеты[478]. С Амальфи дело обстояло не так хорошо, поскольку город, начавший приходить в упадок ещё в начала XIII века, в XIV веке ещё более сдал позиции, но соседний с ним Салерно наоборот процветал. Даже после перехода из-под прямого управления короны под власть Сансеверино Салерно сохранил значительные муниципальные свободы и долю в международной торговле[479].

Как и Фридрих II до них, анжуйские короли активно вмешивались в экономику королевства, несомненно, для того, чтобы обогатить корону и стимулировать общее процветание[480]. Совместные предприятия, финансовое стимулирование и благоприятное торговое законодательство правительства Роберта, по-видимому, были направлены на то и другое и способствовали оживлению в городах предпринимательской деятельности. Корона имела долевое участие в частных судоходных компаниях, сдавала в аренду местным купцам свои собственные корабли, за что получала половину прибыли, а также выступала посредником при сдаче в аренду кораблей своих подданных иностранным купцам, получая за это четверть прибыли[481]. Корона поощряла горнодобывающую промышленность, выдавая лицензии частным компаниям на разработку недр, резервируя для королевской казны одну треть дохода. Иногда она даже освобождала компании рудокопов от королевских налогов, как это было в 1334 и 1335 годах[482]. Правительство стремилось стимулировать местное производство шерсти, предоставляя денежные ссуды и земли для строительства мастерских, а также временно освобождая предприятия от налогов. По мнению Жоржа Ивера, к 1335 году таких предприятий стало достаточно много, и Роберт перестал предоставлять им налоговые льготы[483].

Мастерские красильщиков шерсти действовали в Капуе, Равелло и городах провинции Абруццо, а также в столице, где проживало множество других ремесленных общин, включая ювелиров, мыловаров, кожевников и прочих[484]. Чтобы облегчить торговлю и обеспечить безопасность путей сообщения, Роберт распорядился провести общественные работы, такие как осушение болот и строительство мостов через реки, а также возведение придорожных гостиниц[485]. Значительная часть королевских эдиктов была направлена ​​на защиту и поощрение коммерческой деятельности, ограждая купцов от алчности королевских чиновников, гарантируя права кредиторов, а также облегчая выполнение контрактов путем оказания помощи должникам, например, освобождением их из долговой тюрьмы под залог, чтобы дать им возможность погасить свои кредиты в установленные сроки[486].

Иностранные купцы и банкиры, особенно флорентийцы, поспешили воспользоваться этими возможностями, а их тесные связи с правительством привели к тому, что корона предоставила им режим наибольшего благоприятствования[487]. Зависимость политики анжуйских королей от североитальянского капитала и торговли долгое время подвергалась критике, но в некоторых отношениях эта оценка представляется слишком упрощенной. Роберт унаследовал от своих предшественников накопившиеся долги папству и ухудшившееся из-за сицилийских войн финансовое состояние, поэтому займы у флорентийских банкиров были лишь средством решения этих глубоких проблем, а не их причиной. Высокие налоги сильнее тормозили южноитальянскую торговлю и промышленность, чем поставки флорентийских товаров[488]. В любом случае, эти проблемы были характерны не только для Неаполитанского королевства, ведь на протяжении всего XIV века острые финансовые трудности вынуждали правительства европейских стран брать кредиты у частных банков, а растущая экономическая специализация регионов усиливала их взаимозависимость. В последние годы царствования Роберта такая взаимозависимость стала восприниматься более благосклонно, как потенциальный стимул внутреннего производства и важный источник политического влияния, приносящий королевству не меньшую пользу, чем его северным партнёрам[489]. В целом, экономические связи с городами Северной Италии представляются хоть и неоднозначным, но благом. Поскольку займы у флорентийских банкиров погашались правом на беспошлинный экспорт определённых объёмов зерна, эти соглашения усугубляли последствия периодических нехваток продовольствия в королевстве. С другой стороны, сотрудничество с флорентийскими банкирами служило опорой для амбициозных простолюдинов оспаривавших господство местных патрициев. С помощью флорентийского банкира Никколо Аччаюоли некий Джакомо Гальоффи, простой горожанин из Л'Акуилы, несмотря на сопротивление местных знатных семей, сколотил огромное богатство[490].

В среде южноитальянских купцов корона стремилась содействовать экономическому равенству и развитию посредством финансового стимулирования и строгого соблюдения закона. В 1315 году король защитил группу неаполитанских шерстовалов от местных портных, пытавшихся отобрать у них четверть всего заработка. В 1336 году разразился конфликт между неаполитански монастырем Санта-Мария-дель-Кармине, претендовавшим на контроль над близлежащей набережной, и городскими кожевниками, требовавшими доступ к ней в связи с профессиональной деятельностью. В этом конфликте корона вновь встала на сторону ремесленников[491]. Защита еврейских общин, традиционно игравших видную роль в ростовщичестве и торговле, была предметом особой гордости короля[492].

Тем не менее, расцвету южноитальянской экономики препятствовал ряд факторов. Порча монеты, распространённая стратегия многих правительств того времени, мало способствовала укреплению доверия между купцами и короной[493]. Не способствовали этому и разнообразные косвенные налоги на товары и торговые операции, которые, наряду с другими косвенными налогами, такими как габель, составляли один из двух основных источников дохода короны[494]. Вечной проблемой оставались и трудно поддающиеся контролю поборы фискальных чиновников[495]. Короче говоря, королевство испытывало последствия неблагоприятных экономических условий сложившихся в XIV веке и страдало от недостатков государственного управления. Однако усилия короны по улучшению ситуации в этом направлении заслуживают внимания. Жорж Ивер заключает, что анжуйские короли «старались пробудить интерес подданных, поощряя их, оказывая им постоянную поддержку и принимая правовые меры, благоприятствующие торговым компаниям». Хотя эти компании приносили весьма ограниченный доход, любой достигнутый успех был результатом инициативы короны: «там, где не было прямого королевского влияния, ничего не создавалось»[496]. Даже Ромоло Каггезе, настойчиво подчеркивавший неспособность такого влияния создать устойчивую экономическую ситуацию, признаёт, что «первые анжуйские короли, и Роберт в большей степени, чем его предшественники, считали своим долгом создать максимально благоприятные условия для внутренней и внешней торговли»[497].

Ещё одной важной чертой политики анжуйских королей, в отличии от практики Штауфенов, была поддержка автономии муниципалитетов. С самого начала правления Анжуйской династии города получили право избирать своих мэров, представлявших их интересы на переговорах с короной или другими державами и которых иногда называли «послами». Городам также разрешалось избирать своих судей (если город принадлежал к королевскому домену) или магистров суда (если он был частью церковного или баронского лена)[498]. Полномочия этих выборных судей пока ещё не означали передачу королевской власти муниципалитетам и они считались представителями, действующими от имени короля[499].

Имея такие права по самоуправлению, города королевства предприняли своего рода политические эксперименты, которыми по праву славятся средневековые города-государства Северной Италии. Они организовали собственные парламенты, а корда эти выборные структуры оказывались слишком громоздкими для решения конкретных дел, как это произошло в некоторых муниципалитетах в 1330-х и 1340-х годах, создавались магистратуры из трёх, шести или десяти человек или избирался подеста. Но эти должности могли быть легко упразднены в случае если возникали подозрения в коррупции занимавших их людей, как это было с магистратурой Салерно в 1330 году[500]. В крупных центрах, таких как Салерно и Неаполь, а возможно, и в более мелких городах, население самоорганизовалось в представлявшие различные социальные слои квартальные объединения (platee, seggi, sedili), члены которых соперничали за обладание административными должностями, контролировавшими деятельность муниципалитета[501]. Возможно, главным мотивом для стремления занять ту или иную должность была возможность контролировать сбор налогов. Помимо муниципальных налогов, предназначенных для местных нужд, города платили фактически прямой налог корне — субсидию. Введённый Фридрихом II как чрезвычайный налог для ведения войны (аналог адоа для дворян), он стал фактически ежегодным уже при этом монархе и был увековечен анжуйскими королями. Корона по-прежнему определяла сумму, причитающуюся с каждой общины, но в отличие от практики Штауфена, теперь местные чиновники должны были оценивать недвижимое и движимое имущество общины, распределять налоги между её членами и собирать деньги для передачей их провинциальному юстициарию[502]. И даже Каггезе назвал это «очень рациональной системой»[503]. Начиная примерно с середины царствования Карла I, корона предприняла некоторые усилия для установления сумм налога в соответствии с фактическим богатством каждой общины, в то время как внутреннее распределение этих сумм, возможно, из-за того, что в нём участвовали конкурирующие группы интересантов, как утверждается, было достаточно точным и справедливым. По словам одного историка, налоги «ложились практически на всех: землевладельцев, купцов, ремесленников и чиновников», и являлись «настоящим кадастровым кодексом»[504]. Во время царствования Роберта налоги с городов приносили стабильный доход в размере около 44.500 унций золота в год, делая их (наряду с косвенными налогами) одним из основных источников дохода короны[505].

Хотя справедливость и эффективность этой системы городского самоуправления не были идеальными, она, безусловно, разожгла острую конкуренцию за муниципальные должности и контроль над сбором налогов, в ходе которой короне часто приходилось вмешиваться в обострившуюся ситуацию. Когда в 1341 году патрициат Фоджи вмешался в оценку имущества подлежавшего обложению налогом, угрожая провинциальному юстициарию и его коллегам, а затем, не сумев запугать чиновников, просто отказался платить, жители города обратились с жалобой к королю, чтобы добиться проведения новой оценки. Десятилетием ранее в Ангри, где проводилась оценка налогооблагаемого имущества, недовольные местные патриции сначала напали на представителей народа, а затем обвинили в убийстве самих жертв. Это дело также дошло до короля, который не поверил обвинениям патрициев и приказал «уважать оценку налогов и защищать слабых от сильных»[506]. Аналогичные случаи произошли в Мольфетте (1332) и Сессе (1334). На протяжении 1330-х и 1340-х годов многие общины регулярно обращались к короне с петициями о вмешательстве и арбитраже[507]. Иногда община действительно отказывалась от части своих прав на самоуправление, осознавая необходимость присутствия представителя короля. Город Неаполь, ревностно относившийся к своим обычаям и законам, тем не менее, при Карле II представил их свод королю для кодификации «из-за неопределенностей относительно закона, который стал невыносимым для неаполитанцев»[508]. В 1329 году город Атри подал прошение королю Роберту о назначении внешнего налогового инспектора, поскольку их собственные усилия по распределению налогов вызвали слишком много разногласий[509].

Как показывают эти примеры, политика короны в области самоуправления городов имела огромное преимущество, позволяя перенаправить неизбежные противоречия, связанные с руководством и налогообложением, от короны в саму общину. Если во времена Штауфенов общины восставали против короля, пытаясь добиться от него больших привилегий, то теперь они боролись между собой в «за контроль над провинциальными центрами, [который] не позволил бы аристократии сформировать крупные антикоролевские партии»[510]. Система самоуправления также уменьшала (или делала менее очевидным) власть короля, которой следовало сопротивляться, и увеличивала власть, которую можно было приглашать для разрешения конфликтов. Решения Роберта последовательно избегали фаворитизма в пользу какой-либо одной группы. Хотя налоги в меньшей степени ложились на городскую знать, и контроль над управлением никогда полностью не выходил из её рук (более того, в Неаполе эти люди пользовались значительными привилегиями благодаря своей службе центральному правительству), вмешательство Роберта в муниципальные конфликты было направлено на достижение баланса и, прежде всего, на надлежащее соблюдение закона. Например, будучи герцогом Калабрии, Роберт стремился помешать патрициату Салерно монополизировать муниципальные должности, требуя, чтобы представители народа занимали равное и сбалансированное количество должностей. Он сделал то же самое в Неаполе в 1311 году, а в 1339 году, после интенсивной вспышки классовой борьбы в городе, увеличил число представителей простого народа в магистрате[511].

Даже если учесть существовавшее взаимопроникновение между городским патрициатом и мелкопоместным дворянством, вышеупомянутые случаи внутригородских конфликтов, по-видимому, отличаются по своему характеру от многочисленных случаев сопротивления общины навязыванию власти сеньора. Например, в 1311 году жители острова Прочида прогнали представителя местного сеньора, прибывшего собрать субсидию на брак его дочери; затем, поклявшись больше не признавать власть сеньора или его наследников, они избрали собственных ректоров и самостоятельно распределили королевский налог[512]. В 1318 году жители Кастроприньяно отказались служить и выплачивать налог местному сеньору, напали на его семью и убили его бальи, а затем самоорганизовались и обложили себя налогом[513]. Жители Сан-Северо в 1313 году собрали в местной церкви свой собственный парламент, в то время как в 1321 году жители Отранто сами избрали народных магистров (magistros in populo), уполномоченных собирать налоги[514]. Но такое самоуправство было расценено как попытка «узурпировать у государства его право взимать налоги и подати»[515]. Возможно, в некоторых случаях горожане действительно противостояли как королевским чиновникам, так и местным дворянам (которые действительно могли быть одними и теми же лицами), или, по крайней мере, были представлены как таковые самими этими чиновниками, поскольку в отчете короне относительно противодействия парламента Сан-Северо, организаторы восстания названы «ярыми врагами королевских чиновников». Однако жители Кастроприньяно и Прочиды, несомненно, считали корону своим защитником и изгнав местного сеньора, организовавшись и самостоятельно обложив себя налогами, они обратились к короне с просьбой о возмещении ущерба своему изгнанному сеньору. Роберт регулярно подтверждал традиционные права и привилегии муниципалитетов, а в 1333 году одобрил «муниципальные законы, положения, обычаи и общие реформы муниципалитета Тортона, представленные его синдиками и послами», «отделив только свои собственные права и всё, что могло бы им навредить»[516]. В последующие годы король предоставил аналогичное подтверждение местных капитуляриев Амантее, Бриатико, Нардо, Ферентино, Трое, Сперлонге, Атри, Кьети и Сульмоне[517]. Таким образом, когда в 1321 году король заметил, что «в Ортоне много угнетателей бедняков, которые, дерзко став хозяевами города, осмеливаются собирать налоги», он выступал не против муниципальных чиновников как таковых (местные избранные судьи и сборщики налогов были неотъемлемой частью королевской администрации), а против тех, кто не был уполномочен это делать. В целом, если не считать какого-либо отчуждения королевской власти или прав, специально дарованных королем (вроде власти Сансеверино над Салерно), Роберт, по-видимому, сохранял муниципальные права и свободы и считался их защитником, выступавшим против алчной местной знати.

Общий баланс зависимости короны от городов и землевладельческой знати остаётся предметом научных дискуссий. Некоторые историки приходят к выводу, что поддержка муниципалитетов со стороны короны «оставалась совершенно маргинальной на фоне необходимости поддерживать лояльность баронов с их военной силой»[518]. Другие же считают города были «в начале XIV века центральным элементом королевской власти» и её основной базой контроля над провинциями[519]. Выводы различаются в зависимости от рассматриваемого региона. Муниципалитеты, безусловно, играли более заметную роль в Абруцци, чем в Базиликате, и были более самостоятельными на побережьях, чем во внутренних районах. В целом, однако, противоположные мнения историков, по-видимому, связаны с тенденцией рассматривать этот вопрос как «или то, или другое». Как и в отношении крупных землевладельцев и мелкого дворянства, коренного и трансальпийского, старого и нового, так и в отношении феодалов и муниципалитетов, корона проводила политику поддержания равновесия между различными социальными группами, сохраняя роль арбитра в конфликтах и ища ​​источники доходов.

Королевская администрация: персонал и политика

Подбор лиц для управления центральными и провинциальными государственными учреждениями является ещё одним показателем отношений короны с различными группами подданных, и этот вопрос активно анализировался в других европейских государствах, поскольку он отражал характер королевского двора и взаимоотношения между «центром» и «периферией». У анжуйских королей, имевших обширную администрацию как в Провансе, так и в Неаполитанском королевстве, а также «командированных» чиновников во многих областях Северной Италии, административный персонал был весьма многочисленным, и его точный состав, особенно в провинциях, до сих пор полностью не исследован[520]. Однако даже разрозненные упоминания о таком персонале рисуют общую картину зависимости короны от различных слоёв населения для комплектования различных правительственных бюро и администрации в провинциях.

Карьера нескольких семей даёт представление о характере их участия в государственной службе. Сансеверино служили короне в качестве военачальников, как в борьбе с врагами Анжуйской династии, так и в качестве капитанов внутри королевства. Доверие Роберта к этой семье было продемонстрировано в начале его правления, когда он выбрал Томмазо ди Сансеверино, графа Марсико, в качестве одного из двух дворян, которым было поручено вызвать Бартоломео Сигинульфо в высшим суд королевства и участвовать в его заседаниях[521]. Не менее четырех членов семьи Сансеверино находились в свите герцога Карла Калабрийского, когда он в 1326 году стал сеньором Флоренции, в том же году пятый Сансеверино участвовал к экспедиции против Сицилии[522]. В 1327 и 1328 годах, когда возросла угроза вторжения Людвига Баварского, Сансеверино играли видную роль в усилиях короны по обеспечению безопасности границ королевства. Под началом юстициария провинции Терра-ди-Лаворо (некоего Джованни ди Диано) Томмазо ди Сансеверино служил генерал-капитаном района от Фонди, на северо-западном побережье королевства, до Соры во внутренних районах страны, в то время как Джордано Руффо, граф Монтальто, контролировал область от Соры на восток до Альбы[523]. В следующем году Джакомо ди Сансеверино, граф Кьяромонте, вместе с тем же Джордано Руффо, оборонял город Риети в Папском государстве, в то время как Гульельмо ди Сансеверино патрулировал южное побережье от Агриполи до Поликастро, находясь под общим командованием Гульельмо Сабрана, графа Ариано[524]. Очевидно, что военные силы Сансеверино были мобилизованы по всему королевству и за его пределами, для участия в совместных предприятиях с другими знатными дворянскими семьями и королевскими чиновниками. В более мирные 1330-е годы Сансеверино осуществляли надзор за различными провинциями. В 1331 году Джакомо, граф Кьяромонте, исполнял должность генерал-капитана в Терра-ди-Бари, где ему было поручено оберегать личные владения короля в регионе, а в 1334 году Гульельмо ди Сансеверино стал юстициарием провинции Калабрия[525].

Семья Сабран пользовалась не меньшим доверием. Именно Эрменгауд де Сабран сопровождал Томмазо ди Сансеверино, когда тот отправился вызывать на суд Бартоломео Сигинульфо; сын Эрменгауда, Эльзеар, служил наставником сына короля Роберта, а также королевским послом до своей смерти в 1323 году[526]. Представители этой семьи, владевшей двумя графствами в провинции Принципато-Ультра и часто служили военными капитанами в приграничных районах. В 1328 году Гульельмо де Сабран был генерал-капитаном в Абруццо, за исключением королевского города Л'Акуила, находившимся под непосредственным управлением короны. Позже в том же году, как упоминалось выше, он был назначен генерал-капитаном в Калабрию, где под его началом двое других дворян обороняли отдельные районы провинции[527].

Примечательно, что ни одна из вышеупомянутых должностей не находилась в родной провинции семьи. Тем не менее, знатные дворяне иногда сочетали власть в своих феодальных владениях с королевскими должностями в том же регионе. Военные силы семьи Руффо неоднократно использовались в их родной провинции Калабрия, хотя обычно они действовали совместно с другими капитанами или чиновниками недворянского происхождения. Гульельмо Руффо, граф Синополи, в 1323 году в сопровождении юстициария провинции Марино-Косса был отправлен в калабрийский замок Джераче на подавление предполагаемых мятежей; в 1328 году Руффо (граф Катандзаро) и Санджинето (граф Корильяно) были капитанами в Калабрии, а в 1329 году дворянское ополчение, собранное провинциальным юстициарием для защиты побережья Калабрии, было отдано под командование Руффо[528]. Короче говоря, делами в Калабрии почти всегда заправляли члены этой семьи, хотя иногда они покидали провинцию, выполняя другие королевские поручения. Например, Гульельмо Руффо, усмирявший мятежников в Джераче, в 1327–1328 годах состоял в свите сына короля Роберта, находившегося в Тоскане. В 1331 году Гульельмо был назначен юстициарием провинции Абруццо-Ультра на севере королевства, а в конце того же года стал генерал-капитаном города Риети находившегося за пределами королевства[529]. В должности юстициария Абруццо-Ультра его сменил Аденульфо д'Акино, получивший важный пост в находившейся под контролем его семьи провинции. Но значительная часть карьеры Аденульфо была связана с другими местами, так он был юстициарием в провинции Валь-ди-Крати/Терра-Джордана, состоял в свите герцога Карла, во время пребывания того в Тоскане, а также служил военным капитаном за пределами королевства[530]. Гульельмо де Сабран с 1328 по 1330 год был бальи Систерона, что способствовало укреплению влияния семьи в провансальском баронстве Ансуи, но он не занимал важных должностей вблизи своих южноитальянских графств Ариано и Апиче и был вынужден несколько раз служить в других провинциях, таких как Абруццо и Калабрия[531].

Должности провинциальных юстициариев и капитанов часто занимали и представители низшего дворянства, которых корона поощряла в их земельных приобретениях, тем самым уравновешивая влияние крупных землевладельческих семей. Среди наиболее известных представителей этой прослойки была семья Жака Бурсона, прибывшего в королевство в свите Карла I. Помимо военной службы за пределами королевства, Жак занимал должность шателлена Ночеры и Рокка-Пьемонте (оба в Принципато-Читра), Бриндизи в Терра-д'Отранто и Сатриано в Базиликате. Своё положение в Принципато-Читра Жак укрепил посредством брака, принёсшим ему треть сеньории Ночера, и хотя Карл II заставил его отказаться от самого замка Ночера (возвращенного в королевский домен), король предоставил ему компенсацию в виде ежегодной ренты в 80 унций и пожалования в качестве лена Рокка-Пьемонте и некоторые другие земли в регионе. В своей провинции Жак часто выполнял различные обязанности связанные с военной службой короне и в конце своей жизни был назначен юстициарием Терра-ди-Бари. Карьера сына Жака Рикардо была схожей, хотя и более престижной. В 1302 году он был одновременно юстициарием и капитаном в Принципато-Читра, где приобрёл некоторые земли. При Роберте в 1327–1328 годах он во второй раз служил там в качестве капитана. Однако, Рикардо часто исполнял обязанности юстициария и в других провинциях: в Терра-ди-Бари после 1302 года, в Терра-д'Отранто (1316) и в Валь-ди-Крати/Терра-Джордана (1332–1333). В 1335 году семейная синьория Сатриано, в Базиликате, была возведена королём в графство[532]. Это возвышение семьи во многом было обусловлено инициативой в организации выгодных браков и приобретении земель, но именно королевская милость сделала их графами. Поначалу королевская благосклонность ограничивалась помощью Бурсонам в укоренении в Принципато-Читра, где они получили лены, ренты и административно-военные должности, но впоследствии члены этой семьи всё чаще служили королевскими представителями в других провинциях королевства, и ближе к концу царствования Роберта были пожалованы землями в Базиликате.

Представители рыцарского сословия часто служили противовесом графской власти в провинциях, хотя и не всегда добивались таких земельных пожалований как Бурсоны. Марино Косса в 1323 году служил юстициарием Калабрии, а Джованни ди Диано в 1327 году был юстициарием Терра-ди-Лаворо. Рыцарь Джованни Барриле, известный литературоведам своей дружбой с Петраркой, в 1330-х годах сделал карьеру на службе в провинциях, последовательно занимая должности капитана в Калабрии, юстициария в Терра-ди-Бари, Калабрии и Принципато-Ультра, а в 1341–42 генерал-капитана и юстициария Терра-ди-Лаворо и графства Молизе[533]. Гаудио Романо ди Скалеа, родственник которого Адемарио был долгое время вице-адмиралом королевского флота, служил военным капитаном в Принципато-Читра и Калабрии, а в 1329 году одновременно капитаном и юстициарием в Калабрии[534]. Джакомо Кантельмо, отпрыск провансальской семьи прибывшей в королевство вместе Карлом I, был в 1295 году одновременно капитаном и юстициарием в Абруццо-Ультра, а при Роберте, переведён в центральную администрацию и в 1311 году занимал должность регента двора викария, в 1313–1314 годах он был master panettiere (снабженцем армии), а в следующем году, лейтенантом сенешаля Прованса[535]. Хотя сведения, безусловно, отрывочны, похоже, что должности военного капитана и провинциального юстициария чаще всего совмещались представителями мелкого дворянства, которые, таким образом, составляли противовес власти графов в провинциях. Безусловно многие из них, как, например, Риккардо Бурсон, поступали на государственную службу в расчёте на продвижение в феодальной иерархии. Так, Риккардо Гамбатеста в 1322 году получил лен в Капитанате в награду за «постоянство, верность и храбрость» во время своей службы в качестве военного капитана в Генуе тремя годами ранее, а Гаццо ди Динисиако, в 1328 году служивший капитаном на северной границе королевства, к 1332 году управлял недавно созданным графством Терлицци в Терра-ди-Бари[536].

Не менее видную роль в администрации Роберта играл городской патрициат Неаполя, служивший короне на самых разных должностях. Карьера Бартоломео Сигинульфо, до его падения в начале царствования Роберта, является ярким примером социального лифта, но и другие представители патрицианских семей Неаполя смогли сильно продвинуться на королевской службе. Караччоло, проживавшие в основном в квартале (seggi) Капуано, часто были администраторами Неаполитанского университета, находившегося под покровительством короны и тесно с ней сотрудничавшего. Ландульфо Караччоло, отчасти благодаря поддержке Роберта, в 1331 году стал архиепископом Амальфи[537]. Другие члены семьи служили королевскими викариями, маршалами и посланниками. Никколо Караччоло, королевский камергер, маршал, советник и фамилиар, в 1310 году был назначен викарием Роберта в Романье. Джованни Караччоло в 1329 году стал королевским викарием в Ананьи, городе находившемся в Папском государстве, а Риккардо Караччоло пятью годами позже был отправлен в составе посольства в Ломбардию[538].

Члены семьи Бранкаччо в середине 1320-х годов служили в свите сына Роберта, Карла Калабрийского, во время его правления во Флоренции. По возвращении с этого задания в конце 1327 года Марино Бранкаччо был назначен военным капитаном на побережье провинции Терра-ди-Лаворо[539]. По словам Джулианы Витале, многие члены этой семьи служили провинциальными юстициариями на протяжении всего XIV века, хотя неясно, было ли это частым явлением уже во время царствования Роберта[540]. Но несомненно, что при Роберте, Бранкаччо служили в центральной администрации, поскольку в 1334 году Бартоломео Бранкаччо, архиепископ Трани, был назначен вице-канцлером. Одним из признаков преданности семьи короне был выбор церкви Сан-Доменико, одной из усыпальниц Анжуйской династии, в качестве места расположения их семейной часовни. Именно здесь в 1341 году был похоронен Бартоломео, а надгробную речь произнёс один из придворных проповедников короля, Джованни Реджина[541].

Бранкаччо и Караччоло были представителями старого городского патрициата, давно укоренившегося в столице, но в период царствования первых анжуйских королей к ним присоединились многочисленные купеческие семьи с Амальфийского побережья (Спина, Альдемориско, Дентиче и другие), часто занимавшие фискальные должности в королевской администрации, где их богатство служило (как предполагалось) гарантией от коррупции. Как заметил один из исследователей неаполитанской аристократии, столичные кварталы (seggi) были «неисчерпаемым источником пополнения рядов королевской администрации»[542]. Наиболее известным представителем амальфийской торговой аристократии была семья Руфоло из Равелло, к 1269 году обосновавшаяся в престижном неаполитанском квартале Нидо. Руфоло стали одними из важнейших банкиров Карла I, сдавали свои корабли в аренду короне и занимали важные фискальные должности, такие как налоговый секретарь. Дальнейшая судьба Руфоло показывает, насколько зависимыми от королевской службы стали эти семьи мелкого дворянства. Обвинённые в 1283 году в хищении (возможно, это был предлог, чтобы захватить богатства семьи, поскольку корона, остро нуждалась в средствах для войны против Сицилии), Руфоло так и не восстановили своё некогда значительное положение. С конца XIII и до XV века они зарабатывали на жизнь, служа местными судьями или становясь священнослужителями, являя собой пример «обедневшей городской аристократии, делавшей карьеру на юридическом или церковном поприще»[543].

Юриспруденция сама по себе была средством продвижения в королевской администрации. В то время как поддержание баланса между высшей и низшей знатью, по-видимому, было основным критерием при отборе военных капитанов и компетентных провинциальных юстициариев, бюро центральной администрации требовали специализированных навыков. Высшие должности в судебной иерархии, такие как, регент Викариального суда и магистр-юстициарий, иногда предоставлялись и представителям высшей знати. Так, Эрменго де Сабран был назначен Карлом II магистром-юстициарием и сохранил эту должность в первые годы царствования Роберта, а в 1313 году эта должность перешла к Джентиле Орсино, бывшему военному капитану и родственнику графа Нолы[544]. Джакомо Кантельмо, происходивший из менее знатной семьи, в 1311 году был регентом Викариального суда, а с 1314 по 1326 год этот пост занимал Джованни де Хайя, происходивший из семьи крупных церковных сеньоров[545]. Однако основная часть должностей в судах и казначействе доставалась закончившим университеты юристам проходившим из более скромных слоев населения, поэтому в Провансе, как и в королевстве, юридическое образование, позволявшее поступить на государственную службу, было способом подняться по социальной лестнице[546] и в конечном итоге достичь высших постов в королевской администрации. К 1334 году главой высшего королевского суда был дипломированный юрист Джованни Ривестро. Такие влиятельные люди как Бартоломео да Капуа и Андреа д'Изерния, занимавшие высшие посты в администрации, были юристами весьма скромного происхождения, и подобные им люди занимали высокие должности магистров-суда, вице-сенешалей и сенешалей в Провансе[547]. В целом, не представляется противоречащим утверждение о том, что корона благоволила как к высшей знати, так и к более скромным слоям общества (городской купеческой аристократии и образованным людям скромного происхождения), и что смешение чиновников из разных социальных групп способствовало профессионализации государственного аппарата в целом[548].

Помимо обеспечения баланса социального состава своей администрации, корона контролировала и корректировала обязанности королевских чиновников, стремясь повысить их эффективность. В вопросах поддержания порядка сотрудничество военных капитанов и провинциальных юстициариев имело решающее значение, и их совместный надзор за вооружёнными силами, как мы видели, был характерной чертой королевских директив. Провинциальным юстициариям иногда предоставлялись чрезвычайные полномочия и право нанимать дополнительное количество солдат, как это было в Лучере в 1324 году, в Валь-ди-Крати в 1328 году, в Гаэте в 1329 году и в Абруццо-Читра в 1333 году[549]. Помимо увеличения штата сотрудников юстициариев, Роберт, чтобы повысить эффективность их деятельности, пересмотрел и их юрисдикцию. Например, поскольку бандиты, уклонялись от правосудия, перебегали из одной провинции в другую, Роберт разрешил юстициариям преследовать преступников на расстоянии до пятнадцати миль от границ подконтрольной им провинции[550]. Исследователи в целом признают «огромный размах полицейских мер», предпринятых для борьбы с разбоем, и значительные усилия короны по «восстановлению порядка в городах и на дорогах, с помощью новых законов, ставших грозным оружием»[551].

Судебная и полицейская системы королевства были реформированы с низу до верху. Как мы уже видели, Роберт унаследовал от своего предшественника два высших суда: Викариальный суд и суд генерального юстициария. Создание первого само по себе было реформой, направленной на более быстрое и эффективное вынесение решений по отдельным делам. Однако, неясно, что это были за дела, и, следовательно, как Викариальный суд соотносился со старым высшим судом. Ромуальдо Трифоне утверждает, что суд генерального юстициария обычно рассматривал уголовные дела, а Викариальный — гражданские; Маттео Камера отмечает, что Викариальному суду было запрещено вмешиваться в феодальные тяжбы, апелляции из нижестоящих судов или дела, касающиеся королевских чиновников, все из которых относились к суду генерального юстициария, «за исключением случаев вопиющего нарушения закона, препятствия правосудию или других подобных чрезвычайных дел»[552]. На практике, похоже, большинство случаев можно было легко отнести к категории вопиющее нарушение закона или препятствию правосудия, так что прерогативы Викариального и Высшего суда генерального юстициария стали в значительной степени пересекаться. Чтобы устранить возникшую путаницу и раздутость штата администрации, Роберт осуществил ещё одну реформу, упразднив в 1336 году суд генерального юстициария, посчитав, что Викариального суда будет вполне достаточно[553]. На местном уровне король усилил контроль центральной администрации над судьями, которые, хотя и избирались своими общинами, тем не менее являлись представителями короны, и в 1341 году постановил, что все местные судьи должны проходить проверку на компетентность и получать лицензию от королевского протонотария[554].

Хотя такие меры могли способствовать повышению эффективности работы полиции и судов, коррупция и алчность чиновников представляли собой сложную проблему как для самого короля, так и для его правительств. В плане коррупции, фискальные чиновники были наиболее печально известны, поскольку сложная система сбора налогов, включавшая пять различных типов должностных лиц, иногда с пересекающимися полномочиями и подчиняющихся разным начальникам (юстициарий, адмирал, сенешаль) в зависимости от типа собираемого налога, серьёзно затрудняла тщательный надзор за их деятельностью[555]. Известные своими вымогательствами уже во время царствования Карла I, эти фискальные чиновники продолжали вызывать жалобы подданных и во времена Роберта[556]. Но и другие чиновники, конечно же, не были застрахованы от искушения, как, например, в Барлетте, где местные мясники были вынуждены платить огромные «подарки» или взятки местным чиновникам, или в Бриндизи, где провинциальный юстициарий вымогал деньги у торговцев на местной ярмарке[557].

Когда жалобы на эти и подобные злоупотребления доходили до сведения высшего суда, то он, как показывают королевские акты, стремился рассматривать их в каждом конкретном случае. Так, юстициарий провинции Терра-д'Отранто, в 1317 году признанный виновным в недостойном поведении, был отстранен от занимаемой должности[558]. В 1334 году король принял меры для защиты шерстовалов в провинции Терра-ди-Лаворо, страдавших от поборов местного налогового секретаря[559]. Но корона также могла принять и превентивные меры, призванные гарантировать добросовестность королевских чиновников. Многочисленные эдикты излагали обязанности и надлежащие процедуры конкретных должностных лиц (судей низших судов, фискальных чиновников) и административной иерархии в целом, в то время как другие конкретно напоминали им об их обязанности предотвращать поножовщину и защищать вдов, сирот и духовенство[560]. Более конкретные преобразования, вероятно, стали результатом жалоб подданных. Так, в 1315 году, узнав, что исполнение годичной должности капитана предоставляет занимающим её людям широкие возможности для незаконного обогащения, король сократил срок этой службы до шести месяцев, в 1324 году он упразднил должность младшего викария в Провансе, а в 1327 или 1328 году обязал провинциальных чиновников оставаться на своих должностях до прибытия преемника[561]. Более того, чтобы гарантировать добросовестное исполнение этими чиновниками своих обязанностей, Роберт регулярно поручал заслуживающему доверия судье из Высшего суда проводить дознание их деятельность. Общие или частичные дознания за время царствования Роберта проводились пять раз: в 1321, 1324, 1328, 1334 и 1341 годах[562]. Возможно, обескураженный результатами этих дознаний, король в 1329 году издал два эдикта, устанавливавших «исключительные наказания» за преступления государственных чиновников. В то же время он пересмотрел саму систему подбора должностных лиц, запретив выпрашивание королевских должностей, заявив, что должность «должна достаться не тому, кто её просит, а тому, кто её не желает»[563]. В целом, почти половина эдиктов изданных в царствование Роберта, за исключением коммерческих вопросов, была посвящена надзору за деятельностью провинциальных чиновников или разъяснению юридических и административных процедур[564]. Такой надзор был единственным средством борьбы с вездесущей проблемой XIV и XV веков: злоупотреблением или манипулированием административной и судебной властью как со стороны чиновников, её осуществлявших, так и со стороны подданных, использовавших свои знания судебной системы, чтобы её обойти.

Публичные проповеди Роберта о справедливости

Действия государства в области законодательства, поддержания порядка, административной реформы и общих отношений с различными социальными группами, безусловно, имели решающее значение для репутации Роберта как правителя, но не менее значимыми были и попытки короля представить себя столпом справедливости посредством публичных выступлений. Часто выступая с речами на тему королевской справедливости (перед учёными-юристами, королевскими чиновниками, на судебных заседаниях и во время мирных переговорах) Роберт способствовал своему отождествлению с этой классической добродетелью правителя. Более того, он обращался к этой теме даже в казалось бы не связанных с этим случаях. В проповеди на заседании провинциального капитула ордена францисканцев в Неаполе, Роберт подчёркивал, что как король он могуществен, но предпочитает быть кротким. При этом приведённые им цитаты: «Я жил, как царь в кругу воинов, как утешитель плачущих» (Иов 29:25) и «Царствуя над многими народами... я хотел, не превозносясь гордостью управляя всегда кротко и тихо, сделать жизнь подданных безмятежною и восстановить желаемый для всех мир» (Эсфирь 3), иллюстрировали как величие и силу короля, так и его милосердие[565]. Хотя данное событие носило чисто религиозный характер, а все собравшиеся монахи были подданными Роберта, акцент короля на тех качествах, которые сделали бы его любимым своим народом, не кажется неуместным. Избрание нового Папы напомнило о природе его царствования и побудило Роберта, процитировавшего Аристотеля, заметить, что «справедливые правители стремятся к общественному благу и уделяют ему всё своё внимание. Ибо в том и состоит разница между справедливым правителем и тираном, ведь первый заботится об общественном благе, а второй — о своём собственном»[566]. В 1319 году при переносе останков Святого Людовика Анжуйского многие ожидали, что Роберт будет проповедовать о добродетелях своего брата или прославлять «священную кровь» своей династии, как это часто делали его придворные проповедники. Но вместо этого, король перед собранием прелатов и жителей Марселя долго и довольно абстрактно рассуждал на тему справедливого правосудия[567]. По-видимому Роберт использовал любую возможность, чтобы продемонстрировать своё пристрастие к справедливости и правосудию.

Более того, впоследствии он посвятил одиннадцать проповедей исключительно справедливости и связанным с ней добродетелям, а также их идеальному проявлению — миру. Три из них представляют собой общие рассуждения на эту тему и не имеют примечаний[568]. Четвёртая проповедь также не имеет примечания, но её содержание позволяет предположить, что она была произнесена перед собранием королевских чиновников по поводу административной реформы; пятая была произнесена «в поддержку приговора, который должен был быть вынесен», и, следовательно, по случаю судебного разбирательства[569]. Ещё шесть проповедей были произнесены с целью содействовать миру и соблюдению закона в неспокойных общинах королевства[570].

Примечательной особенностью многих из этих проповедей является углублённость в чистую теорию и применение специализированной философской терминологии. Чтобы объяснить, что справедливость занимает первостепенное место среди добродетелей, «поскольку она предвосхищает действие каждой добродетели, или, если проще, означает каждую добродетель», Роберт, цитируя Этику Аристотеля, пустился в довольно абстрактные и путанные рассуждения о составных элемента не справедливости как таковой, а о добродетели вообще[571].

Аналогичным образом, в другой его проповеди было сказано, что первым требованием для осуществления правосудию является «первичное судебное распоряжение», а объяснение этого распоряжения превратилось в рассуждение о различиях между действующими, материальными, формальными и конечными причинами[572]. Такие проповеди напоминают на поднятый Робертом вопрос о божественном и человеческом праве, который он представил на академической церемонии в Кастель-Нуово в Неаполе перед аудиторией учёных-юристов[573]. По сути, являясь повторением философии томизма, эта речь также подчёркивала виртуозный интеллект Роберта и его познания в философии, которые он, очевидно, считал необходимыми для своего авторитета как источника права и правосудия в своём королевстве.

Короче говоря, справедливый король непременно должен быть философом, а его рациональные способности, или «интеллектуальное и теоретическое понимание», были инструментами, необходимыми для определения и осуществления правосудия[574]. Он также, конечно же, должен быть добродетельным и если осуществление правосудия требовало «первичного судебного распоряжения» и «интеллектуального и теоретического понимания», то ещё одним условием было «совершенство добродетели, воплощенное в действии». По словам Роберта, добродетельный правитель должен был обладать милосердием и снисходительностью, а также стремлением к установлению истины, и смягчать свою власть кротостью[575]. Однако в конечном счёте его способность к суждениям исходила не от учёности или добродетели, а от Бога. Поэтому Роберт в своей проповеди особо подчеркнул: «Да исходит суд мой от лица Твоего». Далее король пояснил, что таким образом королевское правосудие исходит от самого Бога и привёл ещё одну цитату из Библии: «Цари царствуют, повелители устанавливают истину, судьи судят» (Притчи 8). Эта фраза, в свою очередь, была уместна и по отношению к Христу, поскольку: «Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну» (Иоанн 5:22). Подобные цитаты проводили параллели между Христом и земным царём, которым Бог дал право судить. Более того, и Христос, и царь ассоциировались с мудростью, ведь Христос, как уточнил Роберт, обладал несотворённой мудростью, в то время как земной царь является прообразом Соломона. «Молясь Богу, [Соломон] просил мудрости, но не абсолютной или теоретической, хотя и её он обрёл, но скорее практической мудрости, применимой и связанной с правосудием, отчего народ страшился его, видя, что в нём пребывает мудрость Божия, чтобы вершить суд»[576]. Именно эта мудрость Божия делала царя воплощением закона, но не писанного закона Моисея, Юстиниана или канонического права, а того высшего закона, сходного с непогрешимыми суждениями святых[577]. Таким образом, и сам король Роберт являлся в своём королевстве незаменимым источником правосудия. Правосудие могло осуществляться только в «результате его присутствия, поскольку он должен руководить судом своим суждением»; и наоборот, во время «его отсутствия, без сияния его правосудия суд может отклониться от правильного суждения»[578].

Если одной из главных тем проповедей Роберта было обладание королём сакральной мудростью, открывающей ему доступ к небесным истокам правосудия, то другой темой являлся долг короля вершить это правосудие на благо своего народа. Этот принцип очевиден даже в самых абстрактных его рассуждениях: добродетель должна быть не только системой устойчивых предрасположенностей, но и действенной, проявляемой в деяниях реальностью и включать в себя не только власть бытием, но и власть над действием[579]. Один из пяти способов осуществления справедливости, писал он, заключался в «доброй воле произнесенного слова из уст [короля], чтобы таким образом правосудие стало известным и проявилось во всей его полноте»[580]. Само слово rex произошло от regere или recte agere, то есть направлять или действовать справедливо[581]. Таким образом, как объяснил Роберт в своей проповеди по поводу вынесения судебного приговора, было бы правильно и необходимо, чтобы подданные обращались к нему с просьбами, «поскольку было бы почти бесполезно, если бы существовало [только] формальное, внешнее описание правосудия в Кодексе, [а] его внутреннее совершенство было бы сокрыто, и полезное суждение не проявилось бы при рассмотрении дела и в конечном итоге не повлияло на вынесенный приговор»[582]. Тесная связь между королевской властью, добродетелью и общественным благом сформулирована в одной из королевских проповедей о справедливости: где под первым пунктом значится «королевское превосходство во власти», под вторым — «осознанная склонность короля к необходимой добродетели и нравственности», а под третьим и последним — «общественное или всеобщее благо»[583].

В общем и целом, это был классический образ справедливого правителя, возможно, особенно акцентированный на его интеллекте и эрудиции, но в остальном говорящий о его божественном происхождении и вытекающим из этого общественным благом королевского правосудия. Некоторое представление о том, как этот идеал был воплощен в жизнь, можно почерпнуть из королевской проповеди В изобилии правды — величайшая сила, необычной для речей Роберта по степени конкретики. Её содержание убедительно свидетельствует о том, что она была произнесена перед аудиторией судебных чиновников во проведения некой процессуальной реформы. Роберт начал так: «Ввиду частоты злодеяний, дерзости злодеев и их неповиновения, очевидно, что наши деяния должно проявиться в двух отношениях, во-первых, в ускорении хода судебных дел и их полном исполнении, во-вторых, в наказании за излишества, преувеличения и нагромождение штрафов»[584]. И тут же напомнил, что он король происходящий от королей: «Королям [и] принцам принадлежит право принимать законы, отменять их при необходимости, дополнять, убавлять, толковать и объяснять их». Хотя «король стоит выше закона», он, тем не менее, когда это способствует общественному благу обязан его соблюдать: «он не связан законом, когда он несовершенен, и связан им, когда он хорош. Когда закон достаточен для управления [народом], король должен подчиняться ему добровольно; когда же он недостаточен, король никоим образом не должен ему подчиняется добровольно»[585]. Здесь Роберт, по примеру Иоанн Солсберийского (XII век) и Фридриха II (XIII век) и сославшись на Фому Аквинского, ещё раз очертил традиционный образ правителя, стоящего одновременно и над законом, и под законом[586].

Во второй части проповеди Роберт осветив «особую роль судей в менее важных делах», сформулировал, как должна исполняться воля короля. Признав, что правосудие часто осуществляется низшими должностными лицами, а не непосредственно «устами короля», он уточнил их отношение как с королевской властью, так и с подданными:

Короче говоря, законы должны были быть адаптированы к конкретным условиям, и на практике именно судьи низшего ранга, знакомые с этими условиями, могут решать, какая корректировка необходима. Это объясняет то, что в следующем параграфе Роберт говорит о возможности изменения закона «по воле человеческого разума» (вероятно, здесь имеется в виду осознанное решение судьи) или по воле «уполномоченных нами людей, считающих, что в сложившейся ситуации эти изменения необходимы»[588].

Эта проповедь отражает несколько особенностей, очевидных для политики Роберта. Во-первых, несмотря на превознесение божественного происхождения королевской власти и верховного статуса короля-законодателя, он признавал, что на практике король не мог лично вникать и контролировать все конкретные дела своего королевства. Поэтому он неизбежно был вынужден действовал через свою судебно-административную иерархию, делегируя не только право исполнения, но и право толкования и адаптации закона. Во-вторых, комментарии короля свидетельствуют о необходимости проявлять гибкость и реагировать на конкретные обстоятельства, сложившиеся в разное время и в разных частях его королевства. Переговоры с различными социальными группами и поддержание баланса между ними, что было очевидно в его отношениях с городами и знатью, требовали именно такой гибкости, и королевские чиновники служили одним из источников информации о ситуации на местах. В-третьих, повод для проповеди иллюстрирует заботу об административном надзоре и реформах, что проявилось в частых дознаниях и процессуальных изменениях, проводимых королём. Судьям настоятельно предписывалось быстрее выносить решения по делам, а также быть более снисходительными, избегая чрезмерного «накопления наказаний».

Миротворческие проповеди Роберта тесно связаны с его политикой в отношении муниципалитетов, которая, как мы уже видели, характеризовалась уважительным отношением короны к автономии городов и вмешательством в конфликты только в качестве арбитра. Король продемонстрировал этот подход в проповеди Люди развратные возмущают город, а мудрые утишают мятеж[589], отметив, что город, "где дела решаются сообща всеми членами общины является примером умеренности и достаточного совершенства". Тем не менее, разномыслие членов общины могло привести к разногласиям, и поэтому только мудрец способен эффективно и добродетельно уладить раздоры[590]. Возможно, Роберт имел в виду мудрецов проживавших в конфликтующей общине, побуждая их к лидерству. Однако, учитывая указанные достоинства этого мудреца, скорее всего, он имел в виду самого себя. Мудрость, которую король имел в виду, была мудростью «высшего созерцания или знания, которое приходит через прилежное размышление» и повторяя эту точку зрения, он заметил, что «мы можем определить мудрецов как тех, кто сведущ в теологии или священном писании; мудрец способен достойно размышлять о [теологии], особенно о высших сферах [т. е. метафизике]»[591]. C начала признав полезность городского самоуправления, а затем указав на его недостатки, Роберт в завершении, подчеркнул благотворность вмешательства, подобного ему самому, мудреца, способного уладить любые внутренние раздоры.

Другие проповеди о мире затрагивали схожие темы уважительных отношений и отеческой руководства. Например, в проповеди Велик мир у любящих закон Твой, и нет им преткновения Роберт утверждал: «Мы принимаем решения ради милосердия, которое укрепляет [добрую] волю, усиливая дружбу; мы применяя правила [закона] наставляясь истиной, которая исправляет разум и намерения»[592].

В целом, как сам процесс проповедования, так и содержание королевских проповедей подчёркивали главенствующую роль Роберта в обеспечении справедливого правосудия в его королевстве. Если образ справедливого королевского правления, который он пропагандировал, был утешительно традиционным, то его особенности отражали характерные тенденции его политики, а именно, гибкое реагирование на сложившуюся ситуацию в разных частях его королевства, опору на чиновников в реализации и адаптации политики, уважительное арбитражное разбирательство в самоуправляющихся городах, общую тенденцию к снисходительности вместо жёсткости. Общий упадок европейской экономики, практически постоянные внешние войны и нестабильные отношений между подданными, требовали от недавно обосновавшейся в Южной Италии династии бдительности и переговорного подхода к решению проблем. Роберт выражал это не только своей политикой, но и проповедями, убеждая подданных в пользе и преимуществах королевского правосудия. Эта идея, пожалуй, наиболее широко пропагандировалась через его монеты с девизом Honor regis indicium diligit (Честь короля оплот правосудия)[593].

Ограничения пропаганды

Учитывая упорные усилия короля по созданию образа справедливого правителя, удивительно, что публицисты и его сторонники уделили так мало внимания пропаганде правосудия Роберта. Протонотарий и логофет, Бартоломео да Капуа, в одной из своих проповедей сделал эту тему центральной, и с тем же акцентом на милосердии. В 1324 году в честь возвращения Роберта в королевство после пятилетнего проживания в Провансе, Бартоломео произнёс перед жителями Неаполя проповедь на тему: «Се, Царь ваш грядёт кроткий» (Матфей 21:5). Его толкование каждой части фразы подтверждало милосердие и справедливость Роберта. «Этот царь идёт к вам, чтобы править вами, поэтому о нём можно с полным основанием сказать то, что… сказано в Дополнениях к Эсфири 13:2: "Несмотря на то что я властвовал над множеством народов и подчинил себе весь мир, я не стремился злоупотреблять могуществом своей власти, а желал править подданными с кротостью и милосердием"». Обратившись затем к сути кротости или милосердия (mansuetudo), Бартоломео объяснил, что «милосердие есть достояние праведного, ибо оно умеет смягчать гнев; при этом оно не отменяет гнев, а сопровождает его, устраняя всё, что мешает свершиться правосудию». Чтобы ещё больше подчеркнуть это сочетание милосердия и правосудия, Бартоломео завершил свою проповедь вариацией её начальной темы: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се, Царь твой грядёт к тебе, праведный, спаситель кроткий» (Захария 9)[594].

Справедливость короля восхвалял и богослов-проповедник, доминиканец, Ремиджо де Джиролами, произнёсший несколько проповедей в честь Роберта во время его визита во Флоренцию осенью 1310 года[595]. Обращаясь к естественному страху республики перед королевской «тиранией», Ремиджо начал одну проповедь, замечанием, что «согласно Аристотелю, тиран — это вырожденец короля. Но наш монсеньор, не вырожденец, а законный и истинный король», обладающий всеми качествами справедливого правителя, а именно милосердием, беспристрастностью и заботой об общественном благе[596]. Истолковывая фразу из Библии: «Я помазал Царя Моего над Сионом, святою горою Моею» (Псалмы 2:6 ), Ремиджо снова подчеркнул милосердие и справедливость Роберта. По словам проповедника слово «гора» (mount) обозначало милосердие Роберта, поскольку оно происходит от «munio» — «защищаю», и такая защита осуществлялась посредством милосердия. Что касается слова «святой», которое Ремиджо связывал с чистотой, то Роберт был таковым благодаря своей очищающей справедливости, ибо сказано, что «царь, сидящий на престоле суда, разгоняет очами своими всё злое, как от себя самого, так и от своих подданных» (Притчи 20:8), а ещё сказано, что мы должны «служить Ему в святости и правде пред Ним, во все дни жизни нашей» (Лука 1:75)[597]. И хотя флорентийцы, которым Ремиджо проповедовал в 1310 году, не были подданными Анжуйской династии, они, безусловно, находились под её сильным влиянием. Таким образом, Ремиджо, считавший такое влияние благотворным, говорил о Роберте как о своём короле и подчеркивал те его качества, которые были наиболее важны для флорентийцев: справедливость, милосердие, забота об общественном благе. Однако анализ других проповедей Ремиджо показывает, что по его мнению эти добродетели были присущи всем анжуйским королям и принцам. Когда в 1315 году флорентийцы приняли Филиппа Тарентского своим военачальником, Ремиджо говорил, что этот принц стремится к справедливому правосудию и сохранению мира, а в честь старшего брата Роберта Карла Мартелла он произнёс проповедь Милость и истина встретятся, праведность и мир поцелуются (Псалмы 84:11)[598]. Но похвала Ремиджо справедливости короля была выражена общими формальными фразами, поскольку эта добродетель, несомненно, привлекательная для флорентийцев, для самого Роберта особенно характерной не была. По сравнению с частыми похвалами благочестию Роберта, его «священной крови», и тем более, как мы увидим, его мудрости, акцент его сторонников на справедливость на удивление скуден.

Обзор свидетельств других современников позволяет предположить, что справедливость ассоциировалась в такой же или даже большей степени с сыном и викарием Роберта, Карлом Калабрийским. Джованни Реджина, один из самых активных придворных проповедников короля Роберта, подчеркнул эту идентификацию, восхваляя Карла в 1328 году. «Должно быть всем известно, что сказано в Псалмах 10:8: "Господь праведен и любит справедливость", из чего можно заключить, что справедливый правитель любим Богом. Таким правителем, как широко известно, и был монсеньор [Карл], поскольку он любил справедливость и служил людям бескорыстно, как лично, так и через свой двор [т. е. Викариальный трибунал]. Вследствие чего он был благоговейно любим Богом и людьми этого города и всего королевства, как это видно по трауру по его смерти»[599]. Гробница герцога ещё больше подчёркивала ассоциацию Карла со справедливостью (Илл. 5). Передняя панель его саркофага, с изображением Карла в момент отправления правосудия, была настолько красноречива, что удостоилась упоминания в Истории Неаполя (начало XVII века), написанной Джованни Антонио Суммонте: «В память о справедливости [Карла] он был изваян сидящим в величественной позе, как это можно увидеть и сегодня, с чашей у его ног, из которой пьют ягненок и волк. Это символизировало то, как он поддерживал мир среди своих вассалов»[600]. Хроники XIV века ещё больше усилили эту ассоциацию. В Хронике Партенопеи (Cronaca di Partenope), авторство которой приписывается Бартоломео Бранкаччо, отмечалось, что Карл «был самым справедливым государем, когда-либо правившим в королевстве»[601]. Продолжение хроники, написанное в начале 1380-х годов, также не оставило эту тему в стороне. Посвятив одну главу тому, «как король Роберт назначил вышеупомянутого герцога Карла своим генеральным викарием и юстициарием», автор хроники продолжает: «Поскольку король Роберт знал истинную добродетель и честность своего прославленного первенца, герцога Карла, а также его истинную справедливость, которую высоко ценил, он назначил его генеральным викарием Сицилийского королевства, где тот вершил безграничное правосудие столь неординарно, что его отец был в восторге. И он вершил правосудие не только по отношению к разумным людям, но даже к животным». Затем хронист привёл историю, легшую впоследствии в основу народной легенды: Карл, увидев старую лошадь, брошенную хозяином после долгих лет верной службы, вершил правосудие над лошадью и вынес приговор её владельцу[602].

Хронист, известный как Римский Аноним, описал короля и его сына-викария так: «Король Роберт тратил деньги из казны очень скупо и, более того, он заменил личные [то есть телесные] наказания штрафами. У этого короля был сын, герцог Калабрии, очень рассудительный человек, однажды сказавший: "Король Карл, мой прадед, приобрёл и сохранил это королевство благодаря военной доблести, мой дед — благодаря щедрости, мой отец — благодаря мудрости. Поэтому я хочу сохранить его благодаря справедливости". Герцог усердно стремился служить высшей справедливости»[603]. Эта групповая характеристика ранних анжуйских королей, каждый из которых был отождествлён с одной добродетелью, стала своего рода топосом: Петрарка также цитировал её, как и описание Карла как «справедливого»[604]. Охарактеризовав короля и его сына, Римский Аноним привёл историю, иллюстрирующую преобладающие качества каждого из них. Один барон, осуждённый за убийство, был приговорён к смертной казни, но Роберт заменил приговор огромным штрафом в 15.000 унций. Однако, узнав об этом, Карл был возмущён и лично заковал барона в кандалы. Далее хронист говорит: «Когда Роберт услышал это, поняв желание сына, он против своей воли согласился утвердить первоначальный приговор». Короче говоря, алчность короля довела его до несправедливости, в отличие от строгой справедливости его сына. Но в конечном итоге, хотя король и уступил желанию сына, он всё же напомнил ему, «что когда правосудие слишком строго и не знает снисхождения, оно превращается в откровенную жестокость»[605].

В общем и целом, широкое восприятие справедливости Роберта было двойственным. Его правление было справедливым (наследник престола служили тому ярким примером) и всё же сам король не был таковым; он был скуп, и это сказывалось на его справедливости, но он был и милосерден и поэтому не заслуживал осуждения. Эта двойственность свидетельствует не о дурном правлении (mala signoria) Роберта — ведь Римский Аноним прямо указывал, что тот «поддерживал своё королевство в таком мире, что горожане не носили и не знали оружия», — а о недовольстве его методами правления. То, что Роберт был «скуп» (можно сказать, осторожен в финансовых вопросах), хорошо засвидетельствовано. Его североитальянские сторонники осуждали скупость короля, поскольку это лишало их военной поддержки, которую они ожидали от него как от лидера гвельфов[606]. Это демонстрировала и его внутренняя политика. Король заменил наказание за отказ военной службы с конфискации лена на штраф. В целом штрафы налагаемые судами королевства были гораздо более распространены, чем телесные наказания[607]. Сколько дохода приносили эти штрафы, совершенно неясно, но предпочтение, отдаваемое им Робертом, указывает на его внимание к финансовым потребностям короны, за которыми он весьма бдительно следил. Несмотря на падение цен с 1300-х по 1330-е годы, доходы короны регулярно превышали расходы примерно на 10.000 унций золота в год[608]. Таким образом, современники были не совсем неправы, говоря о богатстве, которое Роберт «накапливал» в своей королевской сокровищнице, находившейся в башне Кастель-дель-Ово. Также весьма вероятно (хотя точных данных нет), что Роберт, как утверждается в Хронике Партенопеи, значительно повысил налоги[609]. Взимание платы вместо военной службы, наложение штрафов вместо альтернативных наказаний и увеличение налогов были далеко не редкостью для той эпохи, но всё это не было теми мерами, которые могли бы заслужить особую похвалу.

То, что Роберт делегировал значительную часть государственного надзора чиновникам, даже самого высокого уровня, также может отчасти объяснить ослабление ассоциации его царствования со справедливым правлением. Историки давно признали ключевую роль Бартоломео да Капуа в делах королевства, поскольку, будучи высшим должностным лицом, он курировал практически всю деятельность правительства и лично руководил и консультировал других чиновников, выступая с проповедями, призывавшими их к честности и преданности своему делу и создававшими «образцовый образ чиновника, чей долг — защищать справедливость»[610]. Будучи правоведом и глоссатором Мельфийских конституций, Бартоломео был самым влиятельным толкователем законов королевства и, как известно, инициировал большинство законодательных актов государства. В целом, до своей смерти в 1328 году он «представлял собой центр всей законодательной деятельности анжуйских королей и направлял их политические действия»[611].

Менее заметную, но, безусловно, весьма значительную роль сыграл Карл Калабрийский. Будучи генеральным викарием королевства, он возглавлял Викариальный суд и, следовательно, был вторым полюсом правосудия в стране. Во время долгого отсутствия отца в королевстве с 1318 по 1324 год, Карл был главным постоянным символом государства и начал издавать законы от своего имени; более того, даже после возвращения Роберта в королевство эдикты продолжали приписывать ему[612]. Похоже, что методы правления Карла, равно как и его должностные обязанности как викария, производили впечатление на подданных: согласно Хронике Партенопеи, он установил перед королевским замком колокол, «в который мог звонить любой, и по звону колокола он давал аудиенцию и вершил правосудие явившемуся»[613]. Но в возложении значительных обязанностей на наследника престола, как и в использовании талантливых чиновников, не было ничего необычного. Роберту посчастливилось унаследовать хорошо развитую административную систему и здравый смысл, позволявший ей эффективно управлять. Но, как и в случае с его финансовой бережливостью, этот подход расходился с традиционным образом харизматичного монарха, такого как например, Людовик IX Святой, восседавшего под дубом и принимавшего всех просителей, или герцог Карл, установившего колокол, в который мог позвонить даже самый скромный подданный, и «лично вершившего правосудие всем». Оглядываясь назад, мы можем считать бережливость Роберта и его бюрократический подход к управлению уместным и эффективным ответом на требования той эпохи, но это весьма редко радовало его современников.

Подобное недоумение по поводу того, что представляет собой надлежащее и эффективное управление, может лежать в основе и неоднозначных мнений историков. Для одних, как мы видели, основой могущества Анжуйской династии были города, для других — феодальная знать. Экономическая политика Роберта была одновременно охарактеризована как единственный стимул для коммерческой деятельности и как удушающая хватка, «парализовавшая» её развитие[614]. Общие суждения о внутреннем управлении Роберта также противоречивы. Эмиль Леонар считал, что «добрая воля [королевских] заявлений и их искренность подтверждаются обилием и точностью эдиктов короля Роберта»[615]. Для Ромоло Каггезе, напротив, «действия короны были слабыми, неопределенными и несправедливыми… Государство не справлялось с поставленными перед ним задачами, и являлось сборищем некомпетентных или коррумпированных чиновников, выражением отсталости страны, как в моральном так и в конституционном плане»[616]. Безапелляционный характер таких суждений, возможно, отражает поиск причин упадка некогда образцового королевства. В этой связи стоит отметить преемственность, связывающую ранних анжуйских королей со Штауфенами и последующим правлением Арагонской династии. Кодекс законов Фридриха II, административный аппарат, введение практически ежегодных прямых налогов и активное вмешательство в экономику королевства были продолжены предшественниками Роберта и им самим, профессионализация же королевских чиновников, считающаяся главным «модерновым» нововведением арагонских королей XV века, ко времени Роберта уже шла полным ходом, а сама административная иерархия с тех пор мало изменилась[617]. Классические проблемы времён Анжуйской династии, не были искоренены и при династии Арагонской, а именно, отсутствие отечественного производства, коррупция государственных чиновников, властолюбивая аристократия и широко распространённый разбой — всё это не смог преодолеть даже правитель, которому приписывают создание "модернового" государства[618]. Но это не было проблемой только для владений Анжуйской династии. Как заметил Жорж Ивер, «в XIV веке Франция, Англия и Германия не имели ни лучшей административной системы, ни более сбалансированной финансовой, ни более надежной безопасности для подданных»[619].

Если принять во внимание характерную слабость государств XIV века и острые финансовые и социальные проблемы «эпохи невзгод», то портрет, нарисованный Эмилем Леонаром, демонстрирующий, по сути, скрупулезное и эффективное правление Роберта, представляется более уместным, чем мрачная характеристика Ромоло Каггезе, обусловленная стереотипами о «отсталости» Юга. Однако анализ, проведенный в понятиях «доброго» и «дурного» правления, в любом случае, лишь отчасти помогает нам понять особенности управления в эту эпоху. Внутреннее правление Роберта имело свой характерный стиль, связанный с финансовыми проблемами и социальной нестабильностью того времени, а также с имеющимися в его распоряжении государственными ресурсами. В целом этот стиль можно охарактеризовать как склонность к переговорам и соблюдению баланса между социальными группами. Допуская и уважая автономию городов, Роберт стремился стать благосклонным арбитром в их внутренних конфликтах. Отдавая предпочтение аристократии, предоставляя ей возможность более не обременительной службы и дополнительные полномочия, связанные с королевской должностью, он также пристально следил за её поведением и уравновешивал интересы мелких и крупных землевладельцев. Назначение на должности в королевской администрации было одним из ключевых инструментов соблюдения баланса между различными социальными группами и способствовало той зависимости от государственной службы, которая делала корону центром амбиций подданных. Благодаря надзору и реформам, которые были настолько скрупулёзны, насколько это было возможно, администрация стала гибкой к меняющимся обстоятельствам и отзывчивой к нуждам и жалобам подданных, так что даже высокие финансовые поборы и постоянные войны не вызывали серьёзных протестов. И если опора короля на чиновников в разработке, адаптации и исполнении королевских эдиктов не способствовала его репутации справедливого правителя, то частые проповеди о справедливости, милосердии и мире смягчали мнение подданных о его «директивном» стиле правления и сами по себе свидетельствовали о том качестве убеждения и ведения переговоров, которое в целом характеризовало его царствование.

Однако царствование преемницы Роберта, Иоанны I, проиллюстрировало хрупкость достигнутого королём баланса и то, насколько он зависел от искусного управления в меняющейся ситуации. Благодаря ослаблению королевского контроля над феодалами, дворянство сумело расширить свои владения, избегать военной службы и присваивать себе привилегии и полномочия, ранее принадлежавшие короне. С упадком уважения к самоуправлению и решению фракционных вопросов городов, они стали всё более сомневаться в действенности королевской власти и погрязли во внутренних распрях[620]. Политические ошибки самой короны способствовали центробежным тенденциям как среди городов, так и среди знати: убийство супруга королевы и очевидная слабость и разногласия в высших эшелонах власти стали катализатором не только разрушительного вторжения короля Венгрии и распрей внутри королевской семьи, но и борьбы между подданными, которые использовали поддержку того или иного претендента как предлог для ведения своих внутренних распрей[621]. Как заметил Джованни Витоло, слабость королевской власти при Иоанне I была не результатом несовершенного управления, поскольку анжуйские короли уже доказали, что «способны контролировать как стремление городов к независимости, так сепаратизм феодальной аристократии», а скорее следствием отсутствия чёткого направления в политике короны, которая была больше не в состоянии поддерживать тщательное управление силами, имеющими решающее значение в нестабильной эпохе[622].