Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке

Идеал благочестивого короля сформулированный в средневековых зерцалах для государей был образом, который большинство правителей стремились воплотить в жизнь посредством регулярных публичных молитв и исповедей, покровительством монастырям, раздаче милостыни и тому подобным общепринятым практикам. Однако интерес короля Роберта к религиозным вопросам был необычайно силён. Книги на религиозные темы в его библиотеке и обширное покровительство теологам, отмеченное в предыдущей главе, служат свидетельствами этого особого интереса. Более того, Роберт написал и представил на рассмотрение Папы собственные трактаты по двум сложным богословским вопросам (апостольской бедности и природе Блаженного Созерцания) и публично участвовал в жарких дебатах, ведшихся по этим темам в 1320-х и 1330-х годах. Но самым ярким свидетельством его интереса к религиозным вопросам были его проповеди. Сохранилось более двухсот пятидесяти его проповедей, все из которых написаны в соответствии с формами, используемыми опытными теологами: проповедь начиналась с цитаты из Библии, служившей главной темой, а затем раскрывала значение составляющих её слов или фраз[199]. Эти проповеди произносились по разным случаям (во время приёма иностранных послов, заключения договоров, при присвоении учёных степеней в Неаполитанском университете и, среди прочего, при посещении религиозных общин) и служили различным политическим и церемониальным целям, не в последнюю очередь для демонстрации эрудиции короля[200]. Однако, многие проповеди произносились по менее важным поводам, например, церковным праздникам или просто воскресеньям, подчеркивая (как и откровенно клерикальная форма всех проповедей) благочестивый характер его ораторского искусства[201]. Эта гомилетическая деятельность была настолько заметной, что Данте в своём Рае окрестил Роберта «королём-проповедником»[202].

Подобная деятельность свидетельствует о том, что глубокий интерес к религиозным вопросам был одной из отличительных черт личности Роберта. Однако характер этих интересов и их влияние на его правление были истолкованы во многом неверно. Большинство историков считают Роберта сторонником еретиков-францисканцев, дошедшим в их защите даже до разрыва важнейшего союза с папством. Однако на самом деле его религиозные воззрения были почти полностью ортодоксальными и ориентированными на практические цели. При содействии своей семьи и королевского двора он поддерживал связи со всеми религиозными общинами, стремясь побудить их на преданность короне и пропагандировал культы династических или местных святых, что было проверенным временем способ отождествления подданных с королевством и его правителем. Отношения короля с папством были более щекотливым вопросом, как из-за периодической напряженности в их политическом союзе, так и из-за того, что вассалитет Роберта Церкви воспринимался критиками как признак его подчинённого положения. Однако король и двор считали это добродетелью и даже знаком особой сакральности. В то же время двор продвигал второй источник легитимности короля, независимый от Папы: священное происхождение, или "благословенный род", которое наделяло Роберта святостью, присущей его роду.

В целом, свидетельства благочестия Роберта раскрывают глубокую связь между религиозными и политическими вопросами его царствования, поскольку король стремился как лавировать между подводными камнями в отношениях с папством, так и доказывать свою легитимность подданным, представляя себя благочестивым и преданным своим подданным. В первой цели Роберт преуспел, поскольку косвенные свидетельства указывают на то, что многие, хотя и не все, подданные с теплотой относились к «анжуйским» святым как к средоточию священно-королевской преданности. Между тем, усилия двора в этом направлении способствовали дальнейшему развитию образа сакрального правителя при других дворах Европы.

Защитник еретиков: переосмысление

Согласно весьма широкому научному консенсусу, религиозные взгляды Роберта были не только ортодоксальными, но и радикальными, ведь он был известен как преданный сторонник спиритуалов, группы францисканцев, чья приверженность идеалу абсолютной апостольской бедности в конце-концов привела их к ереси. Эта преданность часто прослеживается ещё с юности Роберта, когда он и его братья, будучи политическими заложники в Каталонии, были обращены в ересь своими наставниками францисканцами-спиритуалами и вели переписку со знаменитым теоретиком спиритуализма Пьетро дель Джованни Оливи (Пьер Жан Олье)[203]. Предполагается, что Роберт, в первые годы своего царствования, скрывал свою приверженность спиритуалам, чтобы извлечь политическую выгоду из тесного союза с Папой Иоанном XXII, чья антипатия к ним была хорошо известна. Однако, когда конфликт между Папой и францисканцами в 1322–1323 годах достиг своего апогея, терпимость Роберта к папству, как опять же предполагается, подошла к концу. Он, несмотря на папское осуждение, продолжал отстаивать францисканский идеал бедности, тем самым раскрыв свои симпатии к радикальным францисканцам и разорвал союз с Папой. Это считается моментом психологического и политического освобождения Роберта, отвергшего власть деспотичного сюзерена, чтобы преследовать собственные, независимые от папства цели. Одной из этих целей была открытая поддержка еретиков-францисканцев, или фратичелли[204], которых Роберт в последующие годы, вопреки папским приказам, как говорили, укрывал в своём королевстве и даже при своём дворе. Однако некоторые исследователи предполагают, что после разрыва с папством вся стратегия правления Роберта радикально изменилась, поскольку он стал проводить более националистическую и антипапскую политику и заменил ортодоксальных богословов в своём окружении людьми с радикальными францисканскими или гуманистическими мирскими взглядами.

Этот базовый нарратив повторяется как в исторических обзорах, так и в специализированных исследованиях анжуйской политики[205], культуры[206], религии[207], идеологии[208] и искусства[209] и находит отражение в самых разных смежных работах по истории францисканцев, ереси и политике папства[210]. Как недавно заметил Роберто Пачиокко, «если бы любого историка (даже того, кто лишь косвенно интересуется историей анжуйского Неаполя или францисканского ордена) спросили о связях между Анжуйской династией и спиритуалами, его ответ, по всей вероятности, заключался бы в описании поведения короля как колебавшегося между открытой поддержкой и скрытым покровительством францисканским диссидентам, выступающим под именем спиритуалов». Такой ответ Пачиокко считает «широко подтверждённым, особенно для годов правления Роберта»[211].

Однако, этот аргумент, основан на выборочном изучении доказательств и множестве догадок[212]. Что касается раннего религиозного образования Роберта, то существует лишь немного указаний на то, что его наставники-францисканцы разделяли идеи спиритуалов, и нет никаких доказательств того, что Роберт в юности принял эту ​​точку зрения[213]. Если уж на то пошло, на него в годы юности, по-видимому, большее влияние оказало присутствие при дворе Жака д'Юэза, будущего Папы Иоанна XXII. Приближенный отца Роберта, управлявший графством Прованс, Жак в 1305 году стал канцлером Неаполитанского королевства и в течение следующих четырёх лет служил личным советником короля[214]. В связи с этим, в 1309 году Жак сопровождал принца в Авиньон на коронацию, а Роберт, в свою очередь, активно лоббировал его избрание Папой, которое состоялось в августе 1316 года[215]. Жаку д'Юэзу, теперь уже Папе Иоанну XXII, было семьдесят два года, а королю Роберту — тридцать восемь, и их дружба, во многом напоминавшая связь отца с сыном, длилась уже двадцать лет.

Враждебность Иоанна XXII к буквальному толкованию спиритуалами бедности и к идеалу апостольской бедности в целом хорошо известна. В булле Quorundam exigit от октября 1317 года он провозгласил послушание высшей добродетелью, чем бедность. Это заявление вызвало вопросы у всех францисканцев, и отказ от него стал мерилом верности спиритуалам. Вскоре последовали две другие буллы, осуждающие идеи и поведение спиритуалов[216]. Последовавшие за этим гонения достигли апогея в мае 1318 года, когда четверо непокорных спиритуалов, как еретики, были сожжены на костре в Марселе[217]. Роберт не только не сопротивлялся этим репрессиям, но и в эти годы тесно сотрудничал с Папой. Они вместе трудились над общей политической программой, расширяя влияние Роберта в Северной Италии и противостоя таким противникам, как миланские Висконти и Федериго, правитель мятежной Сицилии[218]. Папа и король обменялись особыми знаками внимания. В течение года после своего избрания Иоанн XXII назначил Роберта папским викарием в Северной Италии, тем самым выполнив обещание, данное его предшественником; он также исполнил ещё одно пожелание короля, канонизировав в 1317 году брата Роберта, Людовика[219]. Роберт, со своей стороны, сделал племянника Папы своим «маршалом, советником и фамилиаром» и в ноябре того же года пожаловал ему земли в королевстве[220]. Два года спустя Роберт эффектно продемонстрировал свою тесную связь с папством, переехав в Авиньон в сопровождении своей супруги и свиты из советников, капелланов и слуг. С 1319 по 1324 год он оставался в папском городе, часто встречаясь с понтификом.

Некоторые историки не принимают во внимание свидетельства этого тесного сотрудничества, утверждая, что Роберт лишь скрывал свою истинную симпатию к спиритуалам, чтобы извлечь политическую выгоду из союза с Папой. Однако круг советников Роберта в эти годы подтверждает консервативную, антиспиритуальную позицию короля. В этот круг входили Микеле Чезенский, генеральный министр ордена францисканцев, возглавлявший гонения на спиритуалов, и такие придворные, как Арнальд Рояр, Гульельмо да Сарцано и Паолино да Венето — все бывшие францисканцами активно противодействовавшими еретикам[221].

Пик споров о бедности пришёлся на время пребывания Роберта в Авиньоне, когда Иоанн XXII перешёл от преследования францисканцев-спиритуалов к нападкам на основополагающий принцип ордена в целом. Все францисканцы, как спиритуалы, так и нет, считали, что Христос и апостолы не имели никакой собственности, и, что эта абсолютная бедность представляет собой высшее духовное совершенство. Более того, даже конвентуалы (т. е. антиспиритуалы), не жившие в буквальном смысле слова в нищете, считали, что соответствуют этому принципу благодаря юридической фикции, согласно которой имуществом которым пользовались францисканцы официально владел Святой Престол. Претензии францисканского ордена на духовное превосходство долгое время вызывали неприязнь у доминиканцев, считавших бедность не совершенством как таковым, а лишь одним из средств к его достижению. Иоанн XXII явно склонялся к позиции доминиканцев по этому теоретическому вопросу ещё в 1317 году, когда объявил бедность меньшей добродетелью, чем целомудрие и послушание, но в марте 1322 года он выдвинул эту более широкую теоретическую проблему на первый план. Отбросив папское постановление (вынесенное Николаем III в булле Exiit qui seminat 1279 года) о том, что вопрос о бедности должен быть навсегда закрыт для дальнейшего обсуждения, Иоанн XXII инициировал открытые дебаты, чтобы выяснить, является ли утверждение, что Христос и апостолы ничем не владели, еретическим. Тяжёлые последствия этого вопроса были очевидны всем. Пока Папа запрашивал мнения избранных прелатов и богословов по этому вопросу, многие другие в Западной Европе следили за дискуссией и составляли собственные суждения.

Роберт был одним из тех, кто написал по этому вопросу трактат. Однако, этот трактат был весьма далёк от заявления симпатий к спиритуалам. Подобно таким авторитетам как: Арнальд Руар, проживавший с королём в Авиньоне и консультировавший Папу; Мональдо Мональдески, архиепископ Беневенто и член тайного совета; великий публицист Франциск де Мейронн, касавшийся этого вопроса, будучи студентом богословского факультета в Париже; Бертран де ла Тур; Микеле Чезенский и все другие францисканцы, включая самых ярых противников спиритуалов, Роберт защищал апостольскую бедность как истинное и ортодоксальное убеждение[222]. В время открытых дебатов это было совершенно законно. Более того, поскольку этот принцип был одобрен Папой Николаем III и вошёл в каноническое право, их позиция вполне могла казаться более авторитетной, чем противоположная. Позиция же Иоанна XXII стала ясна к декабрю 1322 года, когда он в булле Ad conditorem заявил, что папство больше не будет законно владеть имуществом, используемым францисканским орденом. Но только в ноябре 1323 года, с публикацией буллы Cum inter nonnullos, утверждение принципа, согласно которому Христос и апостолы не владели никаким имуществом, стало еретическим.

Вынужденные выбирать между двумя добродетелями, которые лелеял их основатель, — бедностью и послушанием, — некоторые члены ордена выбрали бедность. Известные, из-за теоретического обоснования своего отступничества, как fraticelli de opinione (фратичелли по убеждению), они присоединились в ереси к своим духовным братьям. Что касается тех, кто был в окружении Роберта, то, как показывают свидетельства, для некоторых из них выбор был трудным, но все, кто находился у короля в милости, оставались и в милости и у Папы, поскольку они выбрали послушание[223]. Конечно, для Роберта, это решение не повлекло за собой тех же личных последствий. Как король заявил в преамбуле к своему трактату, он решил рассмотреть этот вопрос, поскольку, прибыв в Авиньон, обнаружил, что эта тема является актуальной для дискуссий (утверждение, исключающее какую-либо глубокую или давнюю приверженность обсуждаемым принципам), и затем ясно дал понять, что представляет свой труд «полностью на рассмотрение святейшего и высочайшего понтифика, ибо мы поистине признаем его наместником и преемником Христа, которому принадлежит всё правосудие»[224]. Когда папское решение было вынесено, король принял его, как и обещал, и до лета 1324 года пребывая в Авиньоне сотрудничал с Папой в политическом плане, например, в вопросе контроля над Пьемонтом[225].

Осуждение Папой догмата о бедности Христа не только не стало переломным моментом в отношениях между ним и королём, но и, по всей видимости, никак не повлияло на их союз. Если говорить точнее, то неприязнь Роберта и его двора к ереси францисканцев становилась всё более выраженной по мере того, как эта ересь стала ассоциироваться с новым соперником короля, Людвигом Баварским. Находясь в конфликте с папством с 1322 года, когда он стал кандидатом на императорский престол, Людвиг в 1324 году был отлучен от церкви за поддержку итальянских гибеллинов. Статус врага Папы привлёк к его двору мятежных францисканцев, и Людвиг вскоре встал на их сторону, объявив в мае 1324 года Иоанна XXII еретиком за его позицию по вопросу бедности Христа и апостолов[226]. Будучи уже врагом папства и гвельфов, Людвиг во время своей Итальянской кампании 1327–1330 годов стал и личным врагом Роберта. Достигнув Рима 7 января 1328 года, Людвиг разбил защищавшие город королевские войска предводительствуемые братом Роберта, Иоанном Дураццо. Завоеватель был коронован в Санта-Мария-Маджоре 17 января; 18 апреля низложил папу Иоанна XXII; 12 мая назначил антипапу Николая V (францисканца Пьетро Райнальдуччи), и несколько дней спустя объявил Роберта мятежным вассалом Империи. В следующем месяце Микеле Чезенский, находившийся под подозрением и задержанный в Авиньоне по приказу Папы, ночью бежал с двумя спутниками и прибыл в Пизу, чтобы присоединиться к свите Людвига и поддержать дело своего нового покровителя[227].

Итальянская кампания Людвига представляла серьёзную угрозу интересам гвельфов по всей Италии, а после объявления короля Роберта мятежником, вторжение в королевство казалось неизбежным. Помимо оборонительных военных мер, королевский двор развернул против баварца пропагандистскую кампанию, в которой особое внимание уделялось его ереси и ереси его последователей. В марте 1328 года архиепископ Капуи объявил против Людвига крестовый поход[228]. В том же году францисканец Андреа да Перуджа, находившийся при дворе Роберта, написал полемический трактат Против эдиктов баварца (Contra Edictum Bavari)[229]. Доминиканец Джованни Реджина произнёс две проповеди против сторонников Людвига, где в первой из них неаполитанская армия была представлена ​​как «народ Божий, выступающий против отлучённого и проклятого заклятого врага Церкви Божией», а во второй — предрекалось падение антипапы-еретика Пьетро Райнальдуччи[230].

Короче говоря, в течение первых двадцати лет царствования Роберта и в ходе наиболее драматичных событий борьбы с францисканцами (жестокое преследования спиритуалов в 1310-х годах, теоретические дебаты о бедности в 1322–1323 годах, создания братства фратичелли и их союз с Людвигом Баварским) король к этим еретикам был последовательно враждебен. Однако в последующие несколько лет в окружении королевы Санчи, появляются признаки поддержки фратичелли. Поскольку это стало единственным свидетельством открытой поддержки еретиков со стороны королевской семьи, стоит рассмотреть его более подробно. Первые проявления симпатий к радикальным францисканцам относятся к 1329 году. В письме, написанном в марте того же года Генеральному капитулу францисканцев, королева выразила довольно открытую поддержку мятежнику Микеле Чезенскому и догмату францисканцев о бедности[231]. Вскоре после этого подозреваемый в ереси францисканский монах по имени Андреа да Гальяно, бежал в Неаполь, где королева назначила его священником церкви Санта-Кьяра и своим личным капелланом. В декабре 1329 года, недавно прибывший в Неаполь, брат Санчи, Филипп произнёс проповедь, защищая приверженность фратичелли бедности и осуждая Иоанна XXII как недостойного сана[232]. Но ничто из этого не привлекло особого внимания церковных властей. Спустя целый год после проповеди Филиппа Папа направил Роберту, как и другим европейским государям, циркулярное письмо о преследовании еретиков в их владениях; относительно Филиппа он упомянул лишь просьбу принца основать новый религиозный орден[233]. В середине 1331 года напряжённость стала нарастать. В июле и августе Папа писал Роберту, всё в более и более раздражённом тоне, убеждая его опубликовать папские буллы против фратичелли и как можно скорее начать их преследование[234]. В августе Санча получила папское письмо, касающееся её ошибочных взглядов на догмат о бедности[235]. К октябрю новый генеральный министр францисканцев, Гираль От, находился в Неаполе, собирая показания против Андреа да Гальяно и другого капеллана королевы, Педро де Каденуто[236].

Несомненно, понимая, что официальное судебное разбирательство против этих капелланов будет представлять собой нападение на королевский двор, Гираль От ожидал папского одобрения, которое последовало месяц спустя, когда Иоанн XXII взял этот процесс под личный контроль. С ноября 1331 года по апрель 1333 года, пока шёл судебный процесс, вражда между Святым Престолом и королевским двором достигла своего апогея. В июне 1332 года Папа посчитал себя обязанным написать Санче, призывая её вернуться на путь спасения[237]. В августе на францисканском провинциальном капитуле, по всей видимости, вспыхнула драка между Гиралом Отом и присланным королевой герольдом, поскольку Папа вскоре начал расследование «реальных и словесных оскорблений», нанесённых Отом герольду, и одновременно вынес Санче выговор за «заразный вирус её болезни», то есть за её неортодоксальные взгляды, о которых он слышал от собравшихся францисканцев[238]. Cобирая показания в защиту капелланов и открыто противодействуя генеральному министру, Санча также, как позже показали свидетели, укрывала еретиков в Кастель-Литтере, к югу от Неаполя[239].

Однако через несколько месяцев страсти поутихли и конфликт уже явно приближался к разрешению. В декабре 1332 года Папа написал Роберту и Санче, что откладывает процесс над капелланами в связи с новыми документами, доставленными королевскими послами. К апрелю 1333 года оба капеллана были оправданы, а к 1334 году в папских посланиях обсуждалось отпущение грехов фратичелли находившихся в королевстве и вернувшихся к повиновению Святому Престолу, а не преследование или защита королём тех, кто всё ещё продолжал упорствовать[240]. Всё это продолжалось около четырёх лет, а настоящий конфликт происходил только в период с лета 1331 года по декабрь 1332 года.

Одним из примечательных моментов этого эпизода является участие в конфликте королевы Санчи. Подозрения в еретической деятельности приписывались именно её влиянию, и большинство папских увещеваний было адресовано непосредственно ей[241]. Более того, монастырь Санта-Кьяра, в котором укрывался обвиненный в ереси Андреа да Гальяно, находился под покровительством королевы и несмотря на утверждения историков о том, что его основание было совместным предприятием Санчи и Роберта, документы четко показывают, что церковь и монастырь были основаны, построены и содержались за счет личных доходов королевы[242]. Все свидетельства указывают на то, что Санча была чрезвычайно набожной и достаточно независимой женщиной. Она несколько раз писала собравшимся капитулам Францисканского ордена и дважды просила у Папы разрешения уйти в монастырь ещё при жизни мужа, что побудило понтифика призвать королеву к более супружескому образу мыслей[243]. Позднее Санча основала, профинансировала и подобрала персонал для ещё трех монашеских обителей: монастыря клариссинок Санта-Кроче, куда она в конце концов и удалилась, и двух монастырей для кающихся проституток, Санта-Мария-Магдала и Санта-Мария-Эгизиака[244]. Таким образом, именно Санча с её независимым характером и имеющимися возможностями возглавила защиту находившихся в королевстве подозреваемых в ереси францисканцев. И все же, хотя Санча и заявляла об искренней приверженности догмату францисканцев о бедности ещё в 1316 году, она, в течении шести лет до осуждения этого учения, не сделала ничего, чтобы публично поддержать фратичелли, не говоря уже о спиритуалах, подвергавшихся преследованиям в течение десятилетий. Королева в течение года не высказалась даже в отношении Микеле Чезенского после его побега из тюрьмы, в то время как король и королева Франции, напротив, его защищали и критиковали поведение Иоанна XXII[245].

Между тем муж Санчи держался как можно дальше от этого конфликта, а некоторые епископы-францисканцы из свиты короля в эти годы преследовали еретиков[246]. Что касается провокационных действий Санчи, то Роберт не поддерживал их, но и не осуждал. И хотя король добивался скорейшего оправдания капелланов Санчи, его главным интересом в этом деле была не судьба монахов, а честь его супруги[247]. Таким образом, даже эти годы конфликта не свидетельствуют о симпатии короля к радикальным францисканцам или их делу. Однако такой странный ход событий требует объяснений. Почему королева, давняя приверженец францисканцев, вдруг заявила о своей преданности их еретической фракции? Почему король, всегда выступавший против еретиков, к великому неудовольствию Папы, терпел их присутствие в лоне королевской семьи? Хотя фратичелли, безусловно, проживали в королевстве и раньше, а также, предположительно, и после этого, конфликт между Иоанном XXII и королевским двором из-за них оказался недолговечным.

Более того, и здесь, несомненно, кроется ключ к тайне, эти доктринальные противоречия совпали с беспрецедентным изменением в политике самого Папы[248]. Ближе к концу итальянской кампании Людвига (между 1328 и 1330 годами) Иоанн XXII пришёл к соглашению с Филиппом VI, по которому французский король (а не Роберт, как прежде) должен был стать защитником Папы в Северной Италии. Ему было предложено «Ломбардское королевство», включающее города Реджо, Парма и Модена[249]. Однако вскоре это соглашение было осложнено сыном императора Генриха VII, столь любимым итальянскими гибеллинами, Иоганном Богемским, которому они в 1330 году предложили синьорию Брешия, и к февралю 1331 года он почти случайно оказался сеньором большей части Ломбардии. Столкнувшись с свершившимся фактом, папский легат в Италии уступил Иоганну «Ломбардское королевство» (Реджо, Парма, Модена), ранее обещанное Филиппу VI. Иоганн покинул Италию в июне, и Роберт, несомненно зорко следивший за действиями Папы, поинтересовался у него, куда и надолго ли уехал богемец. Папа ответил (в письме, в котором также упоминались доктринальные ошибки Санчи), что не знает, и быстро сменил тему[250]. Иоганн же отправился на переговоры с Филиппом VI и самим Папой по поводу раздела спорной территории.

Это было то самое лето, когда впервые обозначился открытый конфликт между Папой и королевским двором из-за ереси. В тот же момент Роберт впервые проявил свою симпатию к союзу гибеллинов, который тогда формировался на севере полуострова в поддержку богемца. И как раз в 1332 году, когда папско-королевские отношения из-за ереси достигли своего апогея, обострилась и эта политическая ситуация. В январе 1332 года Папа согласился на сделку, по которой Иоганн получил "Ломбардское королевство", а Филипп, в качестве компенсации, — "Королевство Арль". Как заметил Эмиль Леонар, эта сделка дважды принесла Роберта в жертву — как в его североитальянской, так и в провансальской сферах влияния[251]. Ответ Роберта положил начало одному из самых необычных политических альянсов в истории средневековой Италии: он и его союзники-гвельфы официально заключили союз со своими традиционными врагами, гибеллинскими городами на севере, против «всякого, кто придёт нарушить мир в Италии, включая Империю и Церковь»[252]. Неспособность Иоганна Богемского вернуть под свою власть мятежные ломбардские города привела в июне 1333 года к его отступлению из Италии, и после неудачной попытки возродить франко-папский союз в декабре он отказался от своих амбициозных планов[253]. Таким образом, этот политический конфликт, подобно конфликту с неаполитанскими фратичелли, довольно быстро подошел к концу.

В эти же годы Папа не только совершенно необдуманно стал врагом Роберта, но и невольно поставил под сомнение собственную ортодоксальность. В двух проповедях, произнесённых в ноябре и декабре 1331 года, Иоанн XXII рассуждал о Блаженном Созерцании в формулировках, которые были немедленно и почти единогласно осуждены европейскими теологами[254]. Возможно, чувствуя свою уязвимость, Папа, в первой половине 1332 года, направил свои суждения по этому вопросу Роберту. Король, соблюдая приличия, запросил разрешения опровергнуть мнение Папы, и Иоанн XXII, хотя и согласился, попытался подкрепить свою позицию, отправив в сентябре королю список из ста подтверждающих его догмат источников. Ответный трактат Роберта был представлен Папе двумя частями, осенью 1332 года и в январе 1333 года. Если первый трактат Роберта о бедности был, по сути, демонстрацией его познаний в теологии, то этот второй труд, столь же эрудированный, служил более конкретной цели как дипломатический инструмент. Послам, привёзшим его в Авиньон, также было поручено вести переговоры о суде над подозреваемыми в ереси капелланами королевы. Вопрос о Блаженном Созерцании, в этих переговорах, по-видимому, оказался эффективным аргументом, поскольку после приёма послов и прочтения трактата Роберта Иоанн XXII написал королю, что он откладывает судебный процесс над двумя капелланами[255].

В этом контексте ограниченная поддержка фратичелли со стороны королевского двора имела смысл как часть более масштабных перемен в отношениях с папством. В ответ на игнорирование Папой интересов неаполитанского двора, король не только вступила в союз с традиционными врагами папства — гибеллинами, но и в лице королевы заявила о своей симпатии к фратичелли и их мощной антипапской полемике. Оба акта служили скорее угрозами, чем открытым заявлением о враждебности. Роберт выступил бы против Церкви, вместе с Ломбардской лигой, если бы та продолжала поддерживать франко-богемский союз, поэтому король, как ясно показали действия Санчи, был готов открыто вступить в союз с еретиками, но сам он по-прежнему сохранял нейтралитет. Внезапно поставленная под сомнение ортодоксальность Папы стала для Роберта удачным поворотом событий, которым он в полной мере воспользовался, составив трактат, демонстрирующий слабость папской позиции, и в результате переговоров добился оправдания капелланов Санчи, обвиняемых в откровенной ереси. Однако на протяжении всей переписки с Папой он сохранял доброжелательный тон, не исключая возможности примирения[256].

В конечном итоге стратегия Роберта оказалась успешной. Крах замыслов Иоганна Богемского в Северной Италии и скандал, связанный с теологическими взглядами Папы, положили конец планам Иоанна XXII по созданию нового "Ломбардское королевство", и вскоре они с Робертом примирились. В мае 1334 года Роберт написал Иоанну XXII, письмо с объяснением и извинениями за своё противодействие папско-франко-богемскому союзу[257]. Несколько месяцев спустя Иоанн XXII умер, а наследовавший ему Бенедикт XII, не имел давних личных связей с неаполитанским двором. Хотя отношения Роберта с новым Папой были менее близкими, чем с Иоанном XXII, и бывали моменты напряженности, их союз, безусловно, не был разорван[258]. Политический конфликт начала 1330-х годов и сопутствующая ему связь короны с францисканской ересью был единичным случаем.

Таким образом, вывод о том, что Роберт был сторонником радикальных и идеалистических религиозных убеждений, преданным и стойким защитником христоподобной бедности, готовым из-за этого отказаться от своего политического союза с папством, должен быть пересмотрен. Вместо того, чтобы поддерживать еретиков-францисканцев, Роберт просто создавал образ благочестивого государя, покровительствующего всем религиозные ордена в своём королевстве. Хотя эта политика была менее драматичной, она гораздо больше соответствовала политике современных Роберту монархов и служила, как и в других королевствах, укреплению эмоциональной связи подданных с королём и государством.

Королевское благочестие и королевство

Со времён царствования отца Роберта, Карла II, широкое покровительство религиозным общинам стало отличительной чертой политики Анжуйской династии. Столица королевства преобразилась благодаря реконструкции городского собора, доминиканской церкви, монастыря и студиума Сан-Доменико, а также другой доминиканской церкви Сан-Пьетро-Мартире. Но церкви строились и по всему королевству — в Лучере, Аверсе, Бриндизи, Джераче, Л'Акуиле, Манфредонии, Сульмоне, Трани — их насчитывалось более сотни[259]. В Провансе Карл II проявил особую благосклонность к церкви Сен-Максимин, получившей от него как новую базилику, так и доминиканский монастырь. Именно здесь Карл в 1279 году «обнаружил» останки Марии Магдалины, культ которой стал неразрывно связан с его именем в Провансе и Неаполитанском королевстве[260]. Церкви, как посвящённые Карлом II Магдалине, так и обойдённые его вниманием, принадлежали к самым разным религиозным орденам — францисканскому, доминиканскому, августинскому — и были разбросаны по всем его владениям.

Роберт был столь же ревностным католиком в своём покровительстве религиозным орденам и общинам. При его дворе находилось множество францисканцев, включая влиятельных публицистов и советников, таких как Паолино да Венето, Гульельмо да Сарцано и Франциск де Мейронн, но это был далеко не «заповедник францисканства»[261]. Например, августинцы на протяжении всего царствования служили королевскими капелланами, советниками и фамилиарами. Пьетро де Нарни служил таковым до своего назначения архиепископом Реджо-ди-Калабрия в 1321 году, и вскоре его сменил Агостино да Анкона, один из самых известных теологов ордена. После смерти Агостино в 1328 году другой августинец, Бертран де Верден, занял его место в качестве советника и фамилиара, а в конце 1330-х годов Роберт пригласил к неаполитанскому двору другого выдающегося августинца, Диониджи да Борго Сан-Сеполькро[262]. Среди доминиканцев наиболее заметными были Джованни Реджина и Федерико Франкони, а при дворе к ним присоединились Кристофоро де Толомеи, капеллан и фамилиар Роберта в 1313 году, и Варнава де Ницца, упомянутый 12 марта 1329 года как королевский капеллан и советник[263]. В королевской капелле также служили несколько бенедиктинцев, но именно аббаты могущественного южноитальянского монастыря Кава обладали наибольшим влиянием, занимая официальные должности, такие как вице-канцлер или просто как «один из величайших церковных сеньоров королевства» и двора Роберта[264]. Король не пренебрегал и светским духовенством, составлявшим почти три четверти персонала его капеллы[265]. Архиепископы Неаполя (как правило, происходившие из знатных дворянских родов) тесно сотрудничали с королевским двором[266]. Ингераммо де Стелла, королевский советник и духовник невестки Роберта, дослужился до должности канцлера, самого важного поста в королевстве доступного для прелатов, и воспринимался приезжими как проводник к уху короля[267].

Учитывая огромное количество религиозных учреждений, основанных Карлом II, неудивительно, что сам Роберт не основал новых церквей или монастырей — хотя, как отмечалось выше, его супруга основала четыре, а его сын Карл — ещё один, картезианский монастырь Сан-Мартино. Вместо этого Роберт оказывал покровительство существующим общинам и лично их посещал. Полный список королевских визитов за 1335 год показывает, что Роберт посетил около двадцати неаполитанских церквей и монастырей, связанных со всеми религиозными орденами[268]. И во многих случаях он произнёс там проповеди. В примечаниях к проповедям Роберта указано: произнесено «в женском монастыре в Неаполе», «в монастыре Сан-Доменико», обращено «к монахиням Сан-Пьетро-а-Кастелло» (доминиканского монастыря, основанного его матерью), или «к монахиням Санта-Кьяра»[269]. Другие проповеди, например, в честь Святой Реституты, которой была посвящена часовня в Неаполитанском соборе, или в честь Петра Мученика, в честь которого Карл II основал церковь, весьма вероятно, были произнесены в церквях или часовнях, посвященных этим святым[270]. Каждый визит был церемониальным событием определенной важности: король проезжал верхом по городу в сопровождении раздатчика милостыни, раздававшего деньги беднякам и, несомненно, других спутников. Например, однажды за ним в церковь Санта-Кьяра последовали «прелаты, магистры теологии, приоры и лекторы студиумов различных орденов», а также «многие другие люди менее высокого положения» (вероятно, миряне), желавшие послушать его проповедь[271].

Места захоронений представителей Анжуйского дома свидетельствуют о том, что королевское покровительство распространялось также и на них. Собор был логичным местом погребения членов королевской семьи, поэтому, план его реконструкции после разрушительного землетрясения 1293 года включал постройку королевской капеллы, предназначенной для гробницы Карла I. Роберт ещё больше подчеркнул династический характер этой капеллы, посвятив её своему канонизированному брату Людовику и распорядившись построить в ней более величественные королевские гробницы для нескольких членов семьи[272]. Однако небольшая и расположенная на периферии собора капелла была явно недостаточна для гробниц всех усопших членов династии, что говорит о том, что она никогда не планировалась как единственная королевская усыпальница. Вместо этого представители правящей династии посвятили свои останки различным церквям. Например, Карл II решил быть похороненным в основанном им в Провансе доминиканском монастыре Санта-Мария-де-Назарет, а своё сердце завещал церкви Сан-Доменико в Неаполе[273]. Останки многочисленных родственников, умерших во время долгого царствования Роберта, были разбросаны по всему городу. Мать Роберта (ум. 1323) покоилась в основанном ею монастыре Санта-Мария-Донна-Реджина. Его младшие братья Филипп и Иоанн последовали примеру отца (или, по крайней мере, в отношении погребения своих сердец) и были похоронены в церкви Сан-Доменико; другой брат, Раймунд Беренгар, был похоронен во францисканской церкви Сан-Лоренцо, как и сын Роберта Людовик, умерший в младенчестве. Сын Роберта Карл Калабрийский и его жена Мария Валуа были похоронены в церкви Санта-Кьяра, которую и Роберт выбрал местом своего последнего пристанища. Останки первой жены Карла Калабрийского, Екатерины Габсбург, были отправлены на родину, но для неё была построена гробница-кенотаф в неаполитанской церкви Сан-Лоренцо-Маджоре, где отмечались годовщины её смерти[274]. Что касается королевы Санчи, умершей через два года после своего мужа, то она выбрала местом своего захоронения основанный ею монастырь клариссинок Санта-Мария-делла-Кроче. Святой Людовик Анжуйский был похоронен в Марселе, а часть его останков была перенесена в церкви и часовни Неаполя[275]. Короче говоря, между 1309 и 1345 годами захоронения членов Анжуйского дома находились как минимум в восьми церквях расположенных в Неаполитанском королевстве и графстве Прованс. Такая схема свидетельствует о сознательной королевской программе по максимальному укреплению связей династии с духовной жизнью подвластных ей земель.

Этот вывод подтверждается произносившимися в церквях, в честь анжуйских принцев, поминальными проповедями, подчёркивавшими их любовь к королевству. Джованни Реджина описывал брата Роберта, Иоанна Дураццо (ум. 1335), как благочестивого и справедливого человека, но также как, близкого к своим подданным, с которыми он общался со смирением[276]. Для Федерико Франкони Иоанн Дураццо был прежде всего военачальником, но и он придавал большое значение взаимной любви между принцем и подданными. Он был «братом неаполитанцам по любви к ним и связи с ними», или, ещё лучше, «он был братом народу проживавшему в его владениях, но особенно неаполитанцам»[277]. Сын Роберта, Карл Калабрийский (ум. 1328), также был тесно связан с подданными, а Джованни Реджина описывал его как доблестного, благочестивого и справедливого, но также подчёркивал, что он «был любим всем королевством, но особенно этим городом [Неаполем]»[278].

Любовь Роберта к своим подданным была восхвалена в проповеди его фактическим вице-регентом, Бартоломео да Капуа. Толкуя библейскую цитату «Се, Царь ваш грядёт кроткий», Бартоломео утверждал, что Роберта по праву можно назвать «нашим» королём по трём причинам. Во-первых, потому что он родился в королевстве, «и таким образом, и он, и вы родились в одной стране и взращены одной землей. И благодаря его рождению здесь, всё королевство его почитает». Во-вторых, из-за его тесного общения со своим народом, «ибо с отрочества и юности он дружески общался с вассалами (fidelibus) королевства, не с высоты своего величия, а со фамилиарной скромностью». В-третьих, из-за его любви к своему народу: «ибо искренне и превыше всего он любил вассалов и подданных этого королевства. Любовь короля к вам служит причиной для того, чтобы вы все ответили ему взаимностью»[279]. Эта проповедь была произнесена в 1324 году в честь возвращения Роберта в Неаполь после пятилетнего пребывания в Провансе и, несомненно, была отчасти призвана компенсировать это долгое отсутствие. Частые посещения Робертом неаполитанских церквей в сопровождении раздатчика милостыни, возможно, служили той же цели. Для Роберта, как и для анжуйских принцев, любовь к королевству ассоциировалась, помимо прочего, с благочестием. В своей траурной проповеди по Роберту в 1343 году Федерико Франкони отметил, что «он не был тираном своих подданных, но, подобно пастырю, любил их всех, всегда проявляя милосердие и подавая милостыню, особенно нищенствующим монахам, чьи студиумы он всячески поддерживал»[280].

Другим проявлением благочестия представителями Анжуйского дома было поощрение культов некоторых святых. Подобно широкому покровительству религиозным организациям, это стремление началось также в правление Карла II. Сам король, как мы видели, был особенно предан культу Марии Магдалины. Несмотря на то, что мощи Марии Магдалины веками почитались в Везле (Бургундия), Карл II был убеждён, что на самом деле они сокрыты где-то в Провансе, в стране, которую, как считалось, святая лично обратила в христианство. Убеждённость Карла привела к тому, что когда он был ещё принцем Салерно, мощи Магдалины в 1279 году действительно были "обретены". Благодаря этому "обретению", и многочисленным последующим проявлениям преданности святой, Карл II стал настолько тесно отождествляться с Марией Магдалиной, что реликварий с её черепом носил его имя, а сам король был упомянут в литургической службе, составленной по случаю перенесения мощей[281]. Даже дата смерти Карла (5 мая) стала в устах проповедника Джованни Реджина доказательством особой связи короля со святой, поскольку это был также праздник перенесения её мощей, «благодаря которому Мария Магдалина поистине могла сказать ему: как мать любит своего единственного сына, так Я любила тебя» (4 Царств 1)[282].

В последние годы царствования Карла II королевский двор активно продвигал культы и других святых. Культ Маргариты Венгерской распространился в Неаполе, несомненно, по инициативе и при поддержке королевы Марии, племянницы Маргариты, чья семья продвигала этот культ в Венгрии со времени смерти Маргариты в 1270 году[283]. Карл II и Роберт активно продвигали канонизацию Николо да Толентино, популярного местного подвижника, умершего в 1305 году[284]. Но их основные усилия были направлены на канонизацию брата Роберта Людовика (ум. 1297). Сбор свидетельств о святости Людовика начался вскоре после его смерти, а первая официальная процедура канонизации состоялась при Клименте V в 1307–1308 годах, но затем наступил перерыв, вызванный длительной вакансией папского престола после смерти Климента. Процедура была возобновлена ​​только в 1316 году, когда Иоанн XXII лично занялся делом своего бывшего наставника и довел его до быстрого завершения в апреле следующего года. После этого Анжуйский дом энергично продвигал культ своего святого родственника. Роберт в честь канонизации своего брата объявил в Марселе всеобщее празднование, произнёс по этому случаю проповедь и составил литургию для поминальной службы по Людовику. Ещё одну проповедь король произнёс в 1319 году по случаю перенесения останков Людовика в более пышную гробницу во францисканской церкви Кордельеров в Марселе[285]. Среди частей останков святого привезённых в Неаполь, была рука Людовика, заключенная в роскошный реликварий из горного хрусталя и серебра и ковчег с мозгом, впоследствии украшенный одной из золотых корон королевы Санчи. Эти и другие реликвии хранились в церкви Санта-Кьяра, где к 1320 году Людовику посвятили капеллу. Дальнейшему развитию его культа способствовали и многочисленные картины заказанные Анжуйским домом[286].

Стоит отметить, что, несмотря на очевидную преданность Людовика догмату бедности, двор Роберта, напротив, подчёркивал его послушание Святому Престолу и величие его королевского и епископского сана. Этот образ очевиден уже в проповедях, произнесённых в 1303 году Хайме де Витербо, архиепископом Неаполя и видной фигурой в при королевском дворе[287]. К началу царствования Роберта он стал господствующим. Например, в длинной проповеди произнесённой самим Роберта, посвященной канонизации Людовика, о принятии его братом францисканского догмата бедности вообще не упоминалось[288]. Алтарная картина, заказанная королём в 1317 или 1318 году у Симоне Мартини, на которой Людовик возлагает королевскую корону на голову Роберта, изображает святого в украшенном драгоценными камнями епископском облачении и обрамлена «великолепными геральдическими символами» (Илл. 1)[289]. В последующие годы министры Роберта продолжали подчеркивать благородство, послушание и другие добродетели Людовика, а не его склонность к бедность[290]. Для Роберта Людовик был не символом апостольской бедности, а примером величия и святости принца Анжуйского дома.

Это различие важно, поскольку оно помогает объяснить последующие усилия королевского двора по канонизации другого монаха — Фомы Аквинского. Прошение о дознании по деяниям Фомы было отправлено Папе от имени короля Роберта, его матери и двух братьев, графов и баронов королевства и Неаполитанского университета[291]. За процессом канонизации наблюдали несколько видных придворных, в том числе архиепископ Неаполя Умберто д'Ормон, назначенный в 1318 году апостольским комиссаром по этому делу, и Джованни Реджина, бывший в 1323 году прокурором в Авиньоне[292]. Это тесное сотрудничество Папы и королевского двора привело к быстрому завершению процесса канонизации Фомы, как и Людовика ранее[293]. И, как Роберт прочитал проповедь по случаю канонизации своего брата, тоже самое он сделал и для Фомы в присутствии Папы[294].

С доктринальной точки зрения пара Людовик и Фома весьма любопытна, поскольку первый был францисканцем преданным догмату бедности, а второй — теоретиком-доминиканцем, чьи идеи легли в основу антифранцисканской полемики. Более того, идеи Фомы были настолько враждебными догмату бедности, что некоторые францисканцы даже пытались воспрепятствовать его канонизации[295]. Однако отношение двора к обоим святым показывает, что проблема апостольской бедности была для него далеко не на первом месте. Более того, словно желая подчеркнуть единство, а не противостояние двух святых, Роберт сделал пожертвование в день памяти Людовика не францисканской церкви, а доминиканскому собору Сан-Доменико в Неаполе[296]. Святых, конечно же, объединяла их связь с короной и королевством. Прославленный богослов Фома был представителем знатного графского рода Аквино, а Людовик, принцем Анжуйского дома и их причисление к лику святых, как заметил Доменико Амбрази, «оказало Неаполю великую честь и придало новый блеск Анжуйской династии»[297]. То же самое можно сказать и о других святых, культ которых поддерживался королевским двором. Маргарита Венгерская была родственницей Анжуйской династии, Мария Магдалина особенно тесно связана с Карлом II, а Николо да Толентино, как и Фома, был уроженцем Южной Италии. Более того, в распространении этих культов прослеживается попытка «уравнять» святых, связанных с Провансом и Южной Италией, подобно тому, как по этим территориям распределялись гробницы членов королевского рода. Фома и Николай были уроженцами королевства, а культ Маргариты Венгерской был инициирован и получил широкую поддержку в Неаполе. Напротив, культ Марии Магдалины был тесно связан с Провансом, где, как считалось, она проповедовала и где были "обретены" её мощи. То же самое произошло и с культом Святого Людовика, который провел свою юность в графстве и впоследствии пожелал быть похороненным именно там[298].

В случае Людовика есть множество свидетельств того, что его культ служил средоточием патриотических и проанжуйских настроений в специфически провансальском контексте. По словам провансальского проповедника Франциска де Мейронна, одним из семи аспектов святости Людовика было место его рождения, «поскольку Бог освятил эту землю превыше других; ибо в этой стране проживали семь святых, видевших Христа собственными глазами», — одной из которых была Мария Магдалина[299]. Святость принца и графства взаимно подтверждала друг друга, поскольку Людовик был свят, потому что, помимо прочего, он родился в святом Провансе, а святость графства утверждалась тем, что он был местом рождения святого. Таким образом, проповедь способствовала укреплению эмоциональной связи провансальских подданных со своей страной. Подобным же образом неаполитанский проповедник Джованни Реджина говорил о Неаполе как о святой земле: «Мы собрались здесь, чтобы просить Бога о мире в этом духовном Иерусалиме, городе Неаполе, который является столицей этого королевства, так же как когда-то Иерусалим был столицей королевства иерусалимцев»[300]. Гражданский юрист и протонотарий Бартоломео да Капуа распространил это утверждение на всё королевство назвав его общины «дочерьми Иерусалима»[301].

Однако если Людовик послужил средоточием патриотических чувств, то он также стал символом преданности короне. Франциск в другой своей проповеди о Святом Людовике сказал: «Я говорю, что посредством этого святого наше священное королевство и его королевский дом почитаются не только их подданными, но и теми, кто живёт в отдалённых местах. В лице своего достойнейшего члена [Людовика] этот дом почитается во всех частях христианского мира»[302]. Проповедник из Южной Франции вскоре после канонизации Людовика сделал похожее замечание: «Велики узы, связывающие государя с его подданным, а подданного с его государем. И поскольку [Людовик] был нашим принцем, мы должны любить его, проповедовать о нём и восхвалять Бога за его святость больше, чем если бы он был сыном короля Франции, Англии или любого другого государя»[303]. Статус Людовика как принца и святого делал его притягательным для преданности подданных, но и проповеди, превозносящие любовь принцев Анжуйского дома к своему народу, служили той же цели. Возможно, потому, что образ Святого Людовика так хорошо работал в отношении провансальцев, его братья были тесно связаны с Неаполем.

Своим покровительством религиозным учреждениям, распространением королевских гробниц и продвижением культов святых, Анжуйская династия максимально широко развивала связи с духовной жизнью подвластного ей населения. Роберт и его родственники были благочестивыми правителями, а их подданные — жителями святой земли. Подобные притязания выдвигались многими позднесредневековыми династиями в их стремлении обеспечить преданность подданных, и эта хорошо продуманная стратегия часто была весьма эффективной. Однако для Анжуйского дома эта стратегия, если судить по народной реакции на любимых святых династии, похоже, имела значительный, но не полный успех. Культ Марии Магдалины процветал в Провансе, куда её мощи привлекали поток паломников, а также был весьма популярен в Центральной Италии, регионе, испытывавшем сильное влиянием Анжуйской династии и эпизодически находившимся под её правлением[304]. В самом Неаполитанском королевстве его поддерживали знатные семьи, желавшие продемонстрировать свою связь с короной. Изображения святой появились в некоторых крупных церквях Неаполя, в частных капеллах семей Минутоло, Пипино и Бранкаччо, а один представитель, тесно связанного с короной, могущественного рода Караччоло, в год смерти Карла II, основал в честь Марии Магдалины церковь близ Поццуоли[305]. Однако, как заметила Кэтрин Янсен, попытки Карла II шире распространить этот культ часто терпели неудачу. Хотя он в честь Марии Магдалины назвал или переименовал множество церквей, народ в целом это не принял, и имя «Маддалена» в королевстве не стало столь же популярным женским именем, как, например, в Тоскане XIV века[306].

Культ Людовика Анжуйского развивался по схожей схеме. Уже к моменту канонизации его почитала большая община в Провансе, а иконографические свидетельства говорят о популярности этого культа и в Центральной Италии[307]. Однако в самом королевстве его культ был менее распространён. Королевская семья построила в честь него капеллы в неаполитанских церквях Санта-Кьяра и Сан-Лоренцо, почитала его в семейной капелле Кастель-Нуово и заказала с его изображением множество картин, фресок и реликвариев. Однако во всём остальном королевстве таких примеров немного: капелла в соборе Бари и францисканский монастырь в Аверсе[308]. Интересно, что культ Людовика, по-видимому, более полно расцвел в Южной Италии после окончания правления Анжуйской династии — явление, которое, как мы увидим, перекликается со все более идеализированными воспоминаниями о самом Роберте после его смерти[309]. Что касается культа Маргариты Венгерской, то ему, несомненно, помешала сильно отсроченная канонизация королевы, состоявшаяся только в 1943 году[310]. Примечательно, что, помимо двух житий, написанных в придворных кругах в середине XIV века, существует мало свидетельств о её культе на юге полуострова, в то время как в центральной Италии его влияние было более заметным[311].

Культ Фомы Аквинского, по-видимому, не стал популярным ни в Провансе, ни на юге Италии. Канонизация Фомы была поддержана доминиканским орденом и Анжуйским домом и получила полное одобрение Папы Иоанна XXII. Однако, как заметил Андре Воше, «некоторые канонизации,провозглашённые папством в этот период, как в случае с Фомой Аквинским, похоже, были восприняты верующими с нежеланием и даже враждебно»[312]. С одной стороны, легендарный доминиканец XIV века привлекал людей полнотой своих рассуждений и приведённых доводов[313]. С другой стороны, один из членов окружения Папы во время канонизации заметил о немногих чудесах исцеления, приписываемых святому, что говорит о том, что народ нечасто обращался к нему за помощью[314]. Чудеса совершенные Фомой, и, конечно же, его святость, были связаны главным образом с его богословскими трудами, и этот образ, возможно, был слишком утончённым для широкого народного почитания.

Николо да Толентино представляет собой пример другого рода неудачи развития культа. В отличие от других упомянутых святых, его культ зародился не при королевском дворе. Будучи аскетом скромного происхождения, он имел множество последователей на юге Италии[315]. И именно Анжуйский дом, способствуя его канонизации, пытался связать себя с его культом, но и в этом случае в общем-то безрезультатно. Около 1309 или 1310 года генеральный викарий епископа Сполето заметил, что «два короля Неаполя, не жалея сил, трудились более сорока дней и понесли почти неисчислимые расходы, но всё же не смогли добиться канонизации, совершившего столько чудес, Святого Николо да Толентино»[316]. Иоанн XXII в 1325 году инициировал предшествующее канонизации дознание, но так его и не завершил[317]. Возможно, канонизировав и Людовика, и Фому, Папа посчитал, что Анжуйский дом получил достаточно таких милостей. Но культ Николо продолжал процветать и он был канонизирован в 1446 году, но уже не как «анжуйский» святой.

Однако, неудачу этих усилий не следует преувеличивать. Анжуйский дом продвигал культы ряда святых или способствовали их связи с ним, и если одни попытки провалились, то другие увенчались успехом. Среди провансальцев, в союзных кроне городах Центральной Италии и среди знати Неаполитанского королевства Мария Магдалина и Людовик Анжуйский почитались как объекты поклонения, связанные с Анжуйским домом. Но хотя достоверные свидетельства отсутствуют, похоже, что за пределами круга аристократии мало кто проникся религиозной традицией, связанной с монархией. Однако это была лишь одна из стратегий, применявшихся двором Роберта. Помимо распространения того, что можно было бы назвать «монархической религией», двор продвигал и утверждение о сакральности самого короля.

Благочестие и Папа: Священный вассал

Связь династии с религиозными общинами и культами святых отражала её благочестие, однако отношения с Церковью имели особую значимость. Двор Роберта использовал традиционный союз с папством, чтобы позиционировать его как верного сына Церкви. В траурной проповеди, произнесённой Федерико Франкони по Роберту говорится:

Эту концепцию наглядно иллюстрирует, украшающая неаполитанскую церковь Санта-Мария-Инкороната, фреска, написанная через несколько лет после смерти Роберта. На картине представлен сюжет «Триумф Церкви»: женская фигура олицетворяющая Церковь восседает на троне под балдахином в окружении своих верных сынов. Справа от неё среди святых находится увенчанный короной и держащий знамя король Роберт, как христианский воин, удостоенный места среди избранных (Илл. 2)[319].

На практике же Роберт далеко не всегда являлся послушным и исполнительным орудием Папы. Ещё до их политического конфликта в начале 1330-х годов Роберт был известен своим пренебрежением папскими распоряжениями относительно защиты интересов гвельфов в Северной Италии. В 1317 году Иоанн XXII упрекнул короля в неумелом ведении дел в Пьемонте[320]. В 1324 году, по словам арагонского посла, Папа взорвался от гнева при упоминании имени Роберта, воскликнув: «Мы, конечно же, были и остаёмся разочарованы этим жалким и достойным сожаления королём Робертом!»[321]. Однако в большинстве случаев общие интересы способствовали их сотрудничеству против таких соперников, как миланские Висконти, Федериго Сицилийский, император Генрих VII и Людвиг Баварский.

Какими бы ни были превратности папско-неаполитанского союза, королевский двор неизменно отстаивал права и прерогативы Церкви. Целый поток пропапских трактатов вышел из-под пера приближенных короля, сделав Неаполь оплотом папского владычества, уступающим только папской курии. Доминиканец Джованни Реджина, с юности являвшийся клиентом неаполитанской короны, отстаивал папское владычество в своём трактате О власти (De potestate pape) 1315–1316 годов. «Император и все светские сеньоры полностью подчинены Папе в отношении их светской власти», — утверждал Джованни, и, чтобы подчеркнуть свою мысль, он перечислил прерогативы Папы: «устанавливать и низлагать, исправлять, наказывать и регулировать императора, всех королей и других светских сеньоров, а также упорядочивать, расширять и ограничивать их власть»[322]. Генуэзский монах Гульельмо да Сарцано, вступивший в 1316 году в францисканский студиум в Неаполе, в 1322 году написал похожий трактат под названием Власть верховного понтифика (De potestate summi pontificis), где утверждал, что «ни один истинный католик не должен сомневаться в том, что вся земная власть по праву подчинена» Папе[323]. Этот труд был посвящен Папе Иоанну XXII и принёс Гульельмо благосклонность короля Роберта: к 1327 году автор трактата получал из королевской казны щедрую ежемесячную стипендию[324].

Более известна работа Агостино да Анкона Сумма о церковной власти (Summa de potestate ecclesiastica, 1326 год), также посвящённая Папе Иоанну XXII и считающаяся наиболее убедительным за всё Средневековье отстаиванием тезиса о том, что папская власть единственная, данная Богом, от которой зависят все прочие власти[325]. Когда Агостино писал свой трактат он был советником, капелланом и приближенным короля и его труд был явно одобрен двором, поскольку, не кто иной, как Бартоломео да Капуа, протонотарий и логофет королевства, отправил его Папе со своей рекомендацией. Два года спустя францисканец Андреа да Перуджа посвятил Папе Иоанну XXII трактат Против эдиктов баварца[326], где помимо перечисления чудовищных злодеяний Людвига Баварского, подчеркнул, что верховная власть несомненно принадлежит Папе: «поскольку ему доверена конечная цель [т. е. спасение душ], он должен направлять всех людей к этой цели, насколько это в его силах», а эта обязанность требует от него надзора за всеми мирскими делами, «поскольку в любом случае все мирские дела, направленные к этой цели, должны принадлежать главным образом Папе, а не какому-либо светскому государю»[327].

Со своей стороны, францисканец из Прованса Франциск де Мейронн, в 1320-х годах, написал не менее трёх трактатов, в которых утверждал превосходство духовной власти над светской. Выступая в своём трактате О выборе (De sublectione) против как универсальной юрисдикции императора, так и разделения духовной и светской власти, Франциск выдвинул двенадцать аргументов, доказывающих, что на земле может быть лишь одна верховная власть, и поскольку абсурдно думать, что духовная власть должна подчиняться светской, то олицетворением этой верховной власти является Папа. Около 1328 года, не задолго до своей смерти, Франциск вновь обосновал главенство Папы в двух других своих трактатах, О бренности государств (De principatu temporali) и О подчинении светской власти власти духовной (Tractatus quomodo principatus temporalis subicitur principi spirituali)[328].

Наиболее влиятельные гражданские юристы из окружения Роберта поддержали мнение этих монахов. В речи 1309 года, возвещавшей жителям Неаполя о недавней коронации Роберта, Бартоломео да Капуа подчеркнул верховенство Папы, «чья власть предшествует всем другим властям и полномочиям»[329]. Аналогичным образом, теоретик права и вице-протонотарий королевства, Андреа д'Изерния в своём трактате о феодальном праве провозгласил, что «Папа поставлен над всеми королями и всеми государствами земли», и подкрепил своё утверждение изречением из Библии, часто цитируемым самими Папами: «Я поставил тебя ныне над народами и царствами, чтобы ты созидал и разрушал, насаждал и искоренял»[330].

В совокупности труды этих людей указывают на то, что догмат о главенстве Папы был, как утверждают некоторые историки, не одним из нескольких противоречивых мнений, циркулировавших при королевском дворе, но общей позицией главных министров и публицистов Роберта[331]. Даже для самопровозглашенного защитника Церкви это была весьма необычная позиция, ведь по всей Западной Европе монархи всё более враждебно относились к безграничным притязаниям папства и его посягательствам на королевскую юрисдикцию в пределах своих королевства. Знаменитый случай Филиппа IV Красивого был в этой связи лишь самым ярким примером общей тенденции. Как король, усердно провозглашавший своё благочестие и ортодоксальность, Филипп IV категорически и успешно отвергал папскую юрисдикцию во Франции, что спровоцировало конфликт, кульминацией которого стало Нападение на Папу в Ананьи — драма, произошедшая в 1303 году, всего за несколько лет до вступления Роберта на престол.

Однако у неаполитанского двора были веские основания занять пропапскую позицию. На кону стояло нечто большее, чем репутация благочестивого короля, ведь легитимность правления Роберта в Южной Италии зависела от полноты признания папской власти. Как подчеркивал сам король, критикуя претензии императоров, власть, основанная на силе, незаконна и обречена на крах[332]. Однако сама Анжуйская династия была основана военной силой, когда Карл I отобрал королевство у прежних правителей из династии Штауфенов. Таким образом, единственным законным правом Анжуйского дома на королевство было то, что папство даровало им его в качестве лена. Но сам Папа, конечно же, мог даровать его только в том случае, если владел им по праву, то есть если обладал юрисдикцией в мирских делах. Восстание на Сицилии в 1282 году и принятие островитянами в качестве своего сеньора и защитника арагонского принца из новой «тиранической» династии служили постоянным напоминанием о важности папского сюзеренитета как легитимирующего принципа[333].

Сицилийская сецессия не только постоянно ставила под сомнение легитимность власти Анжуйской династии, но и породила новую угрозу — притязания императоров. Это побудило неаполитанский двор активнее защищать папское верховенство. В 1312–1313 годах новоизбранный император Генрих VII объявил Роберта мятежным вассалом и пригрозил вторжением в королевство. В 1328 году Людвиг Баварский сделал тоже самое. В ответ Анжуйский дом выдвинул ряд теоретических аргументов против имперских притязаний, включая указание на постепенное ослабление империи со времён античности, а также на незаконный характер её происхождения, укоренённый в насилии. Однако самым сильным аргументом было то, что Неаполитанское королевство не могло принадлежать Империи, просто потому, что оно уже принадлежало Церкви. Правовед Андреа д'Изерния утверждал, что со времён Константинова Дара именно Церковь, а не императоры, обладала всеми императорскими правами и полномочиями. Именно она передала империй от греческих императоров германским, и могла по тому же праву освободить любую провинцию от германской имперской юрисдикции, как и было сделано с Неаполитанским королевством. Императорская власть фактически и главным образом принадлежала понтифику, императору же — лишь формально, следовательно, папская власть существовала ещё до Константинова дара и никоим образом не зависела от императора[335].

Роберт применил эти аргументы на практике в 1313 году, когда протестовал против притязаний Генриха VII на сюзеренитет над королевством.

За пределами королевства, сторонники Анжуйского дома защищая права Роберта от Генриха VII использовали тот же аргумент. Например, Толомео да Лукка написал труд Юрисдикция Церкви над королевством Апулия и Сицилия (De iurisdictione Ecclesie super regnum Apulie et Sicilie), чтобы доказать, что «Королевство Апулии и Сицилии находится под властью Церкви, и, следовательно, император не имеет на него никаких прав»[337].

В целом, полнота папской власти и открытое подчинение Роберта папству имели решающее значение для поддержания легитимности его правления королевством. Они помогли укрепить его позиции в борьбе со склонными к мятежу подданными и соперничающими державами, которые позиционировали себя как более законную альтернативу Анжуйскому дому в Италии. Однако эта стратегия имела существенный изъян. В начале XIV века многие считали вассалитет иностранной державе умалением государственной власти. Истинная монархия всё больше ассоциировалась со свободой от любого светского сеньора (которую, например, короли Франции старательно отстаивали), включая императора и Папу, чьи священные притязания в XIV веке только возрастали[338]. Неаполитанский двор был хорошо осведомлён о том, что происходило за рубежом. Сам Роберт однажды польстил французским послам, повторив утверждение Капетингов об отсутствии у них светского сюзерена[339]. Один из самых ревностных сторонников короля, Франциск де Мейронн, признавал противоречивость вассалитета Роберта. Как он отметил в своём Трактате о власти власти мирской (Tractatus de principatu temporali), «некоторые говорят, что правление нашего государя, то есть короля Сицилии и Иерусалима, более постыдно, чем другие правления, поскольку только он признаёт своё подчинение Церкви, тогда как другие в мирских делах этого не признают, и [что] поэтому они более свободны, поскольку не имеют светского сюзерена»[340]. Таким образом, отрицание вассальной зависимости от папства подрывало основы законного правления Роберта, а признание её подрывало его полномочия как полноправного короля. Этот вопрос постоянно затрагивали и самые преданные публицисты из окружения Роберта. Не в силах отрицать вассалитет Роберта, они пошли другим путём, превратив эту слабость в силу. Именно в этом свете, Гульельмо да Сарцано рассмотрел вассалитет папству в своём Трактате о превосходстве королевской власти (Tractatus de excellentia principatu regalis), написанном вскоре после его же пропаских трактатов. Целью Гульельмо было убедить Папу найти правителя, способного обеспечить мир и согласие в Италии. «Германский король», как пренебрежительно называл его Гульельмо, не мог быть таким правителем, поскольку императорская власть, будучи выборной, была нестабильна и становилась предметом споров при каждой передаче власти, оставляя страну открытой для всевозможных раздоров и преступлений. Только наследственная монархия могла прочно удерживать свою власть и обеспечивать мир. И самая желанная монархия, как утверждал Гульельмо в заключительной главе, — это та, которой папство могло управлять страной через короля:

Хотя Гульельмо не назвал упомянутого им «мудрого» короля по имени, описание этого идеализированного правителя вполне соответствовало Роберту. Этот король действительно царствовал благодаря «благосклонности Апостольского Престола», а его подданные, не только духовно, но и мирски «особым образом» управлялись наместником Христа на земле.

Сам Роберт неоднократно подчёркивал как возвышенный статус понтифика, так и, косвенно, свою собственную отражённую от него славу. В проповеди, произнесённой в честь избрания Папы (это мог быть либо Иоанн XXII в 1316 году, либо Бенедикт XII в 1334 году), Роберт превознёс своего сюзерена как «великого священника, верховного понтифика, князя епископов, наследника апостолов, Авеля по первенству, Ноя по правлению, патриарха, подобного Аврааму, Моисея по власти, Самуила по суду, Петра по силе, Христа по помазанию». Слава, которую Роберт обрёл благодаря своей связи со Святым Престолом, была намёком на тему проповеди. Выбранная им фраза из Псалма 88:19 звучит так: «От Господа — щит наш» — стих, который, что немаловажно, продолжается фразой: «и от Святаго Израилева — царь наш»[342]. Слушатель проповеди, знакомый с Псалмами, сразу распознавал связь между Господом (или Папой сюзереном Роберта) и его собственным, богоизбранным королём.

Однако именно провансальский монах Франциск де Мейронн приложил множество усилий к тому, чтобы представить вассалитет Роберта по отношению к папству как силу, а не слабость. Этот вопрос для монаха стал своего рода навязчивой идеей, и он возвращался к нему в нескольких своих трудах. Как мы видели, его Трактат о власти мирской, хотя и представлял собой труд об императорской власти, затрагивал и вопрос о «низменном» подчинении Роберта Церкви, опровержению которого Франциск посвятил последние страницы своего опуса. Два других трактата, написанные Франциском в его студенческие годы в Париже, затрагивали ту же тему. Например, его Вопрос о послушании (Questio de obedientia) был по своей сути работой по философии морали, но был вдохновлён желанием защитить короля Роберта от нападок его недоброжелателей: «Чтобы проиллюстрировать, что подчинение означает благородство — вопреки тем, кто считает, что подчинение унижает благородство короля Сицилии, — я ставлю вопрос о том, является ли смиренное подчинение благороднейшей из нравственных добродетелей». Посвятив большую часть трактата изложению сути нравственных добродетелей, Франциск в заключении вернулся к своей изначальной мысли: послушание, очевидное в признанном подчинении Роберта Церкви, ставит его выше других государей[343]. В первой части трактата рассматривался вопрос о том, подчинялся ли император Папе de jure. Вторая часть, однако, была посвящена опровержению «многих людей, [которые] считают, что тот государь, который открыто признаёт своё подчинение Церкви в мирских делах, унижен рабством, что ставит его ниже других правителей»[344]. Главной темой четвёртого трактата Франциска О власти в Сицилийском королевстве (De principatu regni Sicilie) стала защита Роберта от «поверхностной логики тех, кто считает его правление менее благородным из-за его подчинения Церкви»[345]. Чтобы противостоять этим недоброжелателям, Франциск выдвинул утверждение о том, что подчинение Роберта Церкви делало его выше, а не ниже других государей. Такое подчинение могло означать превосходство, что в общем-то противоречило сложившемуся мнению, и Франциск это прекрасно понимал. Поэтому он тщательно изложил свою позицию, повторяя схожий ряд аргументов и аналогий во всех своих прокоролевских трактатах. Его основной принцип, почерпнутый (как он сам сообщает) из трактата Августина О духе и букве, заключается в том, что низшая сущность становится лучше, когда она соединена с высшей, чем когда она существует просто сама по себе; и такая совокупность иерархии сущностей, по определению, подразумевает подчинение одной другой[346]. Франциск проиллюстрировал этот принцип несколькими примерами: и животные, и люди обладают чувствами, но у животных они существуют сами по себе, а у людей они подчинены разуму, и это подчинение облагораживает чувства человека, делая их превосходящими над чувствами животных. Ещё один пример: политические добродетели практикуются как языческими, так и христианскими правителями, но языческие правители практикуют их ради самих себя, тогда как христианские правители подчиняют их высшим, теологическим добродетелям, и таким образом облагораживают сами политические добродетели[347]. Франциск также проиллюстрировал превосходство подчинения в трёхчастной схеме, через три природы человека. Там, где высшим уровнем является природа разума, остальные природы выстроены по степени подчинения ей. Таким образом, чувственная природа (не способная рассуждать сама по себе, но управляемая и повинующаяся разуму) превосходит растительную природу, глухую к призывам разума[348].

Доказав, что подчинение может означать превосходство, Франциск применил этот принцип к своей главной теме — иерархии власти. Он выделил четыре уровня правления[349]. Низший уровень был чисто светским, каковыми и были большинство государей. Второй уровень был светским по своей сути, но духовным по участию: это определяло правление Роберта, направленное преимущественно на мирские дела, но участвовало и в духовных в силу своего подчинения папству[350]. Третий уровень был духовным по своей сути и светским по участию. Это был уровень Церкви, направленной ​​преимущественно на духовные дела, но участвовавшей в мирской сфере как надзиратель и высшая инстанция во всех делах, касающихся христиан. Наконец, высший, чисто духовный уровень был потусторонним уровнем небесной иерархии.

Таким образом, заключил Франциск, неверно считать, что король Сицилии и Иерусалима был менее благороден, чем другие государи, из-за своего вассалитета папству. Напротив, Роберт, повинующийся папству как в мирских, так и в духовных вопросах, подобен Адаму и Еве в Эдемском саду, покорным высшей божественной воле во всём, тогда как те, кто отказался от части этого послушания, подобны человечеству после грехопадения[351]. Или же Роберт подобен архангелу Михаилу в небесной иерархии, принявшему господство Бога, тогда как другие государи подобны Люциферу, непокорному ангелу, желавшему править самостоятельно[352]. С помощью подобных утверждений и аналогий Франциск сумел связать чисто светскую власть с низменной, растительной, или падшей, природой человека, с положением животных и язычников, и даже с повиновением Сатане. Что ещё важнее, он превратил статус Роберта как папского вассала из слабости в силу. Его правление было благороднее и совершеннее, поскольку оно лучше соответствовало своей конечной цели — божественному закону, который проявлялся на земле через Церковь. Двойное подчинение короля делало его единственным обитателем привилегированного иерархического уровня: мирского по сути, но духовного по участию.

Конечно, Роберт участвовал в жизни духовного мира, будучи ему подчинённым. Мы можем заметить этот тонкий нюанс в упоминании Франциска архангела Михаила. С одной стороны, Михаил являл собой пример абсолютного подчинения и когда Люцифер хвастался, что воспарит над облаками и станет соперничать с Богом, изумлённый Михаил ответил: «Кто подобен Богу?». С другой стороны, распространённое в Средневековье толкование этой истории подчёркивало не столько подчинение Михаила божественной власти, сколько его погружение в неё. Согласно Исидору Севильскому, чьи Этимологии, или Начала (Etymologiae sive Origines) были широко использованы толкователями позднего Средневековья священных текстов, дело было не в том, что Михаил поинтересовался кто может быть подобен Богу, а в том, что его имя означало «Тот кто подобен Богу», ибо Михаил был представителем Бога на земле[353]. Таким образом, аналогия, проведённая Франциском между королём Робертом и Михаилом, одновременно восхваляла послушание короля высшей власти папства и неявно уподобляла его («который подобен Богу») этой высшей власти.

В других отрывках Франциск более явно уподоблял Роберта сакральности Церкви. Например, он приравнивал защиту королевства к защите Церкви. Духовные блага Церкви, по его мнению, можно представить в виде замка. Мирские же блага Церкви образовывали бастион, или внешнюю стену, окружающую замок. Защищать бастион было, в некотором смысле, даже более добродетельно, чем защищать сам замок: ведь солдат, рискующий жизнью при первых признаках опасности ценится выше, чем солдат, ожидавший, пока враг не окажется у ворот замка? Королевство Роберта, юридически, являлось одним из мирских владений Церкви и таким образом было этим бастионом. Поэтому, любой подданный, отдавший свою жизнь, защищая королевство, должен был быть причислен к мученикам Церкви[354]. Франциск все ещё проводил различие между Церковью и королевством Роберта, но отождествление было настолько близким, что превращало любого неаполитанского патриота в христианского мученика. Этот отрывок напоминает проповеди, в которых Прованс и Неаполь описывались как святые земли, и, подобно им, он культивировал преданность подданных династии, но не на основе святости Людовика Анжуйского, как в других случаях, а через отождествление короны со Святой Церковью.

Если это отождествление смогло бы стимулировать преданность подданных, оно могло бы также разубедить потенциальных бунтарей или скептиков в отношении легитимности Анжуйской династии. Как утверждал Франциск в своём трактате О подчинении.., королевство Роберта было «максимально связано с церковной иерархией и тесно в неё интегрировано», и «поскольку поистине Вселенская Церковь ведома Святым Духом и, следовательно, согласно заветам Христа, не имеет права ошибаться в мирских суждениях, то государь, поставленный Церковью, может с уверенностью претендовать на власть»[355]. Непогрешимый суд Святого Духа утвердил Роберта. Перед лицом такой власти никакой вызов его правлению не мог быть обоснованным. Более того, в другом отрывке Франциск осмелился заявить, что правление Роберта было не только святым и божественно установленным, но и само по себе божественным. Отрывок начинался с довольно прозаического обсуждения четырёх добродетелей, посредством которых внутреннее, или духовное, «я» преодолевает искушения внешнего, мирского «я». Высшей из этих четырёх добродетелей, превосходящей стойкость, воздержание и умеренность, была «героическая добродетель», перед лицом которой искушение даже не осмеливалось себя проявить. Эта почти божественная добродетель превосходила любую человеческую, а её примером служат троянский герой Гектор, чей отец считал его скорее сыном Божьим, чем сыном смертного, и Святой Франциск Ассизский, в совершенстве подчинивший свою плоть велениям духа. После того как Франциск де Мейронн сравнил подчинение мирского духовному со сверхъестественной добродетелью Святого Франциска и припомнил имя «божественного» античного героя, он применил эти ассоциации к королю Роберту: «Поэтому этот благороднейший принципат [то есть власть Роберта] является героическим, поскольку посредством героической добродетели внешний, или мирской, человек полностью подчиняется духовному, или внутреннему; и поскольку героическая добродетель является божественной, то и этот принципат считается божественным»[356].

В этом отрывке речь идёт не столько о небесной иерархии и даже не о земной Церкви, сколько о мирском правлении самого Роберта. Подобные аналогии были нередки в среде писателей позднего Средневековья. С начала XIII века теоретики проводили сравнения с Богом, чтобы описать природу папской власти, и вскоре эти формулировки был заимствованы и для описания власти светских правителей[357]. Например, неаполитанские юристы (приводя аналогию, изначально применявшуюся к прозаическому вопросу наследственного права) не стеснялись называть своего короля «земным богом»[358]. Наиболее близкими к теме затронутой Франциском были высказывания Эгидия Римского, утверждавшего, что подчинение государя Церкви делает его «божественным органом управления или служителем Бога». Подобно сравнению Роберта с архангелом Михаилом (чаще применяемого к Папе), образы созданные Франциском перекликались с богатой традицией толкований священных текстов.

Его аргументы, хотя и с некоторой изюминкой, также перекликались с пропагандой современных ему королей. Подобно французским королям из династии Капетингов, величавшим себя «христианнейшими государями» и даже «полубогами», Анжуйский дом был наделён священным статусом возносившим его над другими государями. Но в отличие от других королей, эта сакральность не сопровождалась утверждением независимости от папской юрисдикции. Поскольку Роберт не мог претендовать на статус rex qui nulli subest (суверен в своём королевстве), сторонники короля просто извратили значение этого статуса, представив его как позор Люцифера и падшего человечества, в то время как Роберт, напротив, представал ярким примером божественного порядка на земле.

Священная кровь

В то время как публицисты использовали связь Роберта с папством, чтобы представить его благочестивым и даже священным королём, сама династия немало потрудилась над осуществлением другой стратегии, а именно позиционирования королевской семьи как священной по праву и в силу наследственной святости. Андре Воше отметил возникновение концепции «священной крови» в XIII веке. Концепция священной королевской власти была известна ещё в раннем Средневековье, но в последующие столетия Церковь утвердила свою монополию на все священное, кардинально отделив духовенство от мирян, признавая священный статус королевской власти только из-за помазания её носителя и обосновав исключительное право папства утверждать культы святых. Концепция же «священной крови» стала своеобразным ответом на эти перемены, поскольку благодаря ей династии могли претендовали на передаваемую по наследству сакральность, но теперь на основе наличия в родословной семьи одного или нескольких, признанных Церковью, святых[359]. По-видимому, эта концепция впервые была разработана династиями Капетингов и Арпадов, пользовавшимися довольно редким для королевских домов преимуществом, иметь среди родственников недавно канонизированного святого.

Например, Капетинги на рубеже XIII века всячески подчеркивали своё происхождение от недавно канонизированного Карла Великого; однако только канонизация Людовика IX (ум. 1270) помогла сформировать концепцию "священной крови"[360]. Похожий упор на святость династии существовал и в Венгрии XIII века[361]. К 1200 году Венгрия могла похвастаться тремя святыми королями: Стефаном I (Иштваном), обратившим в XI веке свой народ в христианство, его сыном Имре и Ласло, канонизированным в 1192 году. С канонизацией в 1235 году венгерской принцессы, Елизаветы Тюрингенской, правящий дом Арпадов мог похвастаться внушительным количеством своих святых представителей. Во второй половине XIII века к ним добавилась внучатая племянница Елизаветы, Маргарита, причисленная к лику святых после своей смерти в 1270 году. Это нашло своё отражение в иконописи, где к концу века все четверо стали изображаться вместе[362]. Особенно способствовали распространению культа своих тёзок-предшественников короли Иштван V и Ласло IV, а частое упоминание ими в официальных документах «наших святых королевских предков» было, как заметил Габор Кланичай, явным «намеком на святость всей династии»[363].

Однако именно Анжуйский дом, опираясь на зарождающуюся традицию Капетингов и Арпадов, стал «первым, кто сделал понятие династической святости краеугольным камнем сакральной легитимации своей династии»[364]. Анжуйская династия сама была, пусть и младшей но ветвью Капетингов и неудивительно, что её представители черпали вдохновение в идеологии своих французских родственников. Карл I Анжуйский был одним из первых кто упомянул о "святой крови" Капетингов. «Святой корень даёт святые ветви», — заявил Карл во время процесса канонизации своего старшего брата Людовика IX. По словам Карла, их мать Бланка Кастильская умерла в благоухании святости, и не только Людовик, но и другие его братья Альфонс де Пуатье и Роберт д'Артуа также заслуживают причисления к лику святых[365]. Более того, Карл подкрепил сакральность своей династии, организовав брак своего наследника с представительницей другого рода обладавшего "священной кровью" — Арпадами. Карл был прекрасно осведомлён о легендарной репутации этой династии и в 1269 году в своём письме к Иштвану V, прежде чем предложить двойной брачный союз между их домами, отметил, что венгерский король «происходит из рода святых и выдающихся королей». Предложение было принято и привело к браку дочери Карла Изабеллы с Ласло IV, а сына и наследника Карла, Карла II, с дочерью Иштвана Марией[366].

Карл I заложил для своей династии основу концепции "священной крови", а брак Карла II с Марией Венгерской способствовал её развитию, но именно поколение Роберта, потомки как Капетингов, так и Арпадов, стало её воплощением. Анжуйский дом, больше не являлся только младшей ветвью генеалогического древа Капетингов, а представлял теперь редкий синтез двух великих и святых королевских родов. И Роберт, и члены его свиты неоднократно читали проповеди в честь таких святых родственников, как Людовик IX и Елизавета Тюрингенская[367]. Королева Санча не преминула отметить своё происхождение от Елизаветы, когда в 1316 году написала собравшемуся капитулу ордена францисканцев:

Любопытно, однако, что ни в одной из проповедей, посвящённых исключительно Людовику IX или Елизавете, не упоминалось их родство с Анжуйским домом. Объяснением этого довольно любопытного упущения может быть то, что некоторые из них, а возможно, и все, были написаны до канонизации Людовика Анжуйского в 1317 году, в период, когда концепция "священной крови" Анжуйской династии ещё только формировалась.

Разумеется, после канонизации Людовика, в прославляющих его проповедях и произведениях искусства, тема священной династии стала главенствующей. Роберт заказал несколько изображающих Людовика картин. Самой ранней и известной из них была картина на дереве, заказанная королем Симоне Мартини вскоре после канонизации Людовика. На ней святой изображен возлагающим неаполитанскую корону на голову своего младшего брата. Четверть века спустя сам Роберт или его жена Санча заказали неаполитанскому художнику, известному как Мастер Джованни Барриле, картину на деревянной панели с изображением короля и королевы у ног Людовика, подчеркивающую как их благочестивое почитание святого, так и их семейные связи с ним (Илл. 3)[369]. Наконец, в последнее десятилетие правления Роберта Лелло да Орвието завершил фреску Искупитель и святые, на которой Людовик изображен среди апостолов и других святых окружающих Иисуса Христа, а королевская семья — Роберт, Санча, наследник престола Карл Калабрийский и его дочь Иоанна — преклонёнными у ног Спасителя (Илл. 4). К моменту завершения фрески Карл Калабрийский уже умер, а Иоанна была объявлена наследницей неаполитанского престола. Таким образом, фреска вновь подчеркнула династическую преемственность Анжуйского дома находящегося под покровительством его святого представителя и самого Христа[370].

Начиная с 1317 года, святость Анжуйской династии нашла своё отражение и в других видах искусства. Часослов, созданный ещё до 1317 года, уже содержал богато украшенные миниатюры изображающие Людовика IX и Елизавету Тюрингенскую, но после канонизации Людовика Анжуйского Роберт попросил добавить в манускрипт житие своего брата[371]. В неаполитанском легендарии, созданном во время царствования Роберта, были изображены те же трое королевских святых, однако предпочтение было отдано мужчинам, поскольку два Святых Людовика удостоились миниатюр с их личными портретами украшенными инициалами, в то время как Елизавета, «покойная королева Венгрии» (sic), такого портрета не получила[372]. На гробницах Карла Калабрийского (ум. 1328) и его жены Марии (ум. 1331) изображены оба Святых Людовика, представляющих усопших Деве Марии, в то время как на гробнице Роберта они снова изображены в паре на заднем плане за лежащей статуей короля[373]. Когда в 1323 году умерла невестка Роберта, Екатерина Валуа-Куртене, для неё в неаполитанской церкви Сан-Доменико была построена гробница, в украшении которой Святая Елизавета стала центральной фигурой[374]. Однако наиболее обширное визуальное отображение святого происхождения династии находится в монастыре клариссинок и церкви Санта-Мария-Донна-Реджина, восстановленной на средства королевы Марии Венгерской после землетрясения 1293 года и достраивавшейся и украшавшейся в течение следующих нескольких десятилетий[375]. На боковой стене хоров, под циклом фресок о Страстях Христовых, представлены сцены из жизни двоюродной бабки Марии, святой Елизаветы Тюрингенской, а рядом с ними и под изображением апостолов, собравшихся на Пятидесятницу, находится другая фреска изображающая трех венгерских святых королей, Стефана, Имре и Ласло (Илл. 7)[376]. Хотя венгерские святые на фреске явно выделяются, в целом она прославляет Анжуйскую династию. Задняя стена хоров, полностью покрыта фреской со сценами Страшного суда, и стоящими в числе святых по правую руку от Христа Людовиком IX и Людовиком Анжуйским (Илл. 8). Наконец, находящаяся в церкви гробница Марии Венгерской, созданная Тино да Камаино около 1325 года, подчёркивала роль королевы в объединении двух святых королевских родов. На барельефе под лежащей статуей королевы изображены все её сыновья со Святым Людовиком в центре (Илл. 9)[377].

Стимулом для усердного продвижения святости Анжуйского дома послужили и проповеди по случаю канонизации Людовика. Вот, что заявил Франциск де Мейронн:

В двух других своих проповедях Франциск подробно остановился на уникальности этого наследия и ссылаясь на канонизацию Елизаветы и Людовика IX, утверждал, что Людовик Анжуйский по материнской и отцовской линиям принадлежит к святым родам[379]. В третьей проповеди о Людовике Франциск снова вернулся к Елизавете, утверждая, что она была единственной недавно канонизированной женщиной из королевской семьи[380].

В ещё одной проповеди Франциск подчеркнул святость происхождения Людовика, и отметил его его отказ от короны:

Этот отрывок из проповеди является частью интересной и весьма распространённой темы отказа от земной славы в пользу небесной, ибо в случае Людовика первая не была достойной презрения, поскольку его королевское наследие само по себе было сакральным, как это ясно из отсылки к генеалогии.

Те же моменты, хотя и более тонко подчёркивались в проповедях самого Роберта. Освящение королевской власти святыми предками сыграло важную роль в решении короля произнести проповедь в честь двух Святых Людовиков одновременно. Темой проповеди стало изречение «Посмотрите на лилии полевые» (Матфей 6:28). Эти «лилии» — намёк на геральдические лилии (флер-де-лис), украшавшие гербы как Капетингов, так и Анжу[382]. В проповеди, произнесенной Робертом в 1319 году по случаю перенесения останков Людовика в более внушительную гробницу в Марселе, король подчеркнул духовное родство святого с его братьями:

Проповедники уделяли особое внимание концепции «священной крови», когда выступали с проповедями в честь принцев Анжуйской династии. При этом, как ни странно, говорилось что мужчины этой династии принадлежат к французскому королевскому дому. В похоронной проповеди по брату Роберта, Филиппу Тарентскому, Джованни Реджина привёл аллегорию с добрым деревом приносящем добрые плоды. Этим «деревом», по словам проповедника, был дом Франции славный «добротой, любовью и защитой Церкви; из которого недавно были канонизированы два Святых Людовика»[384]. Позднее Джованни повторил эту мысль в проповеди, посвящённой другому брату Роберта — Иоанну Дураццо, но на этот раз он сделал больший акцент на многочисленных родственных связях между анжуйскими принцами и святыми:

В свою очередь, Федерико Франкони отмечал, что Иоанн Дураццо был «братом» не только королей Неаполя и Венгрии, но и королей и принцев Франции[386]. Те же утверждения были высказаны и в отношении сына Роберта, герцога Карла Калабрийского. В проповеди в годовщину смерти молодого герцога Джованни Реджина использовал образ железа, «крепчайшего из всех металлов», как метафору христианской любви и, в более широком смысле, человека, возлюбившего Бога. «А что касается нашей темы, то этим крепким железом были Святые Людовик, король Франции, и Людовик, епископ Тулузы, оба сильно любившие Бога, с которыми Карл был связан [vinctus] своим земным происхождением». Прилагательное vinctus, буквально переводится как «скованный», что напоминало о железе, являвшемся прочнейшей субстанцией связывающей Карла с его предками, и эта субстанция была не только кровью, но и любовью к Богу, сделавшей этих предков святыми[387]. Бертран де ла Тур подчеркивал, что Карл следовал традиции своей семьи в защите веры, ибо «Дом Франции, из которого происходит этот правитель, часто возглавлял христианский народ. Его [вождями] были такие короли, как Хлодвиг, Пипин, Карл Великий, Святой Людовик [IX] и, конечно же, Карл [I Анжуйский]»[388]. И этот священный род, посвятивший себя защите Церкви, возглавлял избранный Богом народ перед Тем кому должны молиться подданные королевства. Джованни Реджина подчеркивал это в проповеди в честь Карла Калабрийского незадолго до смерти герцога. По его словам, армия возглавляемая Карлом и двинувшаяся навстречу врагу, Людвигу Баварскому, была «народом Божьим»:

Таким образом святость двух Людовиков стала одним из доказательств того, что Карл и его семья были «царственным священством», в то время как возглавляемая герцогом армия, а следовательно, и все подданные королевства, стали по ассоциации «народом святым».

Такие поминальные проповеди говорили о том, что добродетели блаженных святых распространялись даже на простых смертных членов рода и были своего рода аналогом проповедей в честь Святого Людовика Анжуйского. Возможно, что фреска Страшный суд в церкви Санта-Мария-Донна-Реджина представляет собой визуальное выражение такого параллелизма. Как упоминалось выше, в левой части фрески, изображающей спасённых, в верхнем ряду среди святых изображены Святые Людовик IX и Людовик Анжуйский; в ряду под ними, находятся две группы неканонизированных людей направляющихся к небесному Иерусалиму в низу фрески, среди которых Эмиль Берто разглядел портреты примерно шести уже умерших принцев и принцесс Анжуйского дома (Илл. 8)[390]. Но недавно предложенная датировка этой фрески началом 1320-х годов, а не началом 1330-х годов, делает многое из этой весьма ненадежной идентификации весьма маловероятными, поскольку распознанные Берто лица были в то время ещё живы[391]. Но даже если бы она была написана в более ранний период, кажется вполне правдоподобным, что третья фигура слева, с короной из геральдических лилий на голове, является Карлом II (ум. 1309), а коронованная женщина в задней части передней группы, как и по предположению Берто, является самой королевой Марией. Похоже, что Анжуйский дом не чурался преждевременного присвоения членам династии особого духовного статуса, о чём свидетельствуют высказывания неаполитанского архиепископа о «святости» Людовика ещё до его канонизации[392].

Благочестивая пропаганда в XIV веке

В результате усилий неаполитанского двора по пропаганде благочестия и сакральности Анжуйской династии она стала образцом тех тенденций, которые вскоре определили характер правления государей XIV века. Многочисленные изысканные королевские гробницы, созданные Тино да Камаино во время царствования Роберта, вдохновили историка искусства Вильгельма Валентинера на описание Неаполя первой половины XIV века как предвестника роскоши бургундского двора XV века; его коллега Лоренц Эндерляйн также называл Неаполь того времени ярким примером общего роста популярности королевских гробниц в XIV веке, сопровождавшегося аналогичным ростом популярности поминальных проповедей по государям[393]. Как заметил историк Дэвид д'Аврей, представители Анжуйской династии произнесли «непропорционально большое» количество таких проповедей — больше, чем любой другой королевский дом в это время[394]. Эта аномалия могла быть обусловлена ​​сочетанием нескольких факторов, включая региональную апулийскую традицию поминальных проповедей и склонность доминиканцев к такому виду пропаганды[395]. Однако нельзя игнорировать влияние на развитие этой традиции и самого Анжуйского дома. Хотя есть сведения об одной королевской поминальной проповеди, произнесённой при Штауфенах в конце XIII века[396], с воцарением Анжуйской династии их число начинает расти, и не всегда в связи с традицией доминиканцев или апулийских проповедников. Во время царствования Карла I именно французский священник произнёс две такие проповеди — первую в честь жены короля, вторую — в честь его дочери Бланки[397]. Ещё две поминальные проповеди относятся к периоду царствования Карла II, и снова их произнёс не доминиканец и не апулиец[398]. При Роберте число таких проповедей резко возрастает. Около двадцати проповедей было произнесено в честь умерших родственников короля: семь за Карла II, по четыре за братьев короля Филиппа Тарентского и Иоанна Дураццо, две за наследника престола Карла Калабрийского, по одной за сестру Роберта Беатрису, его племянника Карла Ахайского и его тётю Елизавету Венгерскую, а последняя проповедь была произнесена на похоронах самого Роберта[399].

Распространение концепции «священно крови» во время царствования Роберта вскоре нашло отклик и при других королевских дворах Европы. Если Анжуйский дом был «первым, кто сделал понятие династической святости краеугольным камнем сакральной легитимации своей династии», то он лишь немного опередил своих французских и венгерских родственников. Эти три королевские династии, похоже, подражали и вдохновлялись примером друг друга, превратившись в своего рода триумвират династического самовозвеличивания. Во Франции концепция франко-анжуйской «священной крови» была использована в 1370-х годах в процессе канонизации Карла де Блуа, когда была подчеркнуты как его родство с королевским домом Франции, «многие из членов которого почитаются как святые», так и почитание принцем Святого Людовика Анжуйского[400]. Венгерская династия также следовала неаполитанской традиции поминальных проповедей[401]. В ​​конце 1330-х годов венгры также заказали в мастерской Тино да Камаино гробницу для блаженной принцессы Маргариты Венгерской[402]. В те же десятилетия, как в окружении Роберта, так и в окружении его племянника, короля Карла Роберта Венгерского, создавались часословы посвященные династическим святым[403]. В конце XIV века, эти и другие формы пропаганды своей династии, и в частности продвижение концепции «священной крови», распространились по всей Центральной Европе и были приняты династиями Пястов, Пржемысловичей и Люксембургов[404].

В итоге, значение благочестивой деятельности Роберта заключается не в её уклоне в ересь (ибо еретической она не была), а в творческих усилиях короны по достижению классической цели всех правящих домов — легитимности. Король и двор представляли деликатный вопрос вассальной зависимости от Церкви, как сакральный и происходящий из "священной крови" рода. Они, чтобы вдохновить подданных на преданность королевству и его правителю, с разной степенью успеха, продвигали различные культы святых, а также сам Анжуйский дом, как особо любимый Христом и Церковью, несущий любовь своему народу и заслуживающий его ответной любви. Провал некоторых пропагандистских инициатив побудил королевский двор лишь удвоить свои усилия. Безусловно, вызовы королевскому статусу Роберта только стимулировали распространение благочестивой пропаганды, поскольку его «презренная» вассальная зависимость от Церкви, низложение, объявленное двумя императорами, а также постоянная угроза со стороны Арагонской династии владевшей Сицилией, поставили под сомнение легитимность «узурпаторской» династии, лишь недавно воцарившейся в королевстве. В соотношении политического давления и королевской пропаганды, а также в экспериментировании двора с различными вариантами публицистики можно увидеть процесс формирования образа самого короля и его династии. Усилия двора в этом направлении не остались незамеченными, более того, они способствовали расцвету подобных инициатив в родственных европейских династиях, проливая свет на те модели взаимного влияния, которые способствовали распространению идей из одного региона в другой. Подданным и союзникам Роберта, пропаганда успешно внушала преданность короне, а в случае с папством, помогла сохранять согласие, подвергавшееся испытанию из-за временной нерешительности короля. И если, как показывают некоторые свидетельства, низшие слои общества Южной Италии были слабо восприимчивы к чарам этой пропаганды, то Роберт был готов предложить им другую королевскую добродетель, возможно, более для них значимую — справедливое правосудие.