Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке

У Роберта не было единой итальянской политики, поскольку тогда не было единой Италии, с которой можно было бы вести переговоры. В разных регионах он играл разнообразные роли: в Пьемонте он был самопровозглашённым графом, папским викарием в Романье и первым среди равных в союзе гвельфских городов Тосканы. Существование партий гвельфов и гибеллинов определяло отношения короля с каждым регионом, как и понимание того, что любой итальянский город может обратиться к другим союзникам — императору или Федериго Сицилийскому, — если Роберт ему не угодит. Но более масштабное противостояние Пап и императоров для короля было лишь одним из направлений дипломатии, учитывающей особенные обстоятельства каждого крупного итальянского города.

Венеция

Венеция, независимая морская республика, в равной степени принадлежавшая Средиземноморью и Италии, держалась в стороне от сотрясавших полуостров папско-имперских конфликтов. Республике не нужен был сторонний защитник от внешних врагов или посредник во внутренних неурядицах, и она была мало восприимчива к эмоциональной риторике гвельфов и гибеллинов. Венециано-неаполитанские переговоры неоднократно демонстрировала ограниченность прогвельфской риторики Роберта, иногда вредной для его интересов, а иногда просто неуместной, встречавшей весьма прохладный отклик в тех немногих случаях, когда он к ней прибегал. Поэтому отношения между двумя державами характеризовались скорее прагматичным эгоизмом и тщательным расчетом возможностей каждой их сторон.

Венециано-неаполитанские отношения вращались главным образом вокруг двух вопросов: доступа венецианцев к апулийскому зерну и военно-морского влияния в Восточном Средиземноморье, где владения неаполитанского короля и обслуживавшие их корабли были уязвимы для нападений. Однако в начале царствования Роберта напряжённость между двумя державами возникла по причине борьбы Венеции с папством за контроль над Феррарой, важным торговым центром на реке По к югу от Венеции, и объявления в 1309 году Папой крестового похода против Венеции. Таким образом, на короткий период, вплоть до примирения с папством в 1310 году, Венеция оказалась в непривычной для себя роли врага Церкви, и Роберт, как лидер гвельфов, должен был поддержать крестовый поход, арестовав венецианцев в своём королевстве, конфисковав их товары и прекратив с Республикой торговлю. Последствия этого события оценивались по-разному. Норман Хаусли утверждает, что Роберт не имел «личной заинтересованности» в венециано-папском конфликте и играл в нём незначительную роль; Жорж Ивер, напротив, полагает это началом длительной враждебности Неаполя к Венеции, вызванной традиционной лояльностью королей папству[688].

Однако, венециано-неаполитанская дипломатия, указывает на то, что настоящая напряженность между Робертом и Венецией началась после окончания крестового похода, и что король в своих отношениях с республикой не занимал твёрдой пропапской позиции. Прямое вмешательство короля в дела Феррары началось в 1312 году, когда Папа назначил его викарием этого города. Несмотря на договор, заключенный между Венецией и папством, чиновник Роберта в Ферраре, Аденульфо д'Акуино, по-видимому, не желал его соблюдать. До июня 1313 года Аденульфо арестовал несколько венецианских торговых судов, шедших вверх по реке По в Феррару, утверждая, что договор, разрешающий такую ​​торговлю, ещё не вступил в силу[689]. Венеция пожаловалась Папе, который в начале июля сделал Роберту выговор за поведение его чиновника. Папа заметил, что пошлины на речную торговлю приносят прибыль Ферраре, а следовательно, и папству и самому Роберту, поэтому Святой Престол изо всех сил старался с венецианцами примириться, но теперь Роберт свёл все эти усилия на нет. Действия короля были одновременно вредны для Церкви и пагубны для него самого, и, нарушив договор, он дал Венеции повод сделать то же самое[690]. Аденульфо уступил, но с условием: он будет соблюдать договор, разрешающий венецианско-феррарскую торговлю по реке По но не разрешает подвоз товаров в Феррару морем. Однако один пункт договора, касавшийся финансовых интересов короля, он принять не согласился, до тех пор пока не узнает решение самого Роберта[691]. Тем не менее, неповиновение Аденульфо на этом не закончилось, поскольку в 1315 году дож и Папа снова жаловались Роберту на несоблюдение им договора и на бесплодность посланий, отправленных к нему Венецией по этому поводу[692].

Чего именно Роберт добивался, препятствуя судоходству по реке По, неясно, но, вероятно, это было связано с упомянутыми товарами подвозимыми морем, а именно с прямой торговлей между Феррарой и Неаполитанском королевством. Поскольку венецианские корабли в город не допускались, южноитальянские купцы (и их партнёры, флорентийцы) смогли получить преимущество, что приносило пользу королевству и короне. Дипломатия Роберта в этом вопросе была направлена ​​на то, чтобы представить эту ситуацию как несанкционированное действие своего чиновника. В 1313 году и снова в начале 1316 года Роберт извинился перед дожем и кардиналами по этому поводу, заявив о своей доброй воле к Венеции и пообещав дать указание своему чиновнику соблюдать договор[693]. И он действительно отправил такие инструкции Аденульфо д'Акино, и чтобы доказать свои добрые намерения отослал их копию дожу[694]. Однако уклончивый ответ Аденульфо в 1313 году (в котором он настаивал, что всего-лишь защищает финансовые интересы короля) и его продолжающееся неповиновение в 1315 году, позволяют предположить, что личные инструкции Роберта своему чиновнику были несколько иными.

Самым любопытным аспектом этой дипломатической переписки стало решение Роберта в 1313 году отправить дожу не только инструкции данные Аденульфо, но и письмо от Папы. С одной стороны, это могло служить ещё одним свидетельством добрых намерений Роберта в отношении договора. Король признал свою неправоту и даже ознакомил дожа с выговором полученным им от Папы, обвинившего Роберта в бездумности. Однако послание также раскрыло дожу стратегию Папы, направленную на открытый диктат и извлечение выгоды из венецианской торговли, и, судя по раздражению Папы, показало, насколько важен был Роберт для реализации этой стратегии. Под видом благонамеренной откровенности Роберт тонко намекал дожу Венеции на свою ценность как потенциального союзника, готового поделиться конфиденциальной информацией и имеющего решающее значение для урегулирования этого торгового конфликта. Ещё в 1316 году Роберт заверял Венецию в своей доброй воле и независимости от папских распоряжений, поручив своему послу «секретно» сообщить, что он симпатизировал Венеции во время недавнего папского интердикта, наложенного на город, и что он приказал «как можно мягче» соблюдать санкции против венецианцев[695]. В папском же крестовом походе против Венеции главным мотивом Роберта была скорее личная заинтересованность, чем подчинение Папе. Как и вопрос доступа венецианцев в Феррару, эта тема оставалась болезненной в отношениях Роберта и Венеции ещё долго после окончания её войны с папством. Роберт приказал вернуть венецианские товары (или их стоимость, поскольку многие из них были уже распроданы) и пригрозил своим чиновникам карой за невыполнение распоряжения. Вполне возможно, что он был искренен в своих намерениях вернуть венецианские товары, но, как заметил Жорж Ивер, выполнить это было крайне сложной. Были затребованы письменные отчёты о том, кому и куда уходили товары или вырученные за них деньги, но из этого мало что вышло из-за коррупции среди чиновников, которые, несомненно, присваивали себе часть выручки и часто отказывались выполнять приказы о возврате товаров, тем самым усугубляя ситуацию[696]. Тем временем флорентийские купцы взяли под свой контроль большую часть торговли, которую когда-то вели венецианцы, и большие выгоды от такого соглашения стали очевидны. Флоренция, в отличие от Венеции, была верным союзником гвельфов и в обмен на преференции в королевстве, её компании предоставляли короне щедрые займы, столь необходимые в годы борьбы со вторжением императора Генриха VII[697]. Венецианцев раздражала не только потеря товаров в 1309 году, но и вытеснение их из апулийской торговли флорентийцами, которым Роберт в 1317 году предоставил режим наибольшего благоприятствования. Соперничество двух городов за экспорт апулийского зерна стало одной из главных причин итальянских конфликтов на протяжении первого пятидесятилетия XIV века[698]. Однако, однажды утвердившееся, флорентийское торгово-финансовое господство оказалось невозможным или неудобным (с точки зрения Роберта) отменить.

Но у Венеции было своё оружие, а именно её средиземноморский флот, который мог атаковать неаполитанские торговые суда (как это было сделано в 1316 году) и угрожать владениям короля в Греции. Последняя угроза обострилась к 1318 году и побудила Роберта возвратиться к лояльности к папству и преданности Церкви. В это время Альфонсо, сын врага Роберта, Федериго Сицилийского, во главе армии из наёмников активно действовал в Восточном Средиземноморье. Принц захватил Негропонт (находившийся под венецианским протекторатом) и напал на принципат Ахайя. Роберт воспользовался вторжением Альфонсо и запросил у венецианцев помощи против общего врага, действия которого он, несколько лицемерно, осуждал как нарушение договора со Святым Престолом. Папа, также воодушевленный этими событиями, направил дожу письмо аналогичного содержания[699]. Возможно, что защищая свои собственные интересы венецианцы одновременно помогали и неаполитанским, однако договор заключённый ими с Федериго, безусловно, касался только венецианского Негропонта[700].

Более того, любая помощь, которую Венеция предлагала Роберту на Востоке, сопровождалась нападениями на неаполитанские корабли. В 1324 году Роберт вновь коснулся этого тонкого баланса между венецианской помощью и наносимом ими ущербом, поручив своему послу сначала поблагодарить дожа за помощь в Ахайе, а затем потребовать, чтобы венецианские суда воздержались от нападений на неаполитанские корабли, как они недавно сделали в Эгейском море. Стремясь склонить чашу весов в свою пользу, Роберт прибегнул к уже использованной тактике, представив себя и Венецию союзниками против врагов Церкви. Другим поручением посла было убедить дожа в целесообразности союза между королём и Венецией против «греков-раскольников» на Востоке[701]. Дожа, что неудивительно, эта риторика мало тронула. Он поблагодарил Роберта и категорически отрицал свою причастность к пиратству в Эгейском море, но, по его словам, союз против греков невозможен, поскольку Венеция уже заключила с ними договор[702].

В последнее десятилетие царствования Роберта венециано-неаполитанские отношения не претерпели существенных изменений. В 1333 году настала очередь Венеции предложить крестовый поход на Восток — на этот раз против турок, которые угрожали венецианской торговле, но не представляли прямой угрозы неаполитанским владениям в регионе, — а Роберт проявил безразличие к этому предприятию. В том же году Венеция атаковала неаполитанские корабли в Греции (возможно, это способствовало прохладному отношению Роберта к новому крестовому походу) и совершила «грубые посягательства» на королевские суда в портах Южной Италии в 1337 году. В то же время венецианцы обвинили Роберта в пособничестве пиратам базировавшимися в Монако, которые в 1336 году грабили венецианские корабли у адриатического побережья Неаполитанского королевства. Экспорт зерна из Южной Италии по-прежнему оставался болезненным вопросом, в это же время Венеция жаловалась на жестокое обращение со своими купцами в южноитальянских портах (хотя ответственность отчасти лежала на «умышленной халатности и коррупции» венецианских агентов) и начала более интенсивно торговать с Сицилией, что вряд ли улучшило отношения с неаполитанцами[703].

В целом, Роберт проводил в отношении Венеции прагматичную политику, рассматривая Республику как торгового партнера, имеющего влияние как на торговые пути на севере полуострова, так и на экспорт зерна с его юга. Король также позиционировал себя как независимого политического игрока и важного союзника: более полезного, чем папство, как следует из его переписки 1313 года, и более благосклонно относящегося к Республике, как намекал его посол в 1316 году. В этом плане две попытки Роберта сформулировать свою венецианскую дипломатию в терминах солидарности всего католического мира (против сицилийских мятежников или против греков-раскольников) кажутся одновременно очевидными и неуместными. Искал ли Роберт другие способы представить свои интересы в выгодном свете, из сохранившихся документов не ясно. Практически все отчёты об венециано-неаполитанских отношениях исходят от венецианской стороны и не содержат упоминаний о каких-либо использованных королём публицистических приёмах. К тому же ни одна из сохранившихся проповедей Роберта не имеет примечания, что она была произнесена перед венецианцами, несмотря на многочисленные встречи короля с послами Республики и другие сохранившиеся проповеди, произнесённые во время дипломатических переговоров. Однако подобные источники, касающиеся отношений Роберта с Генуей и Флоренцией, сохранились, и поэтому его политику в отношении этих государств можно проследить более полно.

Генуя

Графство Пьемонт стало новым дополнением к владениям Анжуйской династии лишь в последние годы царствования Карла II. Будучи связующим звеном между Провансом и союзниками анжуйских королей в Тоскане и Романье, а также защитой от экспансии Милана, Пьемонт был стратегически важным, но всё же довольно шатким приобретением. Восточная часть графства часто переходила из рук в руки соперников Роберта (Висконти, Филиппа Савойского, маркиза Монферратского) и прочно находилась под контролем короля лишь с середины 1330-х годов[704]. Таким образом, перспектива присоединения Генуи к этим владениям представлялась вполне возможной. Город мог способствовать укреплению власти Анжуйской династии на северо-западе Италии, стать безопасной гаванью на пути из Прованса в Неаполь и предоставить Роберту прекрасный флот для борьбы за возвращение Сицилии. С другой стороны, Генуя, как и большая часть региона, была политически нестабильна, и установление контроля над ней могло вовлечь Роберта в дорогостоящее предприятие с непредсказуемыми последствиями.

Король столкнулся с этим непростым выбором в 1318 году, когда после четырёх лет бурных внутренних распрей среди правившей в Генуе партии гибеллинов, город в 1317 году захватили гвельфы[705]. Однако, находясь в осаде армией изгнанных гибеллинов и их миланских союзников, генуэзские гвельфы не надеялись самостоятельно удержать город. Роль Роберта как лидера гвельфов требовала его вмешательства, и в марте 1318 года Папа повелел ему это сделать[706]. Но, к большому разочарованию своего сюзерена и генуэзских гвельфов, Роберт медлил и начал подготовку к походу только в мае, а отплыл в Геную только в июле. Несмотря на задержку, прибытие королевской армии, генуэзцами было встречено с благодарностью, городские чиновники немедленно подали в отставку и 27 июля передали управление городом Роберту, как официальному представителю Папы. После примерно девяти месяцев безрезультатных боев Роберт оставил своего викария и армию оборонять город, а сам отправился в Авиньон, где и оставался следующие пять лет.

Однако война обострилась, когда Федериго Сицилийский прислал к Генуе флотилию и гвельфско-неаполитанские войска в городе, из-за нехватки продовольствия и денег, оказались в затруднительном положении. В ответ Папа занял агрессивную позицию в отношении партии гибеллинов. В конце 1321 или начале 1322 года он объявил крестовый поход против генуэзских гибеллинов и их союзников, включая миланских Висконти[707]. Однако, Роберт придерживался другого мнения и стал заигрывать с изгнанными из Генуи гибеллинами. 23 марта 1323 года он написал им следующее: «Бог, которому ведомо всё, держит сердце короля в своей руке и управляет нашими мыслями; поэтому мы приглашаем вас, изгнанников из Генуи, вернуться в лоно нашей благосклонности и… намерены с искренней любовью обеспечить вам полную безопасность и прочный мир под нашим правлением и вести себя по отношению к вам, а также к вашим преданным союзникам, не только как сюзерен, но и как отец»[708]. Между тем возобновившиеся под Генуей бои, в феврале 1324 года увенчавшись важной победой гвельфов и неаполитанцев на окраинах города. Таким образом, когда Роберт в следующем месяце, возвращаясь из Авиньона, проезжал через Геную, он воочию мог убедиться, что сторонники гвельфов страстно хотят видеть его своим сеньором. По словам генуэзского хрониста Джорджо Стелла, «некоторые хотели продлить его власть на двадцать пять лет, другие на пятьдесят, третьи пожизненно, а четвертые — навсегда», но в конце концов они удовольствовались шестилетним сроком[709].

Хотя благодарность генуэзских гвельфов указывает на их острую потребность в помощи неаполитанцев, запоздалое вмешательство Роберта в 1318 году и заигрывание с гибеллинам в 1323 году свидетельствуют о его сомнениях в необходимости взять на себя роль лидера гвельфов. Это потребовало бы значительных расходов и, в условиях постоянно склонной в бунту Генуи, сулило неопределенный результат. С другой стороны, отказ от этой роли навлек бы на короля гнев Папы и оттолкнул бы от него гвельфов Генуи, от которых и зависело его влияние в городе. Таким образом, Роберт предложил альтернативный подход, при котором его поведение можно было бы интерпретировать не как амбивалентность, а как взвешенное стремление отца держаться над раздорами сыновей.

Этот подход, выраженный в 1323 году в его письме к гибеллинам, также обозначен в проповеди, произнесенной им генуэзцам либо в 1318–1319 годах, либо в 1324 году[710]. В соей проповеди Роберт подчёркивал, что именно он привёл в Геную войска для победы над врагами и имеет мудрость для заключения мира[711]. В своей военной силе Роберт был новым Давидом, символом стойкости, как показали его победы над Голиафом и Саулом. В своей мудрости Роберт был новым Соломоном, символом не только мудрости, но и стремления к миру. «Поскольку он был мудрейшим из всех царей, он умиротворил всё своё царство миром. Поэтому его даже называли царём мира, как написано в Третьей книге Царств 5: "Бог дал Соломону мудрость, и был мир между Соломоном и Хирамом, и заключили они союз". А пророк Захария связывал истинную мудрость со стремлением к единству, миру и согласию, говоря: "возлюби истину и мир" (Захария 8)»[712]. Христос же, (как и сам Роберт?), обладал обоими качествами: добродетелью для победы над дьяволом и мудростью для примирения людей.

Тема силы имела оттенки партийной риторики — Давид против Голиафа, Христос против дьявола, — но Роберт скорее всего подчёркивал только её потенциал для примирения. Война велась ради достижения мира, как сказал Августин, и сила способствовала его достижению. Тема мудрости ещё глубже подчёркивала необходимость примирения между врагами, и на этой ноте кроль завершил свою проповедь словами: «когда мудрость родилась во Христе, наступил всеобщий мир, возвещённый Его ангелами людям доброй воли»[713]. Таким образом, в этой проповеди, как и в своём письме к гибеллинам, Роберт представил себя не столько лидером гвельфом, попирающим своих врагов, сколько предвестником переговоров и примирения между неприятелями.

Цитата из Библии, которой Роберт завершил эту проповедь, стала темой для другой его проповеди обращенной к генуэзцам[714], произнесённой в честь договора, заключённого им между гвельфами и гибеллинами Генуи в сентябре 1331 года, и в благодарность за который генуэзские послы, приехавшие в Неаполь для переговоров, в третий раз предложили королю стать сеньором города[715]. Роберт начал проповедь с подчеркивания того, что выбранная им библейская тема — «ангельский гимн» — соотносится с царём Давидом (образцом праведных царей), который был как сочинителем таких гимнов, так и исполнителем воли Бога переданной через ангела. Как сказала о Давиде женщина в Четвёртой книге Царств 14: «Как Ангел Господень, так и господин мой царь, да не поколеблется он ни благословением, ни проклятием»[716]. Здесь Роберт намекнул на то, что царь не подвержен ни похвалам приверженцев, ни критике врагов. Далее, большая часть проповеди была посвящена толкованию фразы «мир на земле людям доброй воли». Роберт перечислил блага, принесённые людям прекращением войн: здоровье тела и души, уверенность и безопасность духа, изобилие благ, счастье и радость согласия, сила и твёрдость убеждений, общество миролюбивых людей и, наконец, спокойствие и возможность мирно трудиться. Это перечисление благ полученных в результате заключённого мира, наряду с подкрепляющими всё это библейскими цитатами, перекликалось с темой проповеди, представляющей мир как тысячелетнее исполнение Божьего замысла. В заключении Роберт вновь вернулся к этому мотиву и разъяснил другую половину темы: «Слава в вышних Богу».

Другие отсылки в основной части проповеди подчёркивали роль царя в достижении мира. Например, в разделе «здоровье тела и души» Роберт цитировал Варуха 3:14: «Познай, где находится мудрость», и Притчи 3: «Сын мой, храни заповеди мои в сердце твоём, ибо они продлят жизнь твою на многие годы и принесут тебе мир»[717]. Завершают этот раздел настойчивые наставления о соблюдении мира и ещё раз подчеркивается роль в этом царя. Роберт настаивал, что следует стремиться к истинному миру, поскольку только такой мир отражает мудрость царя. Далее следует установить этот мир, ибо он — благость царского провидения, и как сказано в Священном Писании (2 Маккавеев 4): без царского предвидения невозможно установить мир?[718] Здесь Роберт в полной мере изложил качества, которые делали его не защитником гвельфов, а защитником всех «людей доброй воли»: благоразумие, мудрость, ум, предусмотрительность. Он вновь представал в образе отца, наставляя своих сыновей-генуэзцев, следовать его заветам. И, как добрый отец, он стремился не разжигать раздор, поддерживая одного сына против другого, а объединять их своими мудрыми советами и авторитетом.

Итак, вот альтернативный подход, предложенный Робертом, чтобы заменить свою роль защитника гвельфов. Возможно, он не смог бы окончательно победить врагов генуэзских гвельфов и не оказал бы всю запрашиваемую ими военную помощь, но он мог бы сделать гораздо лучше, а именно устранить саму необходимость военного вмешательства, примирив враждующие партии своей мудростью, а не силой. К 1331 году, когда послы гвельфов и гибеллинов активно добивались от короля такого примирения, они, по-видимому, были согласны с этим новым подходом. В течение оставшихся трёх лет правления Роберта в Генуе муниципальные должности были поделены между представителями гвельфов и гибеллинов, что способствовало сохранению внутреннего мира[719].

В следующем году Роберт применил схожий подход, чтобы добиться примирения ломбардских гвельфов и гибеллинов стремившихся к союзу против Иоганна Богемского[720]. На этот раз Роберт выступал скорее другом, нежели отцом и вновь проявил себя как человек, способный видеть дальше узких интересов партий. И, как при обращении к генуэзским гибеллинам в 1323 году, задача заключалась в том, чтобы убедить бывших врагов в своей искренности и надёжности миротворца. Король начал проповедь с демонстрации собственного доверия к слушателям, пояснив выбранную им тему: «Друг новый — то же, что вино новое: когда оно сделается старым, с удовольствием будешь пить его», — как искреннюю дань уважения к своим новым союзникам. Под «новым другом» подразумевалась благожелательность с которой они общались, под «новым вином» их готовность к мирной дискуссии, под «когда оно сделается старым» их опыт и быстрота в разрешении споров, из чего проистекала плодотворная и благотворная польза («с удовольствием будешь пить его»)[721]. Посвятив остальную часть проповеди первым двум словам своей библейской темы, Роберт затем продемонстрировал свою приверженность постоянству и надежности в дружбе. Он с одобрением процитировал слова из Поликратика Иоанна Солсберийского о Цезаре Августе: «он не легко оделял людей свой дружбой, но те кто смог её заслужить до конца своих дней оставались его друзьями». И упомяну совет Августина Блаженного: «сохраняй верность другу своему во времена его бедности»[722].

Однако после этих оптимистичных заявлений Роберт привел длинный и довольно горький ряд цитат о непостоянстве друзей:

Вряд ли Роберт под этими словами, имел в виду свою новую дружбу с ломбардцами, ведь он стремился взрастить доверие, а не вражду. Скорее всего, Роберт намекал не на краткосрочность этого нового союза, а на свершившийся отказ от старого, ведь в 1332 году именно папство проявило свою «ложную любовь», бросив Роберта в его невзгодах. Из-за своей обиды на такой политический кульбит папства, Роберт дал возможность ломбардцам перетянуть себя на их сторону. Как он сказал мгновение спустя: «Я люблю врага, который не причиняет мне вреда, так же, как люблю друга, который не приносит добра»[724]. Таким образом, Роберт представил себя правителем, достаточно проницательным, чтобы заглянуть в будущее, и достаточно рассудительным, чтобы менять свою преданность в соответствии с реальным положением вещей. Король завершил свою проповедь призывом, взятым из Второй книги Царств 3:12: «Заключи союз со мною, и рука моя будет с тобою, чтобы обратить к тебе весь народ Израильский»[725].

Как мы уже видели, Ломбардская лига оказалась недолговечной, также как и мир между гвельфами и гибеллинами Генуи. В феврале 1335 года Генуя вновь была охвачена междоусобной борьбой, приведшей к тому что опасаясь за свою жизнь некоторые гвельфы были вынуждены бежать из города, и, возможно, тоже самое сделали, измученные долгими и бесплодными усилиями, представители короля Роберта. Насилие в Генуе продолжалось, но семнадцатилетнее правление Роберта в городе подошло к концу.

Флоренция

Связи Роберта с Флоренцией были гораздо теснее, чем с Венецией или Генуей, как в политическом, так и в экономическом плане. Эти две державы составляли ядро ​​партии гвельфов в Италии и систематически друг друга поддерживали. Королевство активно использовало ресурсы флорентийских банков, имевших филиалы в Неаполе, в обмен на что Флоренция получала торговые привилегии, особенно в отношении экспорта зерна. Взаимозависимость придавала флорентийско-неаполитанским отношениям черты братства, хотя эта тесная связь не исключала частых трений и соперничества.

До 1315 года интересы Флоренции и Анжуйской династии во многом совпадали, и их отношения в основном были дружественными. Вскоре после того, как Генрих VII в 1310 году начал свою Итальянскую кампанию, Роберт почти месяц находился во Флоренции, чтобы уладить разногласия между флорентийскими гвельфами и обсудить с ними меры по противодействию германскому королю[726]. В честь этого события проповедник-доминиканец Ремиджио де Джиролами произнёс проповедь, в которой Роберт был представлен как земной аналог Христа. Темой для своей проповеди он выбрал: «Я помазал Царя Моего над Сионом, горою святою Моей» (Псалмы 2:6), что, как он заметил, «поистине может сказать о себе приёмный сын Божий и светский царь, монсеньор король Роберт»[727]. Хотя король (ведший тогда переговоры с Генрихом о возможном брачном союзе) был настроен менее антиимперски, чем Флоренция, осенью и зимой 1311 года он откликнулся на просьбы флорентийцев о помощи. К концу кампании Генриха отношения между Робертом и флорентийцами были такими же хорошими, как и в начале, а в 1313 году Флоренция предложила королю на пять лет стать сеньором города[728].

Однако, как только эта угроза миновала, руководство Робертом военными кампаниями гвельфов в Тоскане вызвало резкую критику со стороны флорентийцев. В 1314 году подеста Пизы, кондотьер-гибеллин Угуччоне делла Фаджуола начал кампанию против гвельфских городов Тосканы, а присланная Робертом армия во главе с его братом Пьером, потерпела сокрушительное поражение в битве с кондотьером при Монтекатини (29 августа 1315 года), в которой сам Пьер погиб. Флорентийцы уговаривали Роберта отомстить за смерть брата и прислать другую армию, и когда этого не произошло, они осыпали короля презрительными оскорблениями. Один критик писал, что только алчность короля привела к фатальным неурядицам в армии гвельфов и в результате к поражению при Монтекатини[729]. По мнению поэта Пьетро Файтинелли, причиной бед Флоренции была женоподобная трусость Роберта и если Угуччоне вскоре захватит всю Тоскану, то виноват в этом будет неаполитанский король, или, скорее, его скупость[730].

Но в итоге Угуччоне был пизанцами изгнан, и к маю 1317 года Роберт заключил мир между всеми крупными тосканскими городами[731]. Однако власть короля над городом в мирное время стала тяготить вольнолюбивых флорентийцев. Поначалу Флоренция была вполне довольна викарием Роберта Амиэлем де Бо, и даже избрала его военным капитаном города. Но в сентябре 1317 года король прислал ему на смену маршала Николя де Жуанвиля, который, как узнали флорентийцы, планировал упразднить большинство должностей в республиканском правительстве, поэтому они всеми силами добивались отмены этого назначения. Неясно, действительно ли Роберт через Николя намеревался упразднить республиканские институты, поскольку в официальных инструкциях новому викарию об этом ничего не говорится[732]. Однако проповедь, произнесённая королём в честь маршала, и начинавшаяся словами «Кого царь захочет почтить, тот будет удостоен чести», красноречиво подчеркивала его намерение осуществлять над городом именно королевскую власть[733]. Но в конце-концов, Роберт уступил давлению Флоренции, и его третий викарий, Диего де ла Рат, оставил институциональную структуру города без изменений. В следующие, относительно мирные, четыре года Флоренция постепенно восстановила независимость от викария Роберта, а в 1321 году полностью отказалась от его власти.

Но вскоре Флоренция пожалела о своём решении. Гибеллин-кондотьер Каструччо Кастракане, уже совершавший набеги на флорентийскую территорию в 1321 году, в течение следующих четырех лет только усиливал свою активность. В мае 1325 года он взял Пистойю, а в сентябре разгромив армию гвельфов овладел городом Фьезоле, расположенным неподалёку от Флоренции. Чуть позже флорентийцы с тревогой узнали, что находившаяся под властью гвельфов Болонья также находится в опасности. Несмотря на протекторат Роберта над этим городом, Болонью раздирала внутренняя борьба партий за власть, и к сентябрю 1325 года несколько мятежных семей, при поддержке союзника-гибеллина, захватили один из городских замков. Ослабленный этими междоусобицами город, в октябре столкнулся с нападением армии соседних гибеллинских городов, к тому же миланский тиран Аццоне Висконти, ранее совершавший набеги на Тоскану, теперь возглавить армию гибеллинов в Романье. За этим наступлением гибеллинов по двум направлениям маячила угроза со стороны Людвига Баварского. Благодаря отказу в сентябре его соперника от имперских притязаний, Людвиг получил возможность начать собственную Итальянскую кампанию. В октября 1325 года Флоренция и находившаяся в отчаянном положении Болонья совместно обратились за помощью к союзу гвельфов и к королю Роберту[735].

Похоже, именно по этому Роберт произнёс свою проповедь «послам Болоньи и Флоренции, отправленным легатом Ломбардии и их собственными коммунами»[736]. Дарлин Прайдс отметила, что основная тема проповеди и её умиротворяющий тон соответствуют общей политике Роберта, направленной на отсрочку решения в отношении просьб итальянских посланников, и была бы уместна в любом из многочисленных случаев, когда послы Флоренции и Болоньи обращались к Роберту за помощью[737]. Однако в общем миролюбивом тоне проповеди скрыты намёки на обиду за оскорбления нанесенные королю в середине 1320-х.

«Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?», — такова была тема проповеди Роберта, — «и эти слова уместно отнести к нам, поскольку в них показаны две вещи. Во-первых, смиренное, но достойное чести представление: "Кто Матерь Моя?". Во-вторых, любезное и полезное представление, достойное принятия и награды: "Кто братья Мои?"». Как становится ясно из последующих комментариев в проповеди, эту цитату из Евангелия можно было «отнести» к самому Роберту поскольку он видел перед собой «мать и братьев», то есть посланников. Если же обратиться к первоначальному смыслу этой цитаты, становится очевидно, что выбранная Робертом тема выражала его определенную неуверенность. Фраза из Евангелия от Матфея 12, процитированная Робертом, являлась наглядным уроком ложного и истинного родства: «Кто Матерь Моя? и кто братья Мои?» — спросил Иисус, ожидавших его, мать и братьев и отказался от них ради своих истинных, духовных братьев.

Роберт не стал останавливаться на критике, подразумеваемой выбранной им темой и вместо этого заверил слушателей в том, что они заслуживают почестей и признания. Однако во второй половине проповеди — в отрывке, где он уточняет символику «матери и братьев», — король обратился к другому библейскому сюжету со столь же критическим подтекстом:

В этом отрывке Роберт, прежде всего, объясняет, что «матерь» — это Святая Церковь, а «братья» — города гвельфов. В отрывке также предлагается новая параллель с Библией: флорентийско-болонские братья Роберта вместе со своим «отцом», папским легатом, прибыли к нему, подобно отцу и братьям Иосифа, пришедшим в Египет. Эта вторая аллюзия, несомненно, выполняла несколько функций. Она определяла роль папского легата, отождествляемого с патриархом Иаковом, и послов как «матерь и братья». Однако, как и сама тема проповеди, эта отсылка предполагала особые отношения между Робертом и его слушателями. Братья Иосифа презирали и бросили его, но с Божьей помощью он преуспел и годы спустя они, в отчаянной нужде, пришли просить помощи у брата, которого они когда-то обидели. Если отрывок из Евангелия от Матфея предполагал возможность ложного родства, то отрывок из Книги Бытия лишь усиливал эту тему. Это было бы неуместно для болонско-флорентийского посольства во время кампании Генриха VII, когда ни один из городов никоим образом не предал и не причинил вреда Роберту; более того, Болонья и Флоренция были более верны делу гвельфов, чем сам король. Однако в 1325 году оба города «обидели» Роберта: Флоренция, отвергнув его викария, болонские же семьи, пренебрегши королевским протекторатом захватили власть над городом. Теперь же, подобно братьям Иосифа, они обратились к королю с отчаянной просьбой о помощи.

Со своей стороны, Роберт ассоциируя себя с Иосифом, после первоначальной напускной суровости проявил к ним любовь и щедрость, которые они должны были проявить и к нему. Таким образом, Роберт завершил свою проповедь лекцией о значении слова «братья» и сразу же согласился на просьбы послов о помощи. И вскоре войска гвельфов, под знаменами папского легата, Роберта и Церкви, отразили натиск гибеллинов в Эмилии-Романье[739]. Что касается Флоренции, то она предложила королю повторно стать сеньором города, и Роберт назначил викарием своего сына Карла Калабрийского.

Однако как и прошлый раз во Флоренции возникли старые проблемы связанные с неприятием горожанами королевской власти, и образ Роберта как верного брата подвергся серьёзному испытанию. Во-первых, сын Роберта, Карл Калабрийский, получил над городом ту неограниченную власть, которой флорентийцы так сопротивлялись в 1317 году: права сеньора сроком на десять лет и «полномочия, которыми не обладал ни один предыдущий сеньор»[740]. Тем не менее, Карл не смог обеспечить защиту города, ради которой флорентийцы были готовы временно пожертвовать своей независимостью. Он не появлялся во Флоренции в течение первых семи месяцев своего правления, оставив город под надзором своих представителей. А в 1328 году, когда к Флоренции приближалась армия Людвига Баварского, Карл покинул город и направился к границам Неаполитанского королевства, чтобы защитить его от возможного вторжения. Как финансовое бремя правления принца, так и неэффективная военная защита сделали Карла крайне непопулярным в городе. Джованни Виллани заметил, что если бы принц внезапно не умер осенью 1328 года, то флорентийцы подняли бы против него восстание[741]. Несмотря на обильную прогвельфскую риторику, исходившую из неаполитанского двора во время кампании Людвига, политика Роберта в отношении Флоренции внесла свой собственный вклад в их натянутые отношения.

В последнее десятилетие своего царствования Роберт стремился восстановить хорошие отношения с городом и вновь вернулся к образу любящего брата. В ноябре 1333 года Флоренция пострадала от разрушительного наводнения — стихийного бедствия, которое современники обычно истолковывали как божественную кару. Как писал Джованни Виллани, флорентийцы задавались вопросом, не означает ли это, что их враги, пизанцы, были более угодны к Богу, чем они сами[742]. Роберт же обратился к горожанам с длинным утешительным письмом, в котором говорилось именно об этом. «Нам, чьё королевское положение требует от нас сохранения истины, не пристало ни льстить, ни подвергать сомнению справедливость Божию, говоря о вашей невиновности», — начал он. Но, далее, чтобы не прослыть слишком суровым и не принизить заслуги флорентийцев, король отметил, что Священное Писание не только порицает самонадеянных, но и утешает страждущих[743]. Возможно, враги сочли флорентийцев грешнее их самих и, следовательно, неугодными Богу. Но это не так. Бог обличает тех, кого любил: не Иова ли, которого испытывал, Он любил больше, чем друзей Иова, которых оставил одних? Не святых ли и патриархов ли Он наказал?

Так Роберт успокоил опасения флорентийцев относительно неугодности Богу и укрепил их чувство гордости и праведности. «Не удивляйтесь, если Бог одарит вас благодатью предварительно испытав вашу добродетель. Он обязательно вознаградит и увенчает вас, ведь вы, как известно, всегда были орудием Церкви в Италии и благородными защитниками христианской веры». Воистину, «какими богатствами, роскошью, властью и благочестивыми гражданами Бог облагораживает ваш город и возносит вас над всеми вашими соседями и даже над отдалёнными городами», — писал Роберт, и далее, — «Флоренцию можно сравнить с цветущим деревом, чьи ветви простираются до самых краёв света»[744].

Несмотря на многочисленные прошлые разногласия между Робертом и Флоренцией, письмо короля возымело желаемый эффект. Джованни Виллани считал, что проявленная королём забота делает его не «братом», а «отцом» города. «Король Роберт, друг и (благодаря вере и преданности нам) наш сеньор, всем сердцем сочувствовал нам и в своём письме, как отец сына, увещевал и утешал нас», — писал он. Письмо Роберта произвело на Виллани такое впечатление, что он перевёл его на тосканский диалект и полностью скопировал в свою городскую хронику «для вечного напоминания, дабы нашим потомкам открылось милосердие и искренняя любовь, которую король питал к нашей коммуне»[745]. Если в прошлом флорентийцы обвиняли Роберта в трусости и алчности, заставившими его пренебречь военными нуждами города, то к концу 1333 года о его беззаветной заботе стало известно всем горожанам.

В 1342 году у Роберта появилась возможность развеять другую давнюю тревогу флорентийца, а именно то, что королевская власть над городом обернётся упадком флорентийской республиканской свободы. Город, вновь столкнувшийся с угрозой со стороны соседей-гибеллинов и нуждавшийся в опытном военачальнике, обратился к Готье де Бриенну. Готье был представителем Карла Калабрийского во Флоренции в 1326 году, за несколько месяцев до прибытия того в город, и произвёл на флорентийцев хорошее впечатление, во многом из-за того, что предоставил самому принцу проводить непопулярную, но необходимую финансовую реформу[746]. Таким образом, по мере того как сам Карл всё менее пользовался любовью флорентийцев, Готье казался им всё более привлекательной альтернативой: «он умел мудро править, — писал Джованни Виллани, — и был мудрым и обходительным сеньором»[747]. Однако в 1342 году роли поменялись: Готье самому пришлось столкнуться с отказом флорентийцев от требования проведения традиционно не любимой ими финансовой реформы, в то время как Роберт, свободный от всяких обязательств, мог использовать ту риторику, которую флорентийцы ценили больше всего.

Письмо Роберта, адресованное в 1342 году лично Готье де Бриенну, но ставшее известным флорентийцам, читается как перечень уроков, извлечённых из ошибок Карла Калабрийского в 1320-х годах:

И правда, власть Готье оказалась весьма недолговечной. Избранный в мае 1342 года, он был изгнан четырнадцать месяцев спустя, а Джованни Виллани с горечью писал о «чуть неслучившейся гибели нашего города из-за его тирании»[749]. Однако поучительное письмо Роберта сохранилось, поскольку Джованни Виллани включил его в свою хронику. Другая его версия входит в манускрипт XV века вместе с текстами по истории Флоренции и её великих литературных и политических героях[750].

Благоразумие

В своих проповедях послам и письмах флорентийцам Роберт выступал под разными личинами. Он представал то как добродетельный король, обиженный своими нелояльными союзниками-гвельфами; то как бесстрастный арбитр стоящий над враждой партий и стремящийся их умиротворить; то как сеньор, исполненным братской заботы, милосердия и уважения. Эти лицемерие способствовало проводимой им политике, а иногда и компенсировало просчёты, но в краткосрочной перспективе могло быть успешным. Роберта приняли, стремившиеся к примирению, генуэзские партии и несмотря на прежнюю вражду, ломбардские гибеллины, его восхваляли флорентийцы, такие как Джованни Виллани, ранее критиковавшие его правление. Но итальянская политика была слишком сложной и переменчивой, чтобы долго проводить какой-либо один курс.

Таким образом, если Роберт и придерживался какой-либо одной общей политики, то это была политика благоразумия. Согласно Аристотелю, на которого ссылались и Роберт, и его сторонники, благоразумие было просто «правильным поступком» и, следовательно, добродетелью, наиболее уместной в политике. В кратком трактате о королевских добродетелях ревностный публицист Роберта Франциск де Мейронн дал довольно подробное определение благоразумия. «Как тем, кто учит других, требуются обширные знания, так и тем, кто управляет другими людьми, требуется благоразумия», — заметил он и проиллюстрировал свою мысль примером ведения войны. Простому солдату достаточно было владеть лишь искусством боя, по сути, механическим действием. Однако военачальник, руководящий своими солдатами, должен быть «благоразумным, поскольку ему приходится командовать подчинёнными. Ведь благоразумие необходимо для руководства конкретными боевыми действиями». Таким образом, заключил Франциск, «человек правит хорошо, когда он направляет своих подданных в соответствии со здравым смыслом: это и есть благоразумие»[751]. Роберт сделал похожее замечание в проповеди, о милосердии и справедливости, но в более общем плане — о королевских добродетелях. «Наши действия будут правильными, когда они соответствуют своим истокам. И это [достигается] благоразумием, которое есть правильное понимание того, что можно сделать (Этика гл. 6). Согласно Аристотелю (Политика кн. 3) благоразумие — это ключевая добродетель, в наибольшей степени присущая правителям. Она лежит в основе их действий, таких как советоваться, судить и наставлять»[752].

Последние слова Роберт говорят о том, что благоразумие означает не только правильные действия, но и действия совершаемые после тщательного обдумывания и, как правило, консультации с советниками. И он добивается от своих советников того же тщательного обдумывания, которое ценит в себе. Это подчёркнуто королём в проповеди, произнесенной во время особенно сложных и трудных дипломатических переговоров. Роберт обозначил свои сомнения по этому вопросу в проповеди темой которой выбрал цитату из Послания апостола Павла к Филиппийцам: «Не знаю, что избрать. Влечёт меня то и другое»[753]. Эти сомнения предполагалось разрешить с помощью советников, которым следовало «при рассмотрении этого вопроса, благодаря своему благожелательному благоразумию, быть нам верными, проницательными и рассудительными друзьями», и как сказал Святой Бернард "выбирайте для своего совета людей благоразумных и благожелательных"»[754]. Эта проповедь весьма характерна для стиля правления Роберта, поскольку вместо того, чтобы предпринять что-то немедленно, он предпочитал поразмыслить, взвесить варианты и выслушивать мнения советников.

Король любил испрашивать совета у таких же как он рассудительных и благоразумных людей. В проповеди, в честь недавно назначенного чиновника, он, во-первых, отметил «благоразумие королевских ректоров, которое руководит ими посредством дедукции», во-вторых, «мудрость королевских советников», делавшую их достойными рассмотрения сложнейших вопросов, в-третьих, Роберт обратил внимание на собственную благодарность советникам выраженную в виде «справедливых королевских наград»; в-четвертых, подчеркнул положительный результат сотрудничества «достигнутый посредством размышлений»[755]. Далее, Роберт особо подчеркнул необходимость терпения и ожидания подходящего момента. «Прежде всего, надлежит ожидать подходящего момента, что необходимо как в медицине, так и в управлении. Так, в Екклезиасте 3:1 сказано: "Всему своё время, и время всякой вещи под небом", или, опять же, в Екклезиасте 8:6: "для всякой вещи есть своё время и случай"»[756]. Однако результатом такого терпеливого ожидания должно было стать осознанное решение: «что начато, то должно быть и окончено. По этому поводу, в 1-й книге Царств 3:11, Бог, сказал Самуилу: "Я начну и окончу". Так царь, помазанник Божий, должен начинать то, что достойно завершения. Но для этого необходимы три добродетели: разум, чтобы видеть настоящее и вычленить главное; предвидение, чтобы прозревать последствия; и решимость, чтобы предпринять действия»[757].

Роберт высказал те же мысли в проповеди произнесённой перед послами короля Франции. В качестве темы он выбрал фразу из 2-й книги Маккавеев 4:5, которую уже цитировал в проповеди по случаю заключения мирного договора между генуэзскими гвельфами и гибеллинами в 1331 году: «Без царского благоразумия невозможно достичь мира». Король пояснил, что: «В этих словах раскрываются две вещи, во-первых, добродетель благоразумия и осторожности; во-вторых, конечный, или общий, результат, а именно, благодатный мир»[758]. Благоразумие заключалось в трёх вещах: понимании настоящего, оценки прошлого и предвидении будущего. Оно было присуще библейским патриархам, от Ноя получившего божественное откровение о скором Всемирном потопе, до Соломона, чья высшая мудрость принесла мир его царству. Изложив таким образом определение добродетели благоразумия, далее Роберт обратился к добродетели предвидения, в данном случае предвидения последствий своих действий. В заключении король подытожил, что благодаря благоразумию удаётся избежать зла, а благодаря предвидению достигнуть блага истинного мира.

В общем, если и существовал некий организующий принцип, лежащий в основе переменчивой имперской и итальянской политики Роберта, то это было благоразумие: способность различать ложных и истинных друзей, приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, оценивать ситуацию перед действием или вообще бездействовать, полагаясь только на дипломатию. Но учитывая противоречивые требования папства, итальянских городов и собственных подданных Роберта, пожалуй, ни одна политика не могла бы удовлетворить всех. Достижение же Роберта заключалось в том, что он расширил свои политические возможности, не оттолкнув от себя навсегда старых союзников-гвельфов. Несмотря на всю свою кажущуюся нерешительность и двойственность, итальянская политика Роберта ознаменовала собой переход короля от роли лидера партии гвельфов к роли поборника мира и устраивающего всех арбитра.

В этом отношении Роберт мог следовать по пути, уже намеченному его отцом, Карлом II, который регулярно призывал к добродетелям «осмотрительности, проницательности» и отмечал, что «проницательное предвидение, внимательно изучающее будущее, подготавливает благоприятное и указывает на то, что произойдёт»[759]. Предпочтение Карлом II мирных компромиссов, а не войны, особенно в отношении Сицилии, знаменовало собой значительный отход от агрессивной политики основателя династии, Карла I, и, несомненно, разочаровало некоторых современников, а его позорное пребывание в плену в Арагоне бросило негативную тень на его царствование. Продолжая политику, в которой преобладали дипломатия и финансовая экономия, а не война, Роберт также столкнулся с определённым ропотом недовольства. Если тосканцы сетовали на его жадность по отношению к союзникам-гвельфам, то Римский Аноним критиковал короля за упорное продолжение войны против Сицилии: «Когда этот король услышал известие о том, что пятьсот человек из его армии погибли в битве, он заявил: "Как жаль, потеряно пятьсот карлино"»[760]. Однако успехи его политики были очевидны даже для критиков, и, не зная, как её охарактеризовать, они вернулись к более традиционному объяснению ― успехами в ведении войн. Римский Аноним после своей колкости по поводу скупости Роберта, заявил, что «этот король был настолько предусмотрителен, что при его жизни имперские войска так и не смогли вторгнуться в королевство»[761]. Проповедник Федерико Франкони в своей траурной проповеди по королю в 1343 году вспоминал, что «он своей мудростью спас королевство от императора Генриха [и] баварцев и защитил своих подданных, обратив врагов в бегство и показав, что он человек, которого следует бояться»[762].

Хотя современник часто критиковали, а иногда и искажали политику Роберта, меняющийся политический климат Италии благоприятствовал его подходу. По мере того, как старая идеология партий становилась всё более несостоятельной, а изощрённость в дипломатии, примером которой была Венеция, приобретала престиж, благоразумие Роберта казалось менее безнадёжным, более эффективным и провидческим. Времена великих завоевателей XIII века прошли и теперь они терпели заметные неудачи, а безрезультатное завершение трёх имперских кампаний во время правления Роберта ещё раз это подтвердило. Таким образом, проводимая Робертом политика, как заметил Джузеппе Галассо, стала признанием того, что «в Италии противостоящие друг другу силы были относительно стабильны и уравновешены, что нельзя было проигнорировать»[763]. Ко второму десятилетию XIV века стало ясно, хотя и не все это понимали, что Италия стала ареной относительных, а не абсолютных побед, где требовались иные добродетели и тактика.

К XV веку большинство это осознало. Не имея возможности полностью подчинить друг друга, итальянские государства Кватроченто стали рассматривать свои отношения как отношения сбалансированных сил, в которых «военные кампании всё больше превращались в серию манёвров ради достижения политического преимущества», а «успех теперь зависел не столько от грубого применения силы, сколько от бдительности и гибкой политики». Гарретт Мэттингли в своей ставшей классической работе Дипломатии эпохи Возрождения (Renaissance Diplomacy) написанной более полувека назад, указал на знаменитый Лодийский мир (1454 год) и появление постоянных послов-резидентов как на два признака нового подхода к взаимоотношениям в Италии, распространившийся в XVI веке по всей Европе[764]. Современные исследования, хотя в основном сосредоточены на сложностях и двусмысленностях внутри итальянских государств, всё же подтвердили справедливость этой классической интерпретации[765]. Согласно давней историографической традиции, сопутствующей этому новому подходу, была новая политическая философия, связанная с Макиавелли и неаполитанскими теоретиками XV века — философия объективного реализма, принимавшая «необходимость реальной политики» и признававшая важность публичного имиджа правителя для сохранения власти и народной поддержки[766]. Именно в свете этой философии и практической политики эпохи Возрождения подход Роберта приобретает наибольший смысл. Ещё до эпидемии Чёрной смерти, именно в Неаполитанском королевстве, а не в североитальянских городах-государствах, были заложены многие политические методы ставшие характерными для более поздней эпохи.