Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке

Стремление Роберта олицетворять идеальную королевскую власть охватывало целый ряд качеств: он был щедрым меценатом, справедливым к своим подданным, благоразумным в политике и благочестивым по отношению к Богу. Однако красной нитью через все сферы его деятельности проходил особый интерес к интеллектуальным вопросам. Это был характерный «стиль» правления Роберта, ставший королевским качеством, с которым его чаще всего ассоциировали. Это интеллектуальное качество предполагало обширные познания в семи свободных искусствах, медицине, философии и юриспруденции, но обычно оно определялось как мудрость со всеми присущими этому термину сакральными коннотациями. Для Роберта и его сторонников это было нечто большее, чем просто характерная особенность его внутреннего управления. Это было источником всех его других добродетелей, самой сутью идеальной королевской власти. Изображая Роберта мудрецом, публицисты опирались на давнюю европейскую традицию восхваления королевской мудрости. Однако значение, которое они придавали мудрости, и акцент, который они на ней делали, были свойственны их эпохе. Если мудрость и подытоживала правление Роберта, то она также отражала особый момент в европейских представлениях о добром правлении. Хотя общие социальные тенденции — рост грамотности населения и бюрократизация управленческого аппарата — указывали на интеллектуальный стиль правления Роберта, тем не менее, это встречало сопротивление современников, желавших, чтобы король воплощал в себе более традиционные добродетели государя. Но к моменту его смерти, как мы увидим ниже, общественное мнение всё же склонилось на его сторону. Таким образом, конкретные обстоятельства его царствования и конкретные лица, составлявшие его двор, представляются своего рода лабораторией, в которой испытывался новый стиль правления.

Роберт Мудрый: практика публичных проповедей

Как показывают примеры, рассмотренные в предыдущих главах, глубокий интерес Роберта к знаниям влиял на все аспекты его правления. Он был главным инициатором создания и пополнения королевской библиотеки, отправляя чиновников на поиски манускриптов и поручая переписчикам копирование отдельных текстов, что по-видимому, было одним из его любимых занятий. Его щедрое покровительство учёным людям, ко второму десятилетию его царствования, стало известно даже в Англии, и в свободное от государственных дел время он проводил в обществе таких людей. Эрудированность была неотъемлемой частью его репутации мудреца, признанной современниками. Вспомним пример Паолино да Венето, чьей карьере поспособствовал Роберт и с которым он, как известно, вёл долгие беседы, обсуждая написанную этим монахом всемирную историю. По словам одного переписчика текстов, король мог «рассказывать всем послам о состоянии их стран и регионов так, словно сам там побывал, и потому они справедливо изумлялись его мудрости»[767].

Труды Роберта, как и его проповеди, демонстрировали интерес и мастерство короля в различных областях знаний. Его богословские и литургические работы, включая литургию для перенесения останков Людовика Анжуйского, исследование об апостольской бедности и трактат о Блаженном Созерцании, безусловно, подтверждали репутацию короля как благочестивого человека и красноречиво демонстрировали его эрудицию. Например, трактат О евангелической бедности Роберт посвятил вопросу об абсолютной апостольской бедности, ожесточённые дебаты по которому привели к тяжёлым последствиям для францисканцев. В своём трактате, прежде чем обратиться к вопросу о апостольской бедности, Роберт поразмышлял о теме бедности затронутой языческими писателями-классиками и о чисто философских или моральных добродетелях аскетизма в античном мире, таким образом, продемонстрировав знание произведений Сенеки, Диогена и Валерия Максима[768]. Такая эрудиция делала Роберта исключительно компетентным судьёй, о чём король упомянул и в своём в трактате: «Судья, хорошо образованный во всём, согласно Метафизики Аристотеля, есть истинно и по-настоящему мудрый человек, ибо он точно понимает суть людских деяний и причины их побудившие». В этом отрывке Роберт, по-видимому, восхвалял способность Папы к мудрому суждению, но его ссылка на Аристотеля и утверждение, что хороший судья понимает «суть людских деяний», демонстрируют знание королём классической философии. Далее Роберт привёл цитату из Библии: «И услышал весь Израиль суд, который совершил царь, и стали бояться царя, потому что увидели, что мудрость Божия в нём, чтобы творить суд» (1 Царств 3:28). Как заметила Дарлин Прайдс по поводу этой цитаты: «Роберт признаёт роль Папы как мудрого судьи, но делает это, приводя пример мудрого царя-судьи, с которым так часто сравнивали самого короля»[769]. Другой теологический трактат Роберта, о Блаженном Созерцании, служит второй иллюстрацией его эрудированности. Как мы видели в Главе 3, этот вопрос превратился в своего рода интеллектуальный поединок между Робертом и Иоанном XXII и послужил королю дипломатическим оружием в достижении вполне конкретной цели. Когда Роберт в 1335 году отправил копию трактата новому Папе Бенедикту XII, он обратил особое внимание на эрудицию понтифика, подкрепив это цитатой из Аристотеля о том, что обширные знания делают человека хорошим судьёй и изречением из Библии: «Послушает мудрый — и умножит познания» (Притчи 1:5)[770].

Учитывая широту познаний Роберта, неудивительно, что он, помимо этих теологических и религиозных трактатов, является автором и других произведений. Он составил флорилегий (сборник) философских изречений, возможно, послуживший ему справочным пособием при написании трактатов, и, вероятно, написал труд о морально-нравственных добродетелях[771]. Более известным произведением Роберта стало исследование о божественном и человеческом законе зачитанное перед аудиторией в королевском замке в Неаполе[772]. Хотя в примечаниях к этому труду указано, что, следуя академической традиции, король разрешил этот вопрос в результате дискуссии, на самом деле Роберт был единственным участником этой дискуссии. Короче говоря, это была церемониальная демонстрация эрудиции Роберта в юриспруденции, позволившая ему представ в роли университетского преподавателя, прокомментировать соотношение королевской власти и правосудия и, попутно, продемонстрировать своё знакомство с трудами Фомы Аквинского, на которых в основном основывались его выкладки[773].

Авторитет Роберта как выдающегося правителя сформировался не только благодаря этой дискуссии, но и его тесной связи с Неаполитанским университетом[774]. С момента своего основания при Фридрихе II университет служил учебным полигоном для королевских чиновников, и Роберт следуя традиции своих предшественников и королей из династии Штауфенов, чтобы обеспечить первенство Неаполя, подавлял большинство других студиумов королевства[775]. Неаполитанский университет отличался от европейских университетов того времени тем, что его возглавлял сам король, плативший зарплату профессорам из королевской казны и лично санкционировавший присуждение учёных степеней[776]. Его полномочия были таковы, что он мог без обычного экзамена присудить учёную степень по своему желанию, как это сделал Роберт для своего врача Джакомо ди Фалько в 1321 году[777]. Он также мог получить разрешение на присуждение степени, обычно университетом не присуждаемой. В Неаполитанском университете преподавали семь свободных искусствам, медицину и право, но, как правило, не теологию, изучавшуюся в религиозных студиумах столицы. Но в 1332 году для францисканца Андреа да Перуджа заслужившего благосклонность Роберта и Папы Иоанна XXII было сделано исключение и он получил право сдать экзамен на степень магистра теологии на факультете Неаполитанского университета, «несмотря на то», как отметил Папа, «что в университете обычно в этой области степень магистров не присуждают»[778]. Король также был единственным кто мог выдавать лицензии на преподавание в королевстве медицины или юриспруденции[779].

Эрудиция пронизывала все сферы деятельности Роберта. Она определяла его покровительство учёным; благочестие, проявляемое в написании религиозных трудов; дипломатию, поскольку он со знанием дела беседовал с иностранными послами и Папой; и правосудие, основанное на его понимании юриспруденции. Но самым известным и необычным проявлением его эрудиции стали проповеди. Такая практика вовсе не была беспрецедентной, поскольку некоторые другие европейские правители время от времени произносили проповеди, возможно, включая почитаемого двоюродного деда Роберта, Людовика IX Святого[780]. Во многом благодаря деятельности нищенствующих монашеских орденов, к концу XIII века, проповедь стала для европейцев наиболее распространённой формой публичного ораторского искусства — привычной и авторитетной, пропитанной сакральной аурой, которую Роберт, без сомнения, считал соответствующей своему королевскому статусу[781]. И король использовал проповеди в такой степени, в какой это не делал ни один другой европейский правитель до или после него, сделав их своим главным средством донесения своего образа, во всех его аспектах, до самой разной аудитории.

Эти проповеди были демонстрацией благочестия Роберта даже в большей степени, чем написанные им литургические службы или богословские трактаты. Более половины из двухсот шестидесяти шести проповедей были произнесены по воскресеньям и праздникам, без какой-либо видимой цели, кроме литургического служения. В особых случаях — в дни памяти святых почитаемых Анжуйской династией, выбора нового Папы, приёма приезжего прелата — проповеди Роберта могли выполнять также пропагандистские или дипломатические функции, но всё же имели преимущественно религиозный контекст. И Роберт сделал эту благочестивую, клерикальную роль проповеди публичной, по крайней мере, в подвластных ему крупных городах. Нам известно, что он совершил множество визитов в церкви и монастыри Неаполя и во многих из них произнёс проповеди; в Авиньоне он несколько раз проповедовал перед Папой и на публичных торжествах, например, в честь канонизации Фомы Аквинского. И это и было не только благочестием, но, безусловно, и проявлением эрудиции. Например, в длинной проповеди, произнесенной в честь праздника Петра Мученика, добродетели святого стали лишь отправной точкой, оттолкнувшись от которой Роберт пустился в рассуждения о медицине и свойствах чисел, цитировал Авиценну и Абу Хамида аль-Газали, а также приводил цитаты из Свода гражданского права Юстиниана[782].

Роберт произнёс ещё ряд проповедей на университетских мероприятиях, что ещё больше укрепило его связь с этим учебным заведением. Шесть раз он проповедовал на публичных церемониях (conventus), посвящения нового магистра[783]. Так в конце 1332 года король произнёс проповедь в королевском дворце Кастель-Нуово на церемонии посвящения Андреа да Перуджа в магистры теологии[784]. Вероятно, в том же году Роберт проповедовал при присвоении Джованни Ривестро степени магистра гражданского права, поскольку в 1332 году Джованни уже числится среди профессоров университета как магистр[785]. Роберт также проповедовал на подобных церемониях посвящения Роберто да Капуа, графа Альтавилла и внука королевского протонотария Бартоломео, и королевского советника Бартоломео да Салерно, оба из которых стали магистрами канонического права[786]. Также известны трое других учёных, которых Роберт почтил проповедью, поэтому можно предположить, что король не упускал возможность проповедовать и в других подобных случаях[787]. Проповедь в честь Джованни Ривестро имеет примечание «при окончании обучения», что указывает на возможность её повторного использования при других церемониях; примечание к другой проповеди гласит «при присвоения докторской степени», хотя её тема предполагает, что она была произнесена в честь присвоения степени доктора права[788]. Известно, что король также произносил проповеди перед собраниями учёных, как он это сделал в знаменитой медицинской школе Салерно[789].

Эти проповеди произнесённые в университете и других учебных заведениях подчёркивали познания новопосвященного магистра и высокую честь оказанную ему монархом, а их новизна заключалась в том, что их произносил сам король, как глава университета принадлежавший к сообществу учёных. Когда Роберт в проповеди в честь некоего «мастера Лоренцо», сказал, что человека ценят по его познаниям, это замечание относилось как к говорящему, так и к предмету его проповеди[791]. В честь посвящения Бартоломео да Салерно в степень магистра канонического права Роберт выбрал темой для проповеди изречение: «Если будешь искать мудрость, как сокровище, то уразумеешь страх Господень и найдёшь познание о Боге» (Притчи 2:4)[792]. Такой мудрец, как заметил король в своей проповеди в честь юриста Пьетро Криспано, будет подобен Христу учившему в храме или Давиду «мудрейшему из трёх вещавших с кафедры». Сравнивая мудрого учёного с мудрым царём Давидом, Роберт здесь явно намекал на себя как главу университета[790]. Как мы увидим далее, другие проповедники тоже не стеснялись сравнивать Роберта с царём Давидом.

Казалось бы, что университет и церкви королевства, как центры науки и духовности были наиболее подходящим местом для проповедей Роберта. Но, как мы видели в предыдущих главах, Роберт произносил проповеди и по политическим случаям. Он часто проповедовал иностранным сановникам, когда путешествовал по их городам, как он делал это в Генуе, перед папским двором и когда принимал иностранных послов в Неаполе. Такие проповеди служили ритуальным началом дипломатических переговоров, утверждая авторитет короля и задавая тон последующим дискуссиям. Но Роберт так же часто проповедовал и могущественным сеньорам своего королевства, чья лояльность имела решающее значение для королевской власти. В 1330 году он произнёс проповедь в честь Берардо д'Акино, при возведении его в графы Лорето и по крайней мере восьмерых других дворян удостоенных графского титула[791]. Король проповедовал также в честь назначения дворян на высокие правительственные должности[792]. Таким образом, землевладельческая аристократия королевства, как и его интеллектуальная элита, удостаивалась внимания и лести короля, подчеркивавшего единство этих двух групп с их монархом. Но если в университетской аудитории Роберт представал как учёный среди учёных, то перед дворянами он подчеркивал важность и достоинство присваиваемой должности, которая, хоть и в меньшей степени, позволяла подданному осуществлять власть в королевстве наравне со своим сюзереном. «Так будет почтен тот, кого царь пожелает почтить», — этими словами из Книги Эсфири начиналась проповедь в честь Николя де Жуанвиля, настолько понравившимися Роберту, что он снова использовал их в качестве темы для общей проповеди о назначении на иные должности[793]. При возведении Руджеро ди Сансеверино в графа Милета, цитата выбранная Робертом из Библии подчёркивала подражание графа своему сюзерену: «Осмотрите и следуйте образцу, показанному вам на горе»[794].

Король проповедовал и более широкой публике. Ряд проповедей был связан с войной и содержал призывы к дворянам и прелатам взяться за оружие, просьбы к городам королевства о предоставлении субсидий для оплаты войск или поздравления с одержанной победой, такой ​​как победа на Липарских островах в 1339 году[795]. Назначение в 1330 году внучки Роберта, Иоанны, наследницей престола и её помолвка с Андрашем Венгерским, три года спустя, вдохновили короля на полдюжины проповедей, поскольку успех этих начинаний зависел от поддержки подданных[796]. Наконец, как отмечалось в Главе 4, Роберт произнёс ряд проповедей, чтобы поддержать военные действия или отпраздновать их окончание, и, по крайней мере, один раз — по судебному делу. Трудно определить, насколько широкой была аудитория Роберта, но, по крайней мере, в некоторых случаях он обращался к представителям различных общин королевства, приезжавшим в столицу и, по-видимому, доводившим его послание до сограждан[797].

Хотя темы проповедей Роберта различались в зависимости от повода и аудитории, все они демонстрировали его эрудицию и мудрость, и король не упускал случая указать, как эти его качества приносят пользу народу. В проповеди на Вербное воскресенье Роберт говорил об идеальных качествах проповедника, но выбранная им из Библии тема, откровенно говорила о связи между проповедью и королевской властью. Истолковывая цитату «Се, Царь ваш грядёт кроткий» (Матфей 21:5), Роберт пояснил:

Таким образом, идеальный проповедник — этот «король» совершенный в своей учености, способный наставлять свой народ и заботиться о нём.

Сторонники Роберта неоднократно подчёркивали, что проповедь короля позволяла ему хорошо управлять своим народом. Когда, после долгого пребывания в Провансе, Роберт вернулся в Неаполь в 1324 году, Бартоломео да Капуа посвятил этому событию проповедь, темой для которой послужила та же цитата: «Се, Царь ваш грядёт кроткий». Перечисляя, каким образом возвращение государя принесло пользу его подданным, Бартоломео отметил, что «он пришёл вас утешить, поскольку его присутствие и мудрость являются утешением для всех верующих. Он пришёл к вам, чтобы вести и наставлять вас, как сказано в Псалмах: "Направь меня, Господи, на путь Твой, и буду ходить в истине Твоей"»[799]. Здесь Бартоломео представил «красноречие» Роберта как конкретное проявление его мудрости и средство, с помощью которого он должным образом направляет свой народ. Проповедник-доминиканец Федерико Франкони также обращал внимание на мудрость Роберта «в ответах, вопросах и проповедях», то есть в его ораторском искусстве, и сравнивал его с Екклезиастом, которого традиционно отождествляют с Соломоном: «И будучи весьма мудр, Екклезиаст учил народ, и рассказывая о делах своих, придумывал и излагал многие притчи, и объяснения, и писал проповеди полные истины (Екклезиаст 12:9–10)»[800]. Ремиджо де Джиролами, произносивший в честь короля проповедь во Флоренции, довольно подробно прокомментировал необычную привычку Роберта к проповедованию:

Ремиджо был более скептичен в отношении уместности проповедей Роберта, несомненно, потому, что, как мы увидим, его флорентийская аудитория могла быть весьма враждебно настроена к «проповедующему королю». Однако, несмотря на скепсис, он смог также эффективно представить свой собственный контробраз Роберта, как законного «короля-священника», чья светская ученость только обогащает учение о божественных истинах.

Учитывая многочисленные способы, которыми Роберт проявлял свою эрудицию, неудивительно, что мудрость была качеством, с которым его публицисты и сторонники чаще всего короля ассоциировали. Это проявилось уже в 1309 году, когда Бартоломео да Капуа объявил жителям Неаполя о недавно состоявшейся коронации Роберта. Подчеркнув сначала законность наследования Робертом престола, в силу его происхождения, наследственного права и папского указа, Бартоломео обратился к врожденным добродетелям короля. Как самое раннее из сохранившихся описаний самого Роберта, этот отрывок стоит процитировать полностью:

Представляя нового короля, пока ещё малоизвестного, своим подданным, Бартоломео, видимо, надеялся повлиять на то как они его примут. Поэтому, он стремился наделить Роберта полным набором добродетелей ожидаемых от доброго правителя. Примечательно, однако, что первые два «главных» качества Роберта были интеллектуальными добродетелями: sapientia, определяемая как знание божественного, и scientia, отождествляемая со светскими науками, такими как философия и логика. Таким образом, как заметил Бартоломео в заключении, слова из Песни Песней 3:11 («Пойдите и посмотрите на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать») вполне применимы к Роберту: «Король Сицилии, может быть сравнён с царём Соломоном по причине его мудрости»[803]. Проповедник Федерико Франкони в своей траурной проповеди по королю, основанной на цитате «Се, Царь ваш грядёт...», начав с перечисления добродетелей Роберта в порядке убывания, вновь отметил его мудрость и познания. Далее он вопросил: «Кто не восхитился бы его мудростью, будь то в естественной философии, морали, медицине, юриспруденции, грамматике или логике?» И тут же дал ответ: «Я полагаю, что в наше время мир не знает человека, столь мудрого во многих областях. Тщательное обучение сделало его сведущим во всех свободных искусствах и теологии. Поэтому о нём можно сказать словами из Евангелия от Матфея 12:42: "и вот, здесь больше Соломона"»[804]. В завершении своей проповеди Федерико вновь перечислил добродетели короля, но теперь уже в обратном порядке, так что мудрость оказалась и на первом, и на последнем месте.

Объясняя слово «царь», он отметил, что оно должно пониматься как пастырь любящий своих подданных и как лев обладающий военной доблестью:

Другие придворные и клиенты поддерживали эти сравнения. Учёный-медик Маттео Сильватико писал, что Роберт «затмевает всех государей мира своими познаниями в медицине», а его флорентийский коллега Дино дель Гарбо, посвятивший свои комментарии к Авиценне королю, заметил, что «поскольку среди всех людей светлейший государь Роберт максимально олицетворяет божественное и человеческое, поэтому его следует считать самым уважаемым среди всех людей по своим человеческим качествам»[806]. Провансальский монах Франциск де Мейронн, посвящая свои комментарии к Псевдо-Дионисию Роберту, писал, что «любовь к мудрости столь возвышенно привлекают его ум, что его по праву можно назвать не только прославленным государем, но и истинным философом»[807]. Провансальский учёный Калоним бен Калоним, которому Роберт заказал множество работ в конце 1320-х годов, называл Роберта вторым Соломоном[808]. Так же считала и королева Санча написавшая Генеральному капитулу ордена францисканцев, созванному в Ассизи в 1334 году, что Роберт «обладал большей мудростью и познаниями, чем любой другой правитель со времён Соломона»[809].

В свете подобных высказываний восторженные восхваления мудрого правления доминиканским монахом Гульельмо да Сарцано кажутся едва завуалированным портретом его собственного господина, Роберта. «Воистину, если земля, где царствует благородный правитель, называется благословенной, то какая земля может быть названа благословенной более справедливо, чем та, где правит мудрый и справедливый царь, ибо мудрость — это благородное достояние души? Ибо мудрость — это дыхание добродетели Божьей, чистое сияние вечного света, зеркало величия Божьего и образ Его преизобильной благости. Поскольку, как учит Соломон в Притчах [16:15], "в светлом взоре царя — жизнь", то где же может быть радость жизни лучше, чем под рукой мудрого царя?» Такой царь-мудрец не «пленён страстями», но правит с ясным умом. «Какой вождь или государь может быть лучше подготовлен к искоренению зла и содействию добру, чем мудрый царь?» И далее Гульельмо привел цитату из книги Премудростей Соломона, «мудрый король — это стабильность его народа»[810].

Союзники, хронисты и даже беспристрастные наблюдатели тоже поддержали эту характеристику короля данную его приближенными. Как отметил Алессандро Барберо, образ Роберта не был, в отличие от образа его деда, продуктом одной лишь официальной пропаганды[811]. Например, Ремиджио де Джиролами, перечисляя причины, по которым флорентийцы должны почитать короля Роберта, во-первых упомянул его благородную кровь, во-вторых «его умудрённость как в естественных науках, так и в теологии. Так что фраза "воцарится Царь, и будет поступать мудро" (Иеремия 23:5) вполне к нему подходит. В Притчах 3:35 сказано: "Мудрые наследуют славу". В-третьих, по причине его красноречия ведь сокрытая мудрость как спрятанные сокровища — какая польза от того и другого?»[812]. Папа Иоанн XXII в 1317 году писал, что природный гений Роберта и его познания в свободных искусствах превосходят познания всех других государей. Даже его враг Роберта Федериго Сицилийский в 1314 году признал, что он является человеком немалой учености[813]. Проживавший при папском дворе в 1320-х годах англичанин Джон Латтрелл, писал о «короле Сицилии, который среди всех клириков мира, которых я видел, [говорил] так же хорошо и изящно в опровержениях, как и в ответах, и показал себя поистине человеком больших знаний, более совершенным во всём, чем многие, а в философии морали самым превосходным из возможных»[814]. Венецианец Марино Санудо, встречавшийся с Робертом в Авиньоне в начале 1320-х годов, десятилетие спустя написал, что король «является мудрейшим государем, выше всех других, кто когда-либо носил корону»[815]. Флорентийский хронист Джованни Виллани указал, что Роберт был мудрейшим правителем за пятьсот лет[816]. В хронике Римского Анонима он назван «высокоученым человеком, [который] был особенно искусен в искусстве медицины и являлся великим знатоком естественных наук и философом»[817]. В Хронике Партенопеи Роберт описан как «мудрейший человек, живший на земле со времен Соломона»[818]. Боккаччо в своей Генеалогии богов сравнивал Роберта с Соломоном, а Донато дельи Альбинацци, комментатор Эклог Боккаччо, отмечал, что тот называл Роберта «Аргусом», потому что король был «мудрейшим человеком своего времени, образованным во многих науках, превосходным литератором, поэтом, историком и астрологом»[819].

Примечательны множественность и последовательность отождествления Роберта с мудростью. Его придворные публицисты восхваляли благочестие короля, но в основном в связи с его союзом с Папой, но не стремились изобразить его (как изображали его отца) особенно набожным. О другой классической добродетели правителя, справедливости, его сторонники на удивление мало что могли сказать. Что касается благоразумия его политических решений, то это была добродетель, в обладании которой Роберт почти в одиночку старался убедить других. Однако, сакральность короля, как плод его вассалитета по отношению к Церкви и принадлежность к священному роду создавали ему образ мудрого правителя. Мудрость оставалась наиболее заметной составляющей его королевского образа. Именно это качество отличало Роберта от его предшественников и, выделяло его среди всех других королей из его обширного рода. Так сказал Федерико Франкони в проповеди, якобы в честь годовщины смерти Карла II, но на самом деле посвященной трём первым королям Анжуйской династии. Взяв за основу тему «Господь, Царь наш, будет царствовать вовеки» (Псалмы 28:10), Федерико утверждал, что Карл I представлял собой победителя, «восседающего в торжестве», в то время как Карл II, напротив, являл собой пример благочестивого сострадания, «сидя с скорбящими и нищими, щедро раздавал бедным монахам и церквям милостыню и благодеяния». Обращаясь затем к Роберту, он отмечал, что слово «сидя» символизирует мудрого человека или учителя и сослался фразу из Евангелия от Луки 5:3: «и сев, учил народ». По мнению Федерико тоже самое восседая на троне делал и король Роберт. Из всех королей французского дома, а именно королей Франции, Венгрии и Наварры, и третий из двух его предшественников, деда и отца, он восседает как мудрейший. Но поскольку «три» символизирует дух, воду и кровь, то дух это король Карл II; вода — мудрейший король Роберт; а кровь — король Карл I[820].

Тройной портрет описанный Федерико является самым ранним из сохранившихся примеров развития топоса, отмеченного в Главе 4, где Карл I представлен как могущественный, Карл II — как благочестивый или милосердный, а Роберт — как мудрый[821]. Не может быть более веского доказательства главенства мудрости в его образе правителя, чем это часто повторяемое изречение. Но поразительно то, что Федерико явно намекал, что эти добродетели королей не являются равными. Проповедник не утверждал, что Карл I был могущественнее своих преемников или что Карл II был самым благочестивым из троих. Но и здесь, и в своей траурной проповеди он подчёркивал, что мудрость Роберта ставит его выше предшественников, и, более того, выше всех представителей французского дома.

Королевская мудрость: источники и модели

В каком-то смысле не было ничего более традиционного, чем восхвалять мудрость короля. Библия предоставляла архетипы мудрых царей в лице Давида и Соломона, которые средневековые короли и их придворные, начиная с раннего Средневековья, дополняли примерами из греко-римской истории. Так, в похвалах, Карла Великого сравнивали с царём Давидом, а Алкуин называл его первым философом королевства: «Счастлив народ, которым правит мудрый и благочестивый государь и как заявляет Платон, государства счастливы, когда ими правят философы, то есть друзья мудрости, или когда правители посвящают себя изучению философии»[822]. Традиция покровительства учёным, начатая Карлом в его придворной школе, была увековечена двумя поколениями позже Карлом Лысым, королём, которого, судя по посвящённой ему в 871 году Библии, отождествляли с Соломоном[823]. В эти же десятилетия Альфред Великий, король Англии, отождествлял себя с Давидом, к псалмам которого он питал особую привязанность, хотя его придворный учёный Иоанн Ассер предпочитал сравнивать его с Соломоном. Подобно Карлу Великому, Альфред надеялся вновь разжечь пламя учености в своём королевстве и лично занялся переводами Монологов Августина и Утешения философией Боэция, которые, как заметил Ричард Абельс, иллюстрировали, что «для него мудрость являвшуюся источником всех других добродетелей»[824]. Иштвана I (Стефана), первого короля Венгрии обратившего свой народ в христианство, также сравнивали с Соломоном. Как сказано в Legenda maior (Большой легенде), «король отстаивал правосудие и справедливость божественного писания, к которым он был весьма ревностным и подобным Соломону»[825]. Во Франции начала XI века Хельго де Флери описывал Роберта II Благочестивого как «короля, весьма сведущего в литературе, поскольку, в его сердце, полное мудрости, Бог вложил дар глубокого знания»[826].

Устойчивость таких идеалов на протяжении веков неудивительна. Король, подобно святому, был краеугольным камнем средневекового представления об устройстве общества, зеркалом божественного порядка в человеческом мире. Как своего рода imago Dei (образ Божий), его роль была по определению неизменной. Вероятно, не было ни одного момента, когда от средневековых королей не ожидали или, по крайней мере, не надеялись на благочестие, справедливость, щедрость и мудрость. Однако столь же очевидно, что значение, придаваемое этим добродетелям, и способам их проявления менялись в соответствии с изменениями в обществе, частью которого они были. Это было убедительно продемонстрировано на примере другого, наиболее устойчивого средневекового типажа — святого. Несмотря на колоссальный консерватизм агиографии и сознательные попытки святых подражать более древним образцам, нормы и практики (а также возраст, пол и статус) христианских святых неизменно отражали масштабные изменения в христианском обществе[827]. Точно так же мудрость короля в 800 году не обязательно означала то же самое, что и в 1300 году, и маловероятно, что она занимала то же место в широком наборе желаемых добродетелей. Карл Великий мог называться мудрым, хотя был едва грамотным, а Альфред мог считать мудрым деянием расширение своих владений за рубежом[828].

Подобные концепции базировались на определении мудрости данном Августином Блаженным и господствовавшем в XII веке. Истинная sapientia (мудрость), по Августину, подразумевала подчинение божественным предписаниям и отказ от «мудрости мира сего»; она проявлялась в любви к Богу и ближнему, а также в стойкости «отвращаться от человеческих, мирских вещей». Короче говоря, мудрость была благочестием, христианской sapientia, противопоставляемой классическому scientia (науке, знанию)[829]. Мудрые короли раннего Средневековья, обращавшие язычников в христианство и стремившиеся к его возрождению, придерживались именно этой модели и во многом именно благодаря такому рвению и Карл Великий, и Иштван Венгерский были причислены к лику святых.

Однако в XIII веке повторное открытие Аристотеля привело к новому пониманию классической концепции мудрости, против которой выступал Августин. Христианская мудрость Августина — понимание Бога, обретаемое исключительно через божественное откровение, — оставалась высшей мудростью. Но способность человеческого разума понимать земные вещи (scientia) теперь могла стать её основой, а не антитезой. Более того, человеческий разум без посторонней помощи даже мог достичь своего рода мудрости, ибо если Аристотель определил sapientia как метафизику, или знание «первопричин», разве эти первопричины не были тождественны Богу? Наиболее влиятельным ранним архитектором этого переосмысления был Фома Аквинский, чья Сумма была направлена ​​на достижение глобального равновесия разума и откровения, человеческого и божественного. Подобно тому, как в знаменитой формулировке Фомы благодать совершенствовала природу, так и мудрость совершенствовала знание. Фома «заменил дуализмы Августина мирской гармонией, реабилитировав многообразие естественно обретённой мудрости и увенчав её мудростью, открытой Богом»[830].

Это новое (или воссозданное) определение мудрости отражало более масштабное интеллектуальное возрождение, начавшееся с XII века и уже приведшее к новому пониманию мудрости государей. С ростом королевской и баронской администрации и возрождением принципов римского права, базовая грамотность для эффективного управления становилась всё более важной. «Неграмотный король подобен коронованному ослу», — писал в 1159 году Иоанн Солсберийский, и даже мелкие сеньоры стремились доказать свою грамотность. Хроника графов Анжуйских, датируемая XII веком, прославляла их предка, описывая его как «глубоко сведущего в грамоте, правилах грамматического искусства и рассуждениях Цицерона и Аристотеля», и настаивала на том, что «мудрость, красноречие и грамотность так же подобают графам, как и королям»[831]. Начиная с Генриха II Английского и Филиппа Августа в XII веке до Фридриха II и Альфонсо X Храброго Кастильского в XIII веке познания в юриспруденции представлялись наиболее желанными и полезными для королей, но покровительство науке, философии и народной литературе также укрепило репутацию многих государей.

Этот акцент на sapientia правителя, повсеместно проявившийся в XII и начале XIII веков, проложил путь к принятию мудрости в её новой томистской (или христианско-аристотелевской) форме. Царствование Людовика IX, двоюродного деда Роберта, иллюстрирует этот переход в его процессе. Гордость за Парижский Университет побудила французских клириков его времени превозносить учёность как одну из трёх качеств Франции, символизированную, наряду с верой и рыцарством, трилистником геральдической лилией. Эти качества королевства, естественно, ассоциировались и с королём. Например, решение Людовика возобновить деятельность Парижского Университета объяснялось его любовью к литературе и философии[832]. Однако нет никаких сомнений в том, что благочестие было качеством, наиболее тесно связанным с будущим святым, и религиозность Людовика могла привести его, подобно Августину, к отказу от мирского знания и умозрения. Жан де Жуанвиль записал восклицание Людовика о том, что лучший способ для мирянина спорить с евреем — это пронзить его мечом[833]. При жизни Людовика его чаще всего сравнивали с царями Давидом и Иосией. Тем не связь с Соломоном, как символом мудрости, появляется уже в одном королевском ордонансе, составленном во время царствования Людовика, и в последующие десятилетия эта связь становилась всё более заметной. Более поздний хронист, приукрашивая историю о возобновлении Людовиком Парижского Университета, отмечал не его любовь к литературе и философии, а тот источник мудрости, который он таким образом сохранил. Папа Бонифаций VIII в 1297 году взял в качестве темы для своей траурной проповеди по Людовику Анжуйскому цитату их 3-й Книги Царств 10:23: «Так возвеличился царь Соломон превыше всех царей земли мудростью и богатством»[834].

В 1292 году появился трактат Эгидия Римского О правлении государей (De regimine principum) — труд, сыгравший основополагающую роль в трансляции идей Фомы Аквинского в обличённый в форму советов правителям. Будучи образцом нового христианского аристотелизма, трактат Эгидия во многом заимствовал идеи из Этики и Политики Аристотеля, чтобы представить государственную политику в позитивном свете, при этом подчинив её высшим, христианским целям[835]. Частью этого проекта было формулирование идеала христианско-аристотелевского мудрого царя. Эгидий отмечал, что земное и небесное управление связаны, так же, как и земное и небесное знание, поэтому обладание как scientia, так и sapientia отличает истинного мудрого государя от тирана[836]. Подобные идеи циркулировали уже несколько десятилетий, но трактат Эгидия популяризировал их самым беспрецедентным образом и как заметил один историк, «ни один другой средневековый труд по искусству политики, похоже, не получил столь быстрого и широкого распространения»[837].

Благодаря такой популяризации, идеи робко сформулированные при Людовике IX, воплотились в жизнь, и, пожалуй, нигде больше, чем в окружении Роберта. Король приобрёл экземпляр О правлении государей в начале своего царствования, в 1310 году[838], но он, и его приближенные учёные уже хорошо были знакомы с трудами Фомы Аквинского, а многие из королевского окружения получили теологическое образование в Париже, где могли непосредственно столкнуться с подобными идеями. И конечно же, их понимание sapientia соответствовало тому, что излагали Фома и Эгидий. Как заметил французский прелат Бертран де ла Тур в проповеди, посвящённой сыну Роберта, Карлу Калабрийскому, «хотя апостол [Павел] различает sapientia и scientia, как это делают Августин и Аристотель, тем не менее, Священное Писание часто использует одно для обозначения другого. Поэтому я хочу теперь говорить только о мудрости, под её именем ― знание»[839]. Арнальд Руайяр в посвящённом Роберту Труде о моральных различиях определил scientia как знание естественных и нравственных вопросов, но также и божественных[840]. Гульельмо да Сарцано, один из приближенных Роберта, настаивал на том, что мудрый государь — это не тот, кто сведущ только в одной науке или учении, но тот, кто благодаря ясности своего ума самодостаточен во всём, что удобно или уместно для направления деятельности подданных. Он должен обладать способностью исследовать все познаваемые вещи и обсуждать все спорные вопросы, так что, каким бы выдающимся и способным он ни был во внешних делах и решении сложных вопросов, среди философов и ученых он мог бы быть своим[841].

Как мы видели выше, современники регулярно отмечали широту познаний Роберта, которую они называли мудростью. Федерико Франкони описывал Роберта как «мудрого» философа и государственного деятеля; Ремиджо де Джиролами назвал его «мудрым» в литературных и естественных науках. Оба были более свободны в терминологии, чем Фома Аквинский, но дух их комментариев отражал один из ключевых моментов его определения: мудрость — это не просто благочестивое повиновение Богу, но и естественным образом приобретённая эрудиция. Франциск де Мейронн посвятил даже целый трактат доказательству необходимости эрудиции (peritia litterarum) для короля, поскольку она является основой знания и мудрости. Он подчёркивал, что эта эрудиция приобретается естественным образом, отметив, что «мудрость познаётся трудом»[842].

Однако, мудрость была чем-то большим, чем просто знание, что осознавали даже те авторы, которые употребляли этот термин в широком смысле. Это было знание Бога (или, как выражались эти авторы, теология), и в своей высшей форме оно могло прийти только через божественное откровение. Как отмечал Франциск де Мейронн: «Святой Августин говорит о различии между знанием (разумным познанием временного) и мудростью (постигающей познание вечного)»[843]. Бартоломео да Капуа в своей проповеди по случаю коронации Роберта заявил, что тот был коронован мудростью, «поскольку этот король глубоко проникнут и наставлен в священной теологии, которая трактует о Боге и божественных вещах и приходит божественным путём». Сам Роберт в своём трактате О блаженном созерцании размышлял как о тесной связи между знанием и мудростью, так и об их тонком различии. Во-первых, следуя изречению Фомы Аквинского о том, что философия сама по себе является разновидностью мудрости, Роберт был готов использовать свои познания в философии, чтобы оспорить авторитет Папы в теологических вопросах. Его текстологический спор с Иоанном XXII по поводу Блаженного Созерцания начался с обмена ссылками на авторитетных теологов, но когда Папа настаивая на своей позиции, прислал список ещё ста авторитетов, подтверждающих его взгляды, Роберт опроверг его позицию, основываясь на изречениях не теологов, а философов-язычников. Это было красноречивым свидетельством его уверенности в своей эрудиции: светский государь, опираясь на светскую философию, осмелился противоречить наместнику Христа в вопросах веры. Однако его объяснение сохраняло различие между светской и христианской мудростью: «следует знать, что мы добавляем философию авторитетом теологии, ибо обе они, согласно Святому Амвросию, происходят из одного и того же источника, то есть Святого Духа. Но теология — первична, а философия — лишь следствие»[844]. В одной из своих проповедей Роберт вновь утверждал как близость мудрости и знания, так и их различие, но на этот раз подчеркнув их различные источники. Король отметил, что мудрость можно было бы определить как знание свободных искусств или метафизики, но «правильнее всего назвать мудростью теологию поскольку она божественна и имеет дело с высшими божественными причинами — не посредством человеческого исследования, которое к истинам примешивается множество лжи, но божественным путем, то есть через откровение, согласно которому ничто ложное не может быть сказано»[845].

Короче говоря, король посредством своего интеллектуального труда поднялся по лестнице человеческого знания, овладев всеми областями земного знания, но на вершине был вознаграждён даром мудрости, то есть божественным пониманием, дарованным через непогрешимое откровение. Именно в этом смысле Федерико Франкони мог утверждать, что мудрость Роберта возвысила его над отцом, дедом и всеми другими королями из рода Капетингов. Если Роберт мог претендовать на определённую сакральность благодаря своей вассальной зависимости от Церкви и своему происхождению из священного рода, то теперь он обладал сакральностью, дарованной непосредственно Богом.

Примечательно, что как раз в то время, когда эта учёная мудрость превозносилась при королевском дворе, она преобразила и представления о святости. Первым примером этой «поразительной эволюции отношения святых к знаниям» был не кто иной, как брат Роберта, Людовик Анжуйский[846]. Чтобы его мудрость считалась доказательством святости, она должна была проявляться как божественный дар, поэтому один свидетель заявил, что мудрость Людовика представлялась скорее божественным наитием, чем плодом человеческого таланта или обучения. Андре Воше заметил, что «тема врожденной — в отличие от приобретенной — мудрости была очень популярна в процессах по канонизации XIV века; она позволила примирить ученость, которая становилась все более распространенной среди святых в результате распространения образования, с условностями традиционной агиографии»[847]. Однако современники также признавали человеческий вклад в мудрость, и существующий баланс между scientia и sapientia, между естественно приобретенным и дарованным Богом знанием. Один проповедник писал, что «ясность мудрости была врождённым даром [Людовика], ибо его знания были столь велики и такого рода, что он тонко и убедительно дискутировал с великими клириками на самые сложные богословские темы»[848]. Бертран де ла Тур сделал «сияющую учёность» Людовика и «свет его знаний и благодати в учении» центральным элементом других своих проповедей, а Роберт неоднократно подчёркивал интеллектуальные дарования своего брата[849]. Вторым примером этой святой мудрости был сам Фома Аквинский, и в его случае значение учёности было ещё более выражено. Фома при жизни совершил мало чудес достойных святого, поэтому процесс его канонизации основывался главным образом на его теологических трудах[850]. Канонизированные в 1317 и 1323 годах соответственно, эти два святых положили начало новому направлению, которое по словам Андре Воше «приблизило studium к sanctitas, сделав его одним из составных элементов»[851].

Неслучайно, что это направление зародилось во время понтификата близкого союзника Роберта, Иоанна XXII, и что его первыми двумя представителями были святые, тесно связанные с неаполитанским двором. Корневая концепция королевской мудрости и святой мудрости была одинаковой и развивалась многими из тех же учёных, которые путешествовали между Неаполем и Авиньоном. Параллели распространялись даже на визуальное представление. Самым известным изображением Фомы Аквинского является фреска Апофеоз христианской мудрости во флорентийской церкви Санта-Мария-Новелла, подчеркивающая связь между мудростью и добродетелью (Илл. 13). На фреске Фома изображен восседающим на троне, с парящими над ним семью олицетворениями добродетелей; у его ног находятся аллегорические изображения семи свободных искусств и семи богословских наук, попирающих ногами сторонников еретических заблуждений[852]. На заглавном листе Анжуйской библии красуется полностраничная миниатюра с изображением короля Роберта и подписью Rex Robertus, rex expertus in omni scientia (Король Роберт, король, сведущий во всех науках)» (Илл. 14). На миниатюре король также восседает на троне, благословляемый, «парящими» над ним, Христом и Девой Марией и окруженный восемью аллегорическими фигурами, попирающими ногами своих противников. Учитывая подпись к миниатюре, можно было бы ожидать, что эти аллегорические фигуры представляют собой семь свободных искусств, но вместо этого они являются восемью персонифицированными добродетелями, попирающими семь пороков и самого дьявола. Напротив, на внушительной гробнице короля Роберт изображён не в окружении добродетелей, как могло бы показаться более уместным, а в окружении семи свободных искусств (Илл. 6). В совокупности эти изображения мудрого короля как и фреска с Фомой Аквинским говорили о том, что мудрость основанная на учености, связанная с добродетелью, побеждающая порок и дарующая величие, есть одновременно мудрость святая и мирская. И если Роберт был святым в обладании мудростью, то в её распространении он был подобен священнику. Ремиджио де Джиролами, имея в виду его проповеди, называл Роберта «царём-священником», а на миниатюре из Анжуйской библии король изображен в образе мудрого Экклезиаста, который подняв палец наставляет собравшихся (Илл. 15).

Король добродетелей или женоподобный скупец?

Хотя король и был подобен святому и священнику, он, тем не менее, осуществлял верховную власть в светской сфере. Здесь святая мудрость была его особой прерогативой, а для его сторонников она была не только желанной королевской добродетелью, но и источником всех остальных. Как теология была для средневековых учёных «царицей наук», так и мудрость представлялась сторонниками Роберта царицей добродетелей, источником его благочестия, справедливости и благоразумия. Бартоломео да Капуа, например, в своей проповеди подразумевал, что роль Роберта как поборника и верного сына Церкви была связана с его мудростью. Приведённая им цитата из Песни Песней 3:11: «посмотрите на царя Соломона в венце, которым увенчала его мать», буквально относится к коронации самого Роберта; ибо если он был вторым Соломоном «в силу своей мудрости», то матерью, которая его короновала, была «святая мать Церковь или высший понтифик, который находится в Церкви, и Церковь в нём»[853]. Гульельмо да Сарцано подчеркивал, что мудрость сделала короля достойным взять на себя роль благочестивого защитника Церкви: «Такой царь, обладающий всеми благами, подобен новому Иисусу Навину, несущему перед собой ковчег Божий, то есть Святой Престол, подобно тому, кому доверены его защита и опека; он покорит Иерихон, то есть злобное сообщество мятежников и неверных, своей всеобъемлющей мудростью и силой»[854]. Что касается правосудия, то Бартоломео да Капуа подчёркивал, что его надлежащее исполнение требует глубокого знания закона: «справедливый человек размышляет о слове закона беспристрастно и взвешенно, и его знание приносит большую пользу»[855]. По словам Франциска де Мейронна справедливое отправление правосудие требовало не только познаний, но и мудрости. «Справедливое правосудие — есть главная добродетель правителя», — признавал он, вторя классическому восхвалению королевской справедливости, но «никто не может установить оптимальный закон не обладая мудростью»[856]. Сам Роберт как уже отмечалось в Главе 4, регулярно связывал мудрость со справедливостью, которая требовала «интеллектуальной и теоретической концепции», «практической мудрости, применяемой и связанной с правосудием».

Франциск де Мейронн, один из немногих придворных, восхвалявших королевское благоразумие, также приписывал его, как и справедливость, мудрости: «Человек правит хорошо, когда направляет своих подданных в соответствии со здравым смыслом, но это благоразумие, а не мудрость. Благоразумие же является неотъемлемой частью мудрости, и, следовательно, без неё невозможна»[857]. Роберт же утверждал, что добродетели, даруемые благоразумием (тщательное размышление, предусмотрительность и разумные действия) происходят из мудрости: «Мудрость Божия не смешивает, а различает и упорядочивает различные вещи. И это неоспоримо, ибо сила без упорядочивающей мудрости была бы необузданной, а благоволение без упорядочивающей мудрости было бы нелепым». Примером этой мудрости для Роберта был упомянутый в проповедях перед послами Иосиф Прекрасный, чья «мудрость и благоразумие» позволяли ему заботиться о своём народе[858].

Даже предназначение стать императором, к исполнению которого некоторые сторонники призывали Роберта, ассоциировалось именно с его мудростью. Так, Ремиджо де Джиролами в проповеди сказал, что титул Роберта как короля Иерусалима ставит его вровень с Давидом, поскольку он также был утверждён царём на горе Сион, а под Сионом здесь следует понимать просвещённую мудрость[859]. И если Роберт был ещё одним Давидом, избранным Богом царём своего святого города, то это было только благодаря его мудрости. Ассоциация проведённая Ремиджо, несомненно, была вдохновлена ​​отрывком из Книги Сираха 24:15, где олицетворённая Мудрость провозглашает: «И так я утвердилась на Сионе, и в освящённом городе Иерусалиме моя власть».

В итоге мудрость, и это может объяснять её отождествление с источником всякой добродетели, образует мост между разумом Бога и миром людей. Поэтому ей было суждено обрести своё пристанище в человеке, который, находясь на вершине человеческого общества, являлся связующим звеном между установленным Богом порядком и порядком земного управления. Франциск де Мейронн утверждал: «Как Бог познаёт своё творение посредством того же акта мудрости, посредством которого он постигает свою собственную сущность, так и государи управляют миром людей посредством того же акта мудрости, посредством которого они постигают высший мир». Государи обладают этим габитусом, или внутренней способностью к мудрости, не формально, как Бог, а по аналогии. Мудрый король не является Богом, но Его посланником для управления людьми[860]. Из всего вышесказанного Франциск делает вывод: «Бог предопределил, чтобы королём был тот, кто мудрее всех»[861].

Сам Роберт также, хотя и менее выразительно, подчёркивал особую связь между королевской властью и мудростью. «Мудрость связана с королевским совершенством благодаря честности и достоинству королевской власти», — утверждал он и перечислял другие, проистекающие из неё, королевские добродетели существующие на благо его народа. Гульельмо да Сарцано подчеркивал, что общественное благо проистекает из правления такого государя: «Я считаю счастливой судьбу тех, кто, ведомый божественным провидением, управляется благоразумием мудрого и справедливого государя, подобного Соломону, мудрейшему, строителю дома Божьего»[862].

Однако, далеко не все были в этом убеждены. Провансалец Франциск де Мейронн, весьма чутко реагировавший на критику в адрес своего короля, лаконично выразил позицию критиков: «Масса глупых, мирских людей говорит, что эрудиция для светского государя не полезна, а вредна, поскольку человеческий ум не может сосредоточиться на многих вещах, как на одной. Чем больше он сосредоточен на умозрительных вещах, тем меньше он может сосредоточиться на практических, и, следовательно, менее склонен к управлению»[863]. Если подобные мнения циркулировали в Париже и Провансе, где Франциск провел свою жизнь, их слышали и в Тоскане. Самым известным критиком Роберта был Данте Алигьери, который в своей Божественной комедии описал Роберта как коварного и алчного, но прежде всего непригодного для королевской власти из-за окружающих его бесплодных интеллектуалов: «Вы тащите к церковному елею/Такого, кто родился меч нести,/А царство отдаете казнодею;/И так ваш след сбивается с пути». У Данте были личные причины клеймить Роберта, поскольку он как сторонник белых гвельфов, был изгнан из горячо любимой им Флоренции черными гвельфами, сторонниками союза с Анжуйской династией, и возлагал большие надежды на Итальянский поход императора Генриха VII, который Роберт помог отразить. Но взгляды Данте были поддержаны и тосканцами, входившими в этот союз. Поэт Пьетро деи Файтинелли, уроженец Лукки и тоже изгнанник, написал несколько сонетов, обвиняющих Роберта в несчастьях тосканских гвельфов. «Не возлагай надежду на этого ленивого короля, наследника Карла», — начинался сонет, написанный в конце 1312 года во время похода Генриха VII по Тоскане. Завершая сонет Пьетро обратился напрямую к Роберту: «оставайся же в Неаполе или Аверсе, в Капуе, Теано или, если хочешь, в Кальви, ведь орёл [Генрих VII] уже прилетел в Сан-Сальви. Увы! Партия гвельфов теперь на грани уничтожения, а ты лишь пытаешься нас поучать»[864]. Для таких авторов, проповеди Роберта были символом стиля правления, который они считали неприемлемым. Король по их мнению был невоинственным, непостоянным и алчным; он не стал мстить за поражение гвельфов при Монтекатини в 1315 году, из-за страха растратить свои сокровища, хранимые в печально известном замке Кастель-де-Ово[865]. Для поэта Фольгоре ди Сан-Джиминьяно пацифизм Роберта был столь же неприемлем, ведь менее чем через год после того, как собственный брат и племянник короля пали в битве при Монтекатини, он был готов заключить мир с гибеллинской Пизой, «не заботясь об тех несчастных телах оставленных в пустыне на растерзание волкам»[866]. Даже Никколо де Росси из Тревизо, который когда-то увещевал Папу сделать Роберта королем всей Италии, к 1324 году в нём полностью разочаровался. Правитель Вероны Кангранде делла Скала угрожал завоевать его родной город, а Роберт так и не пришёл ему на помощь. Никколо обозвал Роберта «королём коров» и «слепцом, заключившим мир, чтобы дать себе передышку!»[867]. А Пьетро деи Файтинелли считал, что Роберта едва ли можно было назвать мужчиной из-за его алчности, женоподобности и пассивно-трусливого интеллектуализма[868].

Мудрость как легитимность: Роберт и Карл Роберт

Критика выбранных Робертом имиджа и стиля правления, косвенно подчёркивает их новизну. В первые десятилетия XIV века учёная мудрость ещё не считалась безусловным достоинством, гарантирующим всеобщее одобрение. Поскольку главной задачей имиджа короля было обеспечивать легитимность власти, то подобная неоднозначная позиция порождает вопрос: почему был избран именно такой имидж и почему ему уделялось столь пристальное внимание? Нельзя отрицать, что этому выбору отчасти способствовали общие политико‑культурные тенденции, поскольку учёная мудрость всё более приобретала вес в интеллектуальных кругах, близких ко двору Роберта. Однако эти факторы вряд ли можно считать исчерпывающим объяснением. Личная склонность Роберта к познаниям тоже не выглядит достаточным мотивом, поскольку столь значимые решения не принимались исходя из частных увлечений и привычек. Роберт и его придворные были опытными политиками, формировавшими и обосновывавшими перед подданными свой политический курс в ответ на конкретные, зачастую неотложные вызовы. Поэтому их приверженность идее королевской мудрости — так же, как защита вассальной зависимости Роберта от Церкви или критика Священной Римской империи — вероятно, отражала специфические проблемы его царствования.

В связи с этим важно отметить, что и похвалы, и критика в адрес мудрости Роберта нередко переплетались с вопросом о законности его прав на неаполитанскую корону. Проблема скрывалась в неординарных обстоятельствах, сопровождавших его назначение наследником. Как уже отмечалось выше, Роберт был всего лишь третьим сыном Карла II, и поначалу никто не рассматривал его как потенциального наследника неаполитанского престола. Ситуация изменилась лишь после ранней смерти Карла Мартелла в 1295 году и принятия монашеского сана Людовиком несколько месяцев спустя. После этого Роберт стал наиболее вероятным претендентом на корону. Однако его права были не бесспорными, поскольку у Карла Мартелла был малолетний сын Карл Роберт и будучи первенцем старшего сына короля, он также обладал весомыми правами на корону.

Но поскольку Карл Роберт был ещё ребёнком, да к тому же после смерти отца претендентом на венгерскую корону то интересах политической стабильности Карл II и Бонифаций VIII сошлись во мнении, что семнадцатилетний Роберт — более предпочтительный кандидат, ведь в отличие от Карла Роберта, он не имел иных династических претензий, способных осложнить управление Неаполитанским королевством.

Однако многие современники полагали, что такие практические соображения не отменяли законных прав Карла Роберта[869]. Наиболее известным из-них был Данте, который в своём Рае обращаясь к принцессе Клеменции говорит, что её сын из-за вражды незаконно отстранён от наследования престола и тем самым намекая на узурпацию Робертом короны. Джованни Виллани и другие хронисты отмечали, что общественное мнение склонялось в пользу Карла Роберта. Неуверенность царила даже в среди юристов, так спустя долгое время после коронации Роберта правовед Бальдо дельи Убальди продолжал считать вопрос о его легитимности открытым и признавал, что не может дать на него однозначного ответа[870]. При королевском дворе хорошо знали о подобных настроениях. Так, в проповеди о Святом Людовике Анжуйском Франциск де Мейронн прямо указал, что многие сомневаются в законности владения Робертом королевством.

Существование Карла Роберта как соперника ощутимо влияло на политику и общественное мнение. Ещё до официального провозглашения Роберта наследником престола Бонифацием VIII в феврале 1297 года, Карл II потребовал от баронов королевства признать его в этом статусе. При этом король использовал термин primogenitus — обозначавший наследника престола. Ирония же заключалась в том, что буквальное значение этого слова подчёркивало юридическую значимость старшинства по рождению[871].

Спустя двенадцать лет, после смерти Карла II, угроза со стороны Карла Роберта не ослабла, поскольку, к тому времени став уже взрослым человеком и могущественным королём Венгрии, он продолжал отстаивать свои права на неаполитанский престол[872]. Именно поэтому во время коронации Роберта его министры особо подчёркивали, что он был назначен наследником отцом и фактически являлся королём ещё при жизни Карла II. В своей проповеди по случаю коронации Бартоломео да Капуа заявил: «Эта корона даётся ему не как новому наследнику, а как законному преемнику, который фактически был королём при жизни своего отца. Ибо, как говорит Григорий в Cepit Herminegildus (Херменегильд взял), 24:1,первенец называется королём при жизни своего отца»[873]. Между 1309 и 1316 годами юрист Андреа д'Изерния повторил эту мысль в комментарии к своду законов королевства[874]. Подобно ранее выдвинутому Карлом II требованию к баронам о признании Роберта наследником, такие заявления закрепляли преемственность как свершившийся факт. Однако, Карл Роберт с таким положением не смирился и в начале 1330‑х годов неаполитанские послы сообщали, что он готов вторгнуться в королевство, если Роберт добровольно не откажется от короны. Поэтому были предприняты попытки «удалить» Карла Роберта из родословной Анжуйской династии. Это «удаление» наглядно продемонстрировано в Анжуйской Библии, где на полностраничной миниатюре, посвящённой первым трём поколениям Анжуйской династии (Илл. 16), представлена линия легитимной преемственности: в верхней части Карл I возлагает руку на голову Карла II, подчёркивая законный переход власти; в средней части сидящий на троне Карл II указывает на своих сыновей как на приемников; в нижней части Роберт восседает на троне. Особого внимания заслуживает средняя часть миниатюры. Рядом с Карлом II изображены Людовик и Роберт, но отсутствует Карл Мартелл, а на том месте где он мог бы находиться изображен Карл Калабрийский представляющий отцу, Роберту, своих дочерей — будущих наследниц королевства. Таким образом, необычная преемственность Роберта и нестандартный выбор его внучки в качестве наследницы были визуализированы как естественный процесс, аналогичный переходу власти от Карла I к Карлу II[875].

Усилия по легитимации спорных прав Роберта на престол получили весомую поддержку после канонизации Людовика Анжуйского в апреле 1317 года. Авторитет нового святого был незамедлительно использован в политических целях, в связи чем Роберт заказал Симоне Мартини алтарную картину (Илл. 1), которая стала одним из шедевров ранней живописи Треченто и наиболее значительным из сохранившихся произведений искусства эпохи его царствования. Картина несёт чёткое послание о законности прав Роберта на престол: на ней Святой Людовик, обрамлённый династической лилией и ангелами, передаёт корону Неаполитанского королевства своему брату Роберту[876]. Вероятно, что первоначально картина находилась в церкви Санта‑Кьяра в часовне Святого Людовика (построенной не позднее 1320 года), где её династическая символика была доступна широкому кругу зрителей[877].

Послание о законности преемственности власти транслировалось как визуальными, так и вербальными средствами. Проповедь Франциска де Мейронна о Святом Людовике фактически служит толкованием картины Мартини. Проповедник утверждал: «Через этого святого было утверждена законность царствования, поскольку многие сильно сомневались в том, что наш правитель [т. е. Роберт] обладает королевством по праву. Но этот святой развеял все сомнения, когда отдал другому королевство, которым сам не желал обладать. Ибо если бы Людовик передал его несправедливо, он не стал бы святым». Таким образом, канонизация Людовика и созданная по заказу Роберта алтарная картина сформировали единый пропагандистский комплекс, призванный укрепить легитимность царствования Роберта через образ святого покровителя династии.

В завершении своей проповеди Франциск вновь связал святость Людовика с легитимностью царствования Роберта. После похвалы добродетелям святого проповедник подчеркнул, что главным выразителем этой похвалы выступает именно Роберт поскольку, по словам Франциска, король был с Людовиком в дружеских отношениях и часто пользовался его мудрыми советами. В подтверждение он привёл слова, якобы сказанные Святым Людовиком, сославшимся 3-ю Книгу Царств 2:15: «Царство отошло от меня и досталось брату моему, ибо от Господа это было ему»[878]. Таким образом, Франциск указал на личную близость и преданность Роберта брату, намекая, что Людовик ответил взаимностью, отдав ему предпочтение в вопросе престолонаследия. Особого внимания заслуживает библейский текст из которого взята эта цитата, несущий отчётливый призыв к смирению. Эти слова произносит Адония,претендовавший на престол отца, но потерпевший поражение, поскольку Бог избрал его брата. Хотя Людовик не боролся за неаполитанский трон, но его племянник Карл Роберт действительно выступал соперником Роберта. Следовательно, обращение Франциска к этому библейскому тексту могло нести двойное значение: во-первых подчеркнутьпредпочтение отданное Богом Роберту как преемнику; во-вторых намекнуть на необходимость смирения соперника перед высшей волей. В оригинале книги Адония произносит следующее: «Ты знаешь, что царство принадлежало мне, и весь Израиль обращал на меня взоры свои, как на будущего царя; но царство отошло от меня и досталось брату моему, ибо от Господа это было ему». Этот риторический ход позволял представить восхождение Роберта на престол не как результат политических манёвров, а как исполнение божественного замысла.

Тем не менее, утверждение о том, что Людовик выбрал Роберта в качестве своего преемника, имело серьезный недостаток, поскольку если Людовик и был готов передать королевство Роберту, то это не означало, что он обладал таким правом. Если бы применялся принцип первородства, то Карл Роберт предшествовал бы Людовику в порядке наследования так же, как он предшествовал Роберту. Сторонники Роберта пытались затушевать этот факт. Так, Франциск де Мейронн утверждал, что Людовик «был первородным сыном короля Сицилии», поэтому королевство должно было принадлежать ему, а Джованни Реджина в одной из своих проповедей повторил это утверждение почти в слово в слово[879]. Обыгрывая двойное значение слова «первенец», эти проповедники затушевали тот факт, что среди сыновей Карла II был еще один, буквальный первенец, у которого, в свою очередь, тоже был первенец. Бертран де ла Тур и другие сторонники Роберта более откровенно признавали, что Людовик был лишь старшим из оставшихся в живых сыновей Карла II, после смерти Карла Мартелла, но и они игнорировали права Карла Роберта[880]. Этот аргумент для учёных современников, по-видимому, был убедителен, поскольку ни один из них не отметил равную спорность прав на престол как Людовика, так и Роберта. В оспаривании прав Людовика не было никакой необходимости, поскольку он никогда и не претендовал корону. Вопрос о его законном наследовании сразу же стал практически неактуальным, а к моменту его канонизации также и неделикатным. Претензии сразу же перешли к Роберту, и, как мы видели, сомнения в его правах тоже, и несмотря на все уловки королевских публицистов, современники не были в этом убеждены.

В конце концов, Роберт разрешил этот мучительный вопрос другим способом: он выдал свою наследницу Иоанну замуж за младшего сына Карла Роберта, Андраша, который, став мужем королевы Неаполя, фактически занял бы престол, на который претендовал его отец[881]. Провансальская элегия на смерть Роберта ясно показывает связь между «узурпацией» Роберта и его договоренностями о браке Иоанны. Поэт заставляет Роберта сказать на смертном одре: «Не удивляйтесь, если я возложу королевство на Андраша, ибо это справедливо и разумно. Карл Мартелл, его дед и мой брат, родился раньше меня и у него было больше прав на королевство, чем у меня. Я сожалел о несправедливости, поэтому хочу, чтобы королевство вернулось к его потомкам»[882].

Однако стоит отметить, что до безвременной кончины Карла Калабрийского в конце 1328 года, Роберт вовсе не планировал умиротворять своего венгерского соперника таким образом. Он дважды женил Карла на принцессах из других владетельных домов и, безусловно, намеревался сделать его своим преемником на престоле. Только столкнувшись с перспективой появления молодой внучки в качестве единственного прямого потомка (наследницы, вдвойне уязвимой из-за своего юного возраста и пола), Роберт допустил возможность брачного союза с домом Карла Роберта. Таким образом, в течение первых двадцати лет царствования Роберта притязания его племянника на неаполитанскую корону оставались назойливой проблемой, с которой аргументы короля, призванные узаконить его права, мало что могли сделать. Какие доказательства могли бы подтвердить более законные притязания Роберта на трон? Не его назначение Людовиком, чьи притязания были столь же спорными, что и притязания Роберта. Не тот активно рекламируемый священный статус Роберта полученный благодаря его вассальной зависимости от папства, поскольку он распространялся бы на любого, кто занимал неаполитанский трон. Акцент на родословной не возвышал Роберта над его соперником, поскольку Карл Роберт, конечно же, мог претендовать на то же самое святое происхождение от Капетингов и Арпадов. Когда Кард Роберт вел свою собственную борьбу за венгерский престол, его сторонники много говорили о том, что он был «истинным потомком вышеупомянутых [венгерских] святых королей», поэтому венгерский народ должен был признать его «истинным и законным королем Венгрии и своим естественным господином»[883]. Более того, Карл Роберт и его супруга Елизавета усердно продвигали культ Людовика Анжуйского, подчеркивая свое собственное тесное родство с этим «легитимирующим» династическим святым[884].

В этом контексте вполне вероятно, что угроза, исходившая от Карла Роберта, способствовала формированию образа Роберта как мудрого правителя. Подобно вассальной зависимости от папства и благословению со стороны Святого Людовика, мудрость Роберта, по мнению его сторонников, служила доказательством божественного избрания: она подтверждала, что он находится под покровительством Бога и не способен ошибаться. Принципиально важно, что легитимация, основанная на мудрости, обладала рядом существенных преимуществ, а именно, не могла быть передана другому лицу; не зависела от споров о праве первородства; являлась неотъемлемым качеством личности Роберта; воспринималась как божественный дар, ниспосланный за особые заслуги. Таким образом, мудрость становилась тем легитимирующим качеством, которое позволяло Роберту, подчёркивая своё исключительное положение, отчётливо дистанцироваться от племянника-соперника.

По крайней мере двое современников трактовали мудрость Роберта как ответ на сомнения в его прав на престол. Римский Аноним в своей хронике XIV века писал: «Этот король Роберт был очень мудрым человеком — настолько мудрым, что благодаря своей мудрости он получил корону, хотя и не должен был быть королём». Хронист даже выдвинул предположение, что Роберт способствовал восшествию Карла Роберта на венгерский престол, чтобы беспрепятственно завладеть неаполитанской короной[885]. При этом хронист, судя по всему, употребил слово «мудрость» иронически, как синоним коварства. Тем не менее далее он восхваляет образованность Роберта и благотворность его правления: «Этот король Роберт был человеком, который поддерживал в своём королевстве такой мир, что горожане не носили оружия. Он был очень образованным человеком, особенно в области медицины; он был великим естествоиспытателем и философом»[886]. Таким образом, представление Римского Анонима о мудрости Роберта носит двойственный характер. Оно отражает противоречивые оценки, встречающиеся у современников, но неизменно связывает образ короля с вопросом о законности его престолонаследия.

При дворе мудрость монарха также соотносилась с легитимностью его власти, хотя и в менее амбивалентной форме. Так, королева Санча в письме к Генеральному капитулу францисканцев (1334 г.) прямо утверждала, что божественное избрание Роберта полностью нивелирует его статус младшего брата: «Я твёрдо верю, что Бог и блаженный Франциск предопределили, что монсеньор [Роберт] — третий из братьев — станет королём и будет обладать всеми присущими ему добродетелями, а также большей мудростью и знаниями, чем любой другой государь со времён Соломона». Соломон был для сторонников Роберта идеальным образцом. Как ветхозаветный патриарх, он воплощал: величественность; мудрость; богословский авторитет; непосредственное общение с Богом. Более того, параллель с Соломоном подчёркивала и драматизм ситуации, поскольку подобно Роберту, иудейский царь столкнулся с угрозой со стороны соперника, претендовавшего на престол. Согласно библейскому повествованию, Соломон испросил у Бога мудрости, и Господь, ответил на просьбу, избрав его — вопреки старшинству — царём избранного народа. Эта аллюзия позволяла представить мудрость Роберта не как личное качество, а как знак божественного благоволения, легитимирующий его власть.

Заключение

Тот факт, что мудрость провозглашалась определяющей чертой Роберта — источником всех его прочих добродетелей и сущностным выражением стиля правления, — находит убедительное подтверждение в широком круге источников, как придворных, так и зарубежных. Примечательно, что значение этого смыслового акцента долгое время оставалось в тени. До последнего десятилетия исследователи зачастую недооценивали эрудицию Роберта и характеризовали её как посредственную, а его литературные произведения считали либо не имеющими отношения к управлению государством, либо даже приписывали им негативный эффект[887]. Однако если мы стремимся понять, что означала королевская власть в XIV веке — как талантливый и нередко новаторский правитель осмысливал свою роль и каким его видели современники, — невозможно обойти вниманием тот исключительный упор, который придворные и сторонние наблюдатели делали на мудрости монарха. Именно в этом качестве, вне зависимости от того, оценивалось оно положительно или критически, концентрировалось всё смысловое наполнение царствования Роберта. Этот факт — наряду с дискуссиями, которые порождал его образ, — позволяет заглянуть в более широкий контекст изменений, происходивших в практике королевской власти той эпохи.

Во-первых, следует отметить, что как критики, так и сторонники короля считали мудрость (или её наиболее заметное проявление — проповедь) подходящим описанием царствования Роберта. Для них это было качество, объясняющее его характерные пороки: коварство, пассивность и запутанную политику. Роберт был достаточно «мудр», чтобы отобрать корону у соперника-претендента, как намекал Римский Аноним; он произносил учёные проповеди, когда ему следовало идти на войну, как иронизировали тосканские авторы; его любовь к познаниям отвлекала его от практических дел, как отмечал Франциск де Мейронн. Для сторонников Роберта, конечно же, мудрость определяла не его пороки, а его добродетели. Его личная эрудиция и близость к высшему божественному знанию давали ему непогрешимую перспективу, из которой исходили высшая справедливость, разумная политика, благочестие и благоволение Бога. По сути, это были лишь различные взгляды на общий набор качеств правителя: предпочтение переговоров войне, терпение действию, личная заинтересованность в лояльности партий, управление государственными ресурсами и выгодная снисходительность к суровому правосудию. Для критиков такая мудрость была плохой заменой более традиционным и «мужским» добродетелям, таким как прямота, воинская доблесть, верность и рыцарская щедрость. И они были не так уж неправы, усматривая нечто нетрадиционное в стиле правления Роберта. Несмотря на длинную череду правителей, «мудрых» в своём благочестии и обладавших значительной учёностью, Роберт был первым европейским государем, сделавшим мудрость в христианско-аристотелевском смысле краеугольным камнем своего образа правителя, причём без тех великих военных подвигов, которые уравновешивали репутацию Карла Великого или Альфонсо Кастильского как мудрых государей. Как заметил Ромоло Каггезе, Роберт не совершил деяний, достойных эпоса[888]. Именно этот недостаток делал его мудрость ещё более необычной и выдающейся добродетелью от которой так сильно зависела его репутация.

Позиция сторонников Роберта сводилась к тому, что критикуемые отклонения от традиции были не просто допустимыми, но благотворными и необходимыми. По их мнению, мудрость «успокаивала ум», сдерживала порывистость и служила надёжной гарантией мира. На протяжении XII–XIV веков наблюдается постепенное усиление значимости интеллектуальных качеств в образе правителя. Эта тенденция находила отражение в творческой деятельности государей, проникала даже в консервативные идеалы святости и коррелировала с изменениями в политической жизни. Таким образом, новизна мудрости Роберта заключалась не в изобретении чего‑то принципиально нового, а в особенно отчётливом и выразительном воплощении уже существовавших тенденций.

Образ Роберта как мудрого правителя сформировался под влиянием целого комплекса факторов: переплетения интеллектуальных течений, личных склонностей и политических потребностей. Однако именно мудрость стала неотъемлемой чертой его правящего имиджа — в отличие от «имперских» или национальных образов, которые были опробованы и отвергнуты. Это объясняется принципиальным соответствием потребностям и ценностям эпохи. Мудрость Роберта воплощала парадоксальное единство старого и нового: с одной стороны, она опиралась на укоренившиеся в традиции образы — вроде библейского Соломона; с другой — оставалась достаточно гибкой, чтобы отвечать переменам. При этом мудрость не была самой прагматичной чертой царствования Роберта, поскольку таковым выступало благоразумие. Однако, при дворе возвеличивалась именно мудрость, а не благоразумие. В чём же тут причина? В отличие от Макиавелли, Роберт открыто не декларировал тактику, противоречащую общепринятой морали. Да, в политике он мог прибегать к предательству и корысти, но сам король как и его окружение никогда не именовали эти действия таковыми. Более того, едва ли они воспринимали их в таком ключе. В произведениях написанных приближенными короля использовались постоянные отсылки к божественным предписаниям и заботе об общественном благе, формировавшие рамки, в которых Роберт и его сторонники осмысляли идеальное правление. Почему мудрость оказалась столь востребована при королевском дворе? Потому что она выполняла функцию универсального медиатора: соединяла традиционные идеалы с новыми методами управления и гармонизировала консервативное благочестие Роберта с его новаторскими политическими стратегиями. Таким образом, мудрость можно назвать переходной добродетелью, адекватной той переходной эпохе. Это подтверждается и исторической перспективой: несмотря на первоначальное неприятие при жизни Роберта, в последующие десятилетия после его смерти, мудрость утвердилась как ведущая добродетель правителя и не только в Неаполе, но и по всей Европе. Как будет показано в следующей главе, именно этот идеал стал главенствовать в представлениях о королевской власти.